Прекрасное разрушение

Жёлтый дымчатый свет давил на закрытые опухшие веки, словно солнце неподвижным диском болталось прямо под потолком. Где-то рядом, но при этом вдалеке, бродили звуки, журчащие и бренчащие. Они вкручивались в уши, разнося по всей голове, от лба до затылка, непосильную сковывающую тяжесть. Иногда всё затихало, но потом волной накатывало заново. Мышцы казались разбитыми, вялыми и рыхлыми, будто тело набито соломой или тряпками. Лишь на кончиках пальцев пульсировало тёплое приглушённое покалывание, которое и являлось для Мэрилин стойким поводом думать, что она всё-таки смогла пережить ночь. Когда в груди задрожало то, что осталось от сердца, девушка решилась приподнять веки, чтобы окончательно отмести мысли о смерти. Глаза были засыпаны битым стеклом. Секунды хватило, чтобы сотни осколков вонзились в белки и со стремительной скоростью продрались до мозга. Мэрилин снова погрузилась в темноту, но тело получило первый сигнал и начало постепенно пробуждаться. Даже, если оно было ещё не готово. Что-то воздействовало на него, что-то постороннее помогало сердцу завестись и разогнать кровь по каждой клеточке, вопреки усталости и боли. По рукам побежала колючая вибрация, как, если бы сотни тонких иголок вонзались в вены изнутри. Хотелось уснуть, пропасть в тихой темноте и лишиться всякой чувствительности. Не ощущать света, тепла, острых пружин, что впивались в спину и душного маслянистого запаха, который нагло заползал в нос. Но сон пропал, оставив после себя тошнотворный грязный налёт на стенках черепа. Мэрилин приоткрыла один глаз. Затем второй. В уголках выступили слёзы, желая унять жжение. Повернув закаменевшую шею, сквозь мутную плёнку девушка увидела то, благодаря чему её сердце ещё билось. Прозрачный животворящий раствор из колбы стекал по резиновому шлангу и выливался прямо в кровь с помощью длинной иглы, что торчала из вены. Не дав телу привыкнуть к жизни, Мэрилин резко протянула руку, выдернула иглу и отбросила её в сторону. Тело отплатило мгновенно, сковав голову девушки острым тугим обручем. Но она не остановилась. Локти согнулись, принимая на себя часть веса, ноги нащупали холодный деревянный пол. Спина оторвалась от матраса, потом бёдра и руки. Мэрилин выпрямилась, но стоило ей сделать шаг, как глаза облепили чёрные мушки, а жгучая боль ударила под колено. — Тебе нельзя встав... — Блять! — свой же крик швырнул её вниз, придавливая к полу, — Какого чёрта ты делаешь? У меня...у меня чуть сердце не остановилось Пол, который последние пару часов находился на кухне, в нескольких метрах от её матраса, не мог поверить, что она не слышала, как он шумел, пока готовил еду, — Я не хотел тебя напугать. — Почему ты здесь? — прижимая ладонь к грудной клетке, спросила она, — Ты же должен быть в суде. — Попросил отгул, — он смотрел ей в глаза, пытаясь понять, что творится за ними, — Как ты себя чувствуешь? Хочешь воды? Сглотнув, Мэрилин расставила руки по бокам, — Я хочу в туалет, — она толкала себя от пола, но колено сопротивлялось, а залитые цементом суставы не разгибались. — Давай я... — Не трогай, — послышался хруст, — Я сама. Для поддержания равновесия, девушке приходилось держать в руках невидимую палку, будто она шла по тонкому неустойчивому канату. Мышцы потряхивало, в любой момент их могла сразить судорога, но Мэрилин считала своим долгом доползти до ванной комнаты без посторонней помощи. Закрыв за собой дверь, она навалилась на раковину, цепляясь за холодные борта. Пальцы повернули вентиль, вода зажурчала в трубах, но из крана литься не торопилась, — Чтоб тебя, — фыркнула девушка, — Кусок дерьма, — слабый удар и скудное ругательство заставили воду зашипеть и мутной ледяной струёй коснуться руки Мэрилин. Она промыла рот, гоняя воду из одной щеки к другой, чтобы избавиться от кислого налёта. Затем вода обдала лицо, смывая плотный слой липкого солёного пота. Дышать сразу легче, появилось ощущение свежести и чистоты. Но до тех пор, пока Мэрилин не бросила взгляд на ладонь, что была перевязана тугим белым бинтом. Воспоминание было живым и ярким, но оторванным, словно это произошло с кем-то другим. Мэрилин ругала себя за то, что не дожала и чуть-чуть не допила до того состояния, чтобы напрочь забыть об этом, но напилась до состояния, когда она не смогла совладать с ножом и случайно поранила себя. Случайно. Конечно, случайно. Мэрилин помнила. Помнила, что она держала нож на случай, если старуха захочет причинить ей вред, но кривые руки не справились и по нелепости порезали саму Мэрилин. (Именно так. Другого варианта и быть не может.) Чей-то взгляд стрелял в лоб. Мэрилин подняла глаза, замирая перед зеркалом, откуда на неё смотрело знакомое лицо. Бледное, помятое, но всё ещё знакомое. Она узнала себя. Конечно узнала. Это были её красные глаза, её серые опухшие веки, её губы, её нос и её шея... — Всё хорошо? — в дверь раздался стук, — Тебе нужна помощь? — Нет, я сейчас выйду. Откинув голову, Мэрилин коснулась покрасневшей обожжённой кожи, на которой от подбородка до ключиц рассыпались тёмные зудящие точки. Указательный палец медленно скользил по полотну сыпи, пока не дрогнул, коснувшись бордовых кругловатых отметин в виде губ. Мэрилин помнила, чьи это губы. Помнила, кто снова распускал свои руки, кто прижимал её к кровати и кто со всей жадностью впивался в её шею. (А мужу своему рассказать не хочешь?) На лице скривилась улыбка, но в этой улыбке не было ничего радостного. Должно быть, Пол не обратил внимания на засосы, решив, что они тоже являются частью ожога. Мэрилин с облегчением выдохнула, прикрыв шею волосами. Однако, какой-то её части стало гадко от осознания того, что этот недоумок не смог лишнюю секунду подумать и догадаться до такой элементарной правды. Вернувшись в комнату, желудок издал протяжный громкий вопль, напоминая о том, что он больше не может сжирать сам себя. Мэрилин не чувствовала голода, пока не увидела на столе еду, испускающую белый пар и сочный аромат. — Покушаешь? — мягко спросил мужчина, — Или хочешь дальше спать? — Ага. Она поковыляла в сторону стола, изо всех сил скрывая хромоту и стараясь не шататься. Упав на стул, Мэрилин схватила вилку, чувствуя, как рот наполняется слюной. Глаза бегали от тарелки к тарелке, не зная, с чего начать. Давно в их доме не готовился именно такой набор блюд, последний раз был два года назад, когда Мэрилин последний раз переживала похмелье. — Приятного... — Пол растерялся, не ожидая, что девушка с таким зверским рвением приступит к еде, — Приятного аппетита. Она не ответила, рот был занят едой, которую она проглатывала, даже не успев как следует прожевать. Рука работала быстро, только поспевая закидывать новую порцию. Пол уселся напротив, но прикасаться к трапезе не торопился, хотел, чтобы сначала наелась Мэрилин. — Вкусно? Девушка кивнула, — Неплохо. Мужчина притянул к себе чашку чая, не спуская глаз с Мэрилин. Подобные моменты были редкостью, когда они оба дома, сидят за одним столом и могут вместе насладиться завтраком. Пол ценил каждую секунду, запоминал каждую деталь, чтобы потом запечатать в своей голове и спрятать, как можно дальше, чтобы никто, особенно Мэрилин, не разрушил их. — Я пополнил твой запас лекарств, — произнёс он, желая скрасить настроение девушки, — Вещи в стирке, тот жуткий костюм тоже, не знаю, нужен ли он тебе, но потом сама разберёшься. С рукой ничего страшного, порез не глубокий, швы не потребуются. Шея тоже должна прийти в норму через пару дней, сегодня вечером ещё обработаю, — Мэрилин не отрывала взгляд от тарелки, ожидая, когда же эта словесная диарея закончится, — И ещё, смотри, теперь у тебя новая трость, металлическая, с ней должно быть удобнее. (Попробуешь сломать?) Губы онемели, но Мэрилин заставила себя выдавить улыбку, — Да, хорошо, но, думаю, я смогу обойтись без неё, — она закинула в рот кусочек еды, игнорируя издевательский взгляд холодной блестящий палки, что стояла в углу, — Пора отвыкать от неё и учиться ходить без посторонней помощи. — А вдруг судорога... — Они почти прошли, — настаивала Мэрилин, — Помощь мне не нужна, — пальцы скользнули по губам, вытирая остатки масла, — Передай хлеб. Тарелка со свежим пушистым хлебом пронеслась над столом. Пол не рассчитывал на такую роскошь, как благодарность, он надеялся, что она хотя бы ради приличия или из чувства вины примет то, что сделал. Но на её лице не было ни намёка на сожаление. Его пальцы сжались, а нога нервно задёргалась под столом, будто он очень сильно хотел что-то сказать, но боялся потому, что знал, столь редкий и без того хрупкий момент окончательно разрушится. Оставив чашку, он сложил ладони в замок и чуть придвинулся вперёд, набирая в лёгкие воздух. — Я не злюсь на тебя, Мэри, — услышав самую ненавистную форму своего имени, она не смогла дальше жевать, боясь, что вся еда полезет обратно, — Доктора предупреждали нас, что срывы неизбежны и, учитывая, что за два года ты сорвалась всего один раз, можно сказать, что всё хорошо, — когда она подняла на него взгляд, голос Пола дрогнул, — Мы должны сделать выводы, предпринять всё, чтобы этого не повторилось и жить дальше. Мэрилин знала этот тон. Успокаивающий и нравоучительный, на грани слезливой истерики. Он не злился и не высказывал обиды, но каждым словом он хотел уколоть её, пробудить совесть и лишний раз потешить чувство собственной важности. Обычно, его провокации работали в обратную сторону, вызывая у Мэрилин лишь отвращение и желание убежать. Так произошло и на этот раз, но девушка решила подыграть, чтобы поскорее закончить разговор, — Ладно. Пол улыбнулся, пытаясь внушить себе, что этого достаточно, что для полного спокойствия ему хватит скудного, сказанного без всякой искренности, слова, но стоило вспомнить секунду вчерашней ночи, как он продолжил, — Когда тебе будет удобно посетить врача? — Я же сказала, с моей ногой всё в порядке. — Нет, — мужчина замер, чувствуя, как под ним трещит тонкий лёд, на который он поспел ступить, — Другого врача. (Что заставило вас начать употреблять? После смерти сына? Какая жалость, примите мои соболезнования. Когда вы напились первый раз? Что вы при этом чувствовали? Что именно и как часто вы пили? Таким образом вы хотели уйти от реальности, хотели забыться, вы устали?) — Давай посидим в тишине, я не хочу сейчас об этом говорить, — усмехнулась она, — Я вообще не хочу говорить. Но тишина продлилась несколько секунд, — Дня через три, как раз после твоей комиссии можем сходить. Мэрилин облизнула губы, сжимая вилку до дрожи в пальцах, — Я никуда не пойду, — мимолётные слова о комиссии волновали девушку в последнюю очередь, — Один раз, я выпила всего один раз. И, поверь, больше я пить не буду. Всё. Тема закрыта, ладно? — Я уже это слышал, — Пол опустил взгляд, чтобы не видеть выражения на лице Мэрилин, — Знаешь, я готов закрыть глаза на то, что ты двое суток не ночевала дома и всё это время проводила с другим мужчиной, готов даже наплевать на этот проклятый алкоголь, но вот это, — на столе появилась двухсотграммовая бутылочка с белым осадком на дне, — Мы оба знаем, что это такое и к чему это приводит. — Рылся в моих вещах, значит? — Твоя ошибка, раньше ты была более предусмотрительной и всегда избавлялась от всех следов, — фыркнул он, — Сначала это, потом портвейн, а потом... Мэрилин не могла больше терпеть. Она разжала пальцы и со всей злостью швырнула вилку в тарелку, — Что потом? — звон фарфора причинял ей физическую боль, но слова мужчины были больнее, — Давай, скажи, что потом? Я хочу услышать это. Давай. Пол готов был отступить, забрать все слова назад, — Прошу тебя... — Нет, блять, ты откроешь свой рот и, глядя мне прямо в глаза, скажешь, что будет потом, — губы посинели от напряжения, — Давай, мокни меня носом в дерьмо, скажи, какая я эгоистка и как я заставляю тебе страдать. Вперёд, давай, ты же так любишь это делать. — Успокойся. — Не надо меня успокаивать, — подскочила она, разгибая деревянные колени, — В чём твоя проблема? Почему так сложно просто быть рядом и молча поддерживать меня? Но нет, тебе нужно обязательно вытрахать мне весь мозг, в таком случае не стоит удивляться, что я сорвалась. — Так в этом я виноват? Уронив стул, Мэрилин быстром шагом направилась в ванную, не чувствуя ни боли в колене, ни назревающей судороги в мышцах. Пол сидел за столом, взглядом раздирая пустоту, что образовалась на месте девушки. Она всегда оставляла после себя пустоту, умело выжигая всё то хорошее, что он из последних надежд хранил внутри себя. — Где моя форма? Он поднял голову, хмуря брови, — Куда ты собралась? Вспомнив, что свой комплект формы она оставила в комиссионке, Мэрилин метнулась к шкафу, где должен лежать запасной. Пол до последнего надеялся, что её порыв стихнет так же внезапно, как и появился, но Мэрилин считала своим долгом проявлять целеустремлённость и упрямство там, где этого не требовалось. — Что ты делаешь? — он схватил девушку за руку, не давая ей натянуть брюки, — Я никуда тебя не пущу или ты хочешь, чтобы весь департамент узнал о твоём срыве, а потом настучал комиссии? — Плевать мне на твою комиссию, — Мэрилин отчаянно вырывала руку, чувствуя, как кожа запястья натягивается, — Даже, если и так, пусть меня лучше отстранят, чем я проведу здесь ещё хотя бы минуту. Не желая причинять ей боль, Пол сам разжал пальцы и отпустил её, — Ладно, прости меня, прости за всё, что я сказал, только прошу, не уходи. Мэрилин повернулась к нему спиной, судорожно застёгивая пуговицы на мятой рубашке. Она всё понимала, понимала, что поступает неправильно и подло. Понимала, что не стоит никуда идти, не нужно злиться и кричать. Понимала, что это она должна просить прощение. Понимала, что должна сказать ему спасибо за то, что он не выставил её из дома, помыл, переодел, поставил капельницу, избавляя её от самой невыносимой части похмелья. Понимала, что ей нужна помощь. Но признаться в этом было хуже самой жестокой и медленной смерти. — Зачем ты так поступаешь? — Сам сказал, надо жить дальше, — набросив на шею галстук, Мэрилин схватила ключи от своего кабинета, жетон и кошелёк, — Давай будем жить дальше. У меня полно работы, я пойду, покопаюсь в бумажках, а ты попробуй для разнообразия хотя бы на один день перестать себя жалеть, — она не удержалась и погладила его по плечу, не вкладывая в свой жест ни грамма нежности, — Но, если не получится, там в ванной кран опять сломался, можешь починить. Пол сглотнул. Сглотнул самую горькую и ядовитую отраву, какую она только могла засунуть ему в рот, — Если ты сейчас уйдёшь... Дверь хлопнула, прерывая мужчину самым наглым и унизительным образом. Но ударить дверь было недостаточно, Мэрилин хотела ударить небо, чтобы с него свалилось яркое горячее солнце, освобождая пространство холодным белым звёздам. Она знала, что могло унять её ярость, всего один глоток и всё бы прояснилось. Один глоток нельзя считать срывом, наоборот она бы успокоилась и почувствовала себя лучше. Один глоток и всё, ни больше, ни меньше, а потом обратно к трезвости. (Не туда, Мэрилин. Там кабак. Твой департамент в другой стороне.) Резко развернувшись на месте, словно так и было задумано, Мэрилин побрела по дороге. В голове стучала ноющая глухая боль, которая под лучами солнца кипела и жгучими каплями растекалась по остальному телу. По обожжённой шее струился пот, раздражая и без того зудящую сыпь. Больное колено совсем не хотело расхаживаться, оно хрустело и отдавало уколом боли в позвоночник при каждом шаге. Но Мэрилин оставалась верна своим словам, она больше не притронется к трости. Заострённая крыша полицейского департамента мерцала в поле зрения. Мэрилин опустила на себя взгляд. Внешний вид было уже не спасти. Она попыталась разгладить рубашку, но складок было так много, словно они уже стали неотъемлемой частью ткани. Некоторые пуговицы были застёгнуты криво. Пришлось исправлять, не забывая про воротник, который должен был скрыть сыпь на шее. Мэрилин перевязала ещё и галстук, но узел всё равно вышел слишком слабым и небрежным. Что творилось на голове она и малейшего представления не имела, но на всякий случай пригладила волосы, раскидывая их по плечам. — Добрый день, детектив. Мэрилин вздрогнула при виде дежурного сержанта, вовремя успев понять, что надо бы отвернуть лицо, — Добрый. Сержант нахмурено, но без подозрений окинул её взглядом, — Офицер сказал, вы приболели. — Ну да, — слова, пропитанные тухлым перегаром, летели в сторону, ударяясь о пустоту, — Нога совсем барахлит, вот, как раз иду в лазарет, — она не хотела задерживаться на проходной, боясь встретить кого-нибудь ещё, — Если что, можете считать, что меня тут нет. — Там для вас... Мэрилин уже ничего не слышала. Она неслась по коридору, мечтая, как можно скорее оказаться в своём тесном отдалённом убежище и закрыться там от всего мира. Кабинет находился в самом конце первого этажа, где раньше была кладовая. Там всегда было тихо, никто там не шатался, никакие звуки не могли протиснуться сквозь стены, ни голоса, ни шаги. Она повернула за угол и, увидев знакомую одинокую дверь, замерла, словно заблудилась или что-то перепутала. Но нет, это была её дверь и её фамилия на табличке. Только вот из ящика для почты торчали не письма и не десятки папок с документами. Из железного кармашка, прикрученного к стене, торчали цветы. Мелкие фиолетовые лепестки пропитали своим запахом весь коридор. ("Давай останемся здесь.") Мэрилин сама не заметила, как на губах расцвела улыбка. Она знала только одного человека, который мог бы подарить её любимую сирень. Сначала украсть, а потом подарить. Щёки обдало жаром, когда девушка достала веточки из ящика и неуверенно, почти боязливо прижала к груди. Она больше не страдала от похмелья и ссора с мужем её не тревожила, да и все остальные проблемы перестали иметь какое-либо значение. ("Сбежим. Уедем в другой город, без разницы, я не хочу обратно домой. Ты-моя судьба, ты для меня такой, какой ты есть, ты-моё счастье, вот, что ты для меня...") Одним букетом сюрпризы не ограничивались. Не сразу, но Мэрилин заметила, что между веточек была вложена записка, на которой ровным стройным почерком было написано её имя. Она прикоснулась к ней, чувствуя, как пальцы трясутся, а дыхание становится рваным и беспорядочным. Глаза закрылись, парализующий холодный страх, вдруг накинувшийся на неё, не давал полноценно взять записку и развернуть её. — А я думаю, откуда вонь? Сдох что ли кто в изоляторе? — голос Офицера раздался за спиной, заставляя Мэрилин прижать букет ближе к себе и сделать всё, чтобы он его не увидел, — Оказывается, нет, это всего лишь детектив Берковиц решила порадовать всех своим визитом, — его шаги подступали к двери, — Как твой одеколон называется? "Беспробудная двухдневная пьянка"? — Необязательно так шуметь. — Прости, я специально, — улыбнулся он, испытывая невыносимую слабость перед собственными шутками, — Впустишь? Мэрилин молча вставила ключ и прижалась к двери, чтобы мужчина не увидел цветы, что она скрывала около живота. Переступив порог, она кинулась к столу и быстро сунула руку в один из ящиков. Она очень надеялась, что Офицер ничего не заметил и в её адрес не последует уточняющих вопросов. — Так и чего тебе дома не сидится? — в руках мужчины щёлкнула зажигалка, — Приспичило работой заняться? Мэрилин бросила заранее уставший и замученный взгляд на печатную машинку, на клавишах которой скопился толстый слой пыли и на столбы документов, ожидающих её рассмотрения, — Может быть. — Понятно, — усмехнулся Офицер, падая на стул, — Муженёк пилит? — она не ответила, но всё стало ясно, когда Мэрилин не сдержалась и раздражённо закатила глаза, — А чего ты ожидала? Если хочешь на кого-то злиться, то злись на саму себя. — Я и так злюсь, — в пол голоса обронила она, — Хоть вы не начинайте — Хватило же, блять, мозгов надраться и шляться по всяким притонам, никого не предупредив, — Мэрилин, прикусив щёки, присела на своё кресло, — Ладно ты, неудивительно, но, как на это подбился капитан, я не понимаю. (Я хочу дарить тебе свою нежность, ты разделяешь моё одиночество, ты-моя мечта, которая стала явью, вот, что ты для меня... Небеса, только небеса могут забрать тебя у меня, ведь я буду дурой, если бы добровольно покинула тебя, дорогой, но я никогда не буду дурой. Ты-моя судьба, ты разделяешь мои мечты, для меня ты больше, чем жизнь, вот, что ты для меня...) Лицо её совсем сникло. Девушка опустила голову, готовя себя к очередному залпу обвинений и упоминаний всего самого плохого, чего она успела натворить за всю свою жизнь. Раз своей участи не избежать, придётся смириться. Но Офицер внезапно открылся с той стороны, с которой Мэрилин сталкивалась всего пару раз. — На, вот, пожуй конфетку, — зажав сигарету между зубов, Офицер достал конфету, сразу развернул её и положил перед девушкой, — Хоть пасть проветри. — Спасибо. — Я отстану от тебя, только пообещай, что больше не будешь творить хуйню, — голос его звучал мягче обычного, но не терял свойственной ему строгости, — Хотя бы эти два дня. Если ты провалишься, тебя отстранят, на этот раз навсегда, и всё, что мы делали, всё, что ты делала, окажется бессмысленным. Мэрилин смотрела на жёлтый сахарный леденец, видя в нём больше, чем было на самом деле. По крайней мере для неё. Она не могла знать, что подразумевал Офицер. Пошутить по поводу перегара? Просто угостить потому, что в кармане лишняя конфета завалялась? Или таким образом он хотел сказать, что ещё не всё потеряно, хотел показать, что она всё ещё детектив и он всё ещё в неё верит. — Обещаю, — ответила она, положив конфету на язык, — Даю слово, что больше никакой хуйни и никакой выпивки. — Славно. Да, он верил ей, но Мэрилин не была уверена верит ли она сама себе. Данное слово сквозило обманом, вынужденным притворством, которого она сама не осознавала, но вера в который давала ей сил на ближайшие сорок восемь часов. Может, она притворится так правдоподобно, что и забудет о том, что притворялась. Обман станет правдой, притворство превратится в искренность. (Я хочу дарить тебе свою нежность, ты разделяешь моё одиночество, ты-моя мечта, которая стала явью, вот, что ты для меня...) — Раз ты здесь, может займёшься бумажками, — Офицер вскинул брови, указывая на заваленный стол, — Да, это нудно и долго, но придётся, пока я выполняю остальную твою работу, — Мэрилин вдруг нахмурилась, — Я жду рапорт о твоих невероятных приключениях, только без подробностей о том, как ты вливала в себя всё, что льётся. Коротко и по делу. И без упоминаний капитана разведчиков. Девушка уставилась на Офицера, взглядом заставляя его сидеть на месте, хотя тот и не собирался никуда уходить, — Постойте. Какого чёрта вы говорите про какие-то бумажки и рапорты, но ни слова не сказали, про ублюдка, которого мы поймали? — Ну да, — протянул он, — Рад, что ты спросила, — голос сменился шёпотом, — Очень вовремя. — Что там с ним? — работа всегда была для Мэрилин верным способом отвлечься и от похмелья и от неожиданных букетов, подброшенных под дверь, — Обыскали дом? Допросили? Только сейчас прикончив сигарету, Офицер не дал себе перерыва и сразу закурил следующую, — Да, почти всё сделано, но. — Но? Он замолчал. Большой и указательный пальцы сжимали сигарету по центру, губы припали к фильтру, лёгкие сжались, вбирая в себя столько дыма, сколько могло уместиться. Затяжка долгая и тревожная разом уничтожила четверть табака, превратив его в белое облако, что воспарило над столом. — Как бы тебе это сообщить, — натянуто произнёс он, поджимая опалённые губы, — Ты особо не нервничай, точного решения у нас ещё нет. (Я хочу дарить тебе свою нежность, ты разделяешь моё одиночество, ты-моя мечта, которая стала явью, вот, что ты для меня... Небеса, только небеса могут забрать тебя у меня, ведь я буду дурой, если бы добровольно покинула тебя, дорогой, но я никогда не буду дурой. Ты-моя судьба, ты разделяешь мои мечты, для меня ты больше, чем жизнь, вот, что ты для меня...) — Только не говорите, что... — Он невиновен. Мэрилин хотела плакать, хотела смеяться, стучаться головой об стену, она готова была подорваться с места и скинуть все документы со стола или швырнуть кресло в окно, — Нет, этого не может быть, вы что-то упустили, — голова моталась в стороны, словно вместо шеи была пружина, — Он крупный, сильный, постоянно ходил в бордель, где работали убитые девушки, одна из которых отвергла его и чей труп он хранил у себя в комнате, — ладони обхватили щёки, — Всё сходится, он... — Этот парень больной, — выпалил Офицер. — Конечно, больной, — усмехнулась девушка, — И мамаша его больная. Здоровые люди не выкапывают мёртвые тела и не хранят их у себя под кроватью, здоровые люди не закрывают на это глаза и не подкладывают под дверь одеяло, чтобы, как можно дольше сохранять весь этот пиздец в тайне. (Я хочу дарить тебе свою нежность, ты разделяешь моё одиночество, ты-моя мечта, которая стала явью, вот, что ты для меня...) — Мы хотели взять образцы почерка, чтобы сравнить с оставленными записками, но парень даже имя своё написать не смог. Он не умеет ни писать, ни читать, не умеет определять время по часам и даже не знает, сколько ему лет, — Офицер пропустил момент, когда вторая по счёту сигарета плавно сменилась уже третьей, — У него бы мозгов не хватило кого-то убить, а уж тем более инсценировать самоубийство. — И что дальше? — Мэрилин отрицала бесполезность всех своих действий, она отказывалась мириться с фактом того, что допустила ошибку, — Его просто отпустят? — На днях приедет врач из дурдома, где он состоит на учёте, и осмотрит его. Всего глоток. Один чёртов глоток. Вина, спирта, рома, одеколона, чего угодно, лишь бы придавить и растворить липкий смрадный комок, который продирался по пищеводу к горлу. Всего один глоток и она сама осмотрит пациента, научит его и писать, и читать, и говорить правду. — Это же ненормально, — язык увлажнил губы, но уже через секунду пальцы забрали влагу на себя, — Пусть в этот раз он никого не убил, но, если его выпустят, он убьёт. Рано или поздно он убьёт. Не докурив сигарету, Офицер затушил её о подошву своего ботинка и до лучших времён засунул обратно в пачку, — Свою часть работы мы выполнили, остальное решать врачам и суду. (Ты-моя судьба, ты разделяешь мои мечты, для меня ты больше, чем жизнь, вот, что ты для меня...) — Не забивай себе этим голову, есть более серьёзные вещи в данный момент, — ножки стула шаркнули по деревянному полу, — Точно хочешь остаться здесь? Мэрилин кивнула, упираясь острыми локтями в стол. Голова уже была забита сотней вопросов. Что же она скажет Леви? Он ведь предупреждал, он пытался вразумить её и указать на несостоятельность плана ещё в самом его начале. А она не слушала, даже на секунду в её мыслях не промелькнула возможность провала. — Тогда сиди, — заключил мужчина, — Вечером я отвезу тебя домой. Ржавые петли уныло скрипнули, дверь захлопнулась, тяжёлые шаги начали медленно растворяться в глубине коридора. Мэрилин не двигалась. Один только вид огромной бумажной кипы зарождал в ней желание пойти и добровольно написать заявление об отставке, не дожидаясь позорной комиссии. А потом обязательно выпить, чтобы закрепить доводы о собственной никчёмности, но уже со спокойной совестью. Когда кабинет погрузился в кромешную тишину, в которой отдалённо звучало лишь хриплое дыхание Мэрилин, она выдвинула ящик, где всё это время прятались цветы. Вставать не хотелось, но, если оставить сирень так, то лепестки быстро завянут и усохнут, а девушке всё же хотелось сохранить единственную хорошую вещь, которая случилась с ней в столь поганый день. В стенном шкафу на противоположной стороне кабинет продолжал храниться некоторый не выкинутый хлам. Отыскать вазу она даже не надеялась, для такого скромного букета подойдёт банка или хотя бы стакан, но пока на глаза Мэрилин попадались только старые печатные машинки, железные вёдра и дырявые чайники. Она почти отчаялась и морально готовила себя к тому, что придётся выйти из кабинета и подыскать подходящий сосуд в другом месте, но в последний момент взгляд зацепился за тёмную пыльную бутылку, что валялась в самом углу. На дне покоилась паутина и запутавшийся в ней скрюченный мёртвый паук. Мэрилин прошла в туалет и наполнила бутылку холодной проточной водой. Промывать пришлось несколько раз, чтобы избавиться от всей налипшей грязи и сухих остатков прежнего жителя. Наконец, чистая вода наполнила чистую бутылку. Мэрилин вернулась к столу и поставила её подальше от края и поближе к себе. Тёмное стекло поглощало солнечный свет, отбрасывая на деревянную поверхность танцующие блики. Горлышко было узковатым, но Мэрилин смогла всунуть в него три тонкие веточки. Она не удержалась и наклонилась вперёд, зарываясь носом в нежные шелковистые лепестки. Запах резкий, но не навязчивый, постепенно он раскрывался во что-то более умиротворяющее и прозрачное. Леви угадал момент. Если бы не эти цветы, она бы уже ставила подпись на своём заявлении или допивала вторую бутылку вина. Да, Мэрилин потерпела неудачу, но она вдруг перестала стыдиться или бояться того, что Леви обвинит её или разочаруется. Внутри стало спокойно, словно он рядом с ней, как всегда стоит за спиной, готовый в любой момент дотронуться до её плеча или поймать, если она будет падать. Но всё же Мэрилин испытывала лёгкое беспокойство перед запиской. Цветы можно трактовать, как угодно, но слова сужают рамки и тут придётся постараться, чтобы убедить себя в чём-либо.

«Для Мэрилин»

Вытолкнув из лёгких весь воздух, девушка притянула записку, всматриваясь в своё имя. Она вдруг словила себя на мысли, что не помнит, как выглядит почерк Леви. Но стройные, старательно выведенные буквы ассоциировались с ним, вполне вероятно, что он не с первого раза это написал, а потратил несколько листочков бумаги, чтобы добиться совершенства. Наконец, она отогнула верхнюю часть. Дыхание остановилось, тело замерло, только глаза бегали по одной и единственной строчки, перечитывая её снова и снова, будто не веря тому, что они видели. После десятого прочтения, уголки губ дёрнулись, складываясь в улыбку. Мэрилин прижала записку к груди, но уже через секунду не выдержала и снова посмотрела на бумагу. На этот раз она не читала, а растянуто и громко пропела слова в своей голове под томные ноты старого пианино из борделя.

«Ты-моя судьба, ты-моя мечта, ты-моя жизнь.»