Глава первая.
30 апреля 2026 г., 00:06
Когда-то Гарри Джеймс Поттер действительно верил, что любому злу можно дать шанс на исправление. Однако жизнь доходчиво дала понять абсурдность этого умозаключения в его юные двадцать лет. До этого времени его жизнь, хотя бы отчасти, и вправду была прекрасна. Жаль только, он этого не ценил. Всему действительно важному цена выставляется лишь после потери.
Видимо, и вправду практически каждому человеку необходимо выяснить данную истину, лишь потерявши что-то своё.
Для него эта потеря оказалась невосполнима.
***
Рим был сердцем мира, а его сердце билось в такт ударам молотов в кузницах, крикам торговцев на форуме и рёву толпы на арене Колизея. Для юного Гарри Поттера, сына благородного патриция Джеймса Поттера, Рим был домом, полным солнечного света, запаха роз из материнского сада и тихих бесед о чести и справедливости. Семья Поттеров была одной из самых уважаемых в городе. Они владели обширными землями и виллами, но их истинное богатство заключалось не в сестерциях. Джеймс и Лили Поттеры верили в то, что каждый человек, рождённый под солнцем, заслуживает свободы. Они часто посещали невольничьи рынки не для того, чтобы пополнить ряды своей прислуги, а чтобы выкупать рабов, даруя им вольную. Для многих это было чудачеством, для других — оскорблением устоев. Для Гарри это было единственно правильным порядком вещей. Он помнил слёзы радости на лице фракийской женщины, которой его мать вручила документы об освобождении, и крепкое рукопожатие отца, когда тот давал бывшему рабу-каменщику его первую плату за честный труд. Всё рухнуло в одну холодную осеннюю ночь, когда Гарри было десять. Он спал в своей комнате, когда его разбудили громкие крики. Не те радостные крики, что раздавались во время праздников, а полные ужаса и боли. Он слышал голос отца, пытавшегося урезонить кого-то, мольбы матери, а затем — звук, который будет преследовать его в кошмарах до конца дней. Звук рассекаемой плоти и глухой удар тела о мраморный пол. Когда стража наконец прибыла со своих постов, было уже поздно. Маленький Гарри, найденный на пороге покоев своих родителей, увидел лишь багровые лужи на белом мраморе атриума и два тела, которые были живы ещё несколько минут назад. Убийцы и след простыл. Ничего не было украдено, кроме двух жизней и детского счастья. Следствие, которое вёл префект Альбус Дамблдор, зашло в тупик. Было много версий: месть работорговцев, чьему бизнесу мешали Поттеры; политические враги, завидовавшие их влиянию; или просто жестокое, бессмысленное убийство. Но доказательств не было. Ни единой зацепки. Десять лет прошли как в тумане, пропитанном ядом. Гарри, воспитанный своим крёстным, бывшим легионером Сириусом Блэком, вырос из испуганного мальчика в сильного, одержимого юношу. Мягкость, унаследованная от матери, уступила место холодной ярости. Идеалы отца о всепрощении были сожжены в огне жажды мести. Он изучал военное дело, фехтование, стратегию, но понимал: чтобы найти убийцу, скрывающегося в тенях Рима, ему нужно нечто большее, чем просто умение держать меч. Ему нужно оружие. Идеальное оружие. И он решил создать его сам.***
Гарри, закутанный в тёмный плащ с наброшенным на голову капюшоном, проталкивался сквозь толпу. Он ненавидел это место. Оно было живым памятником всему, против чего боролись его родители. Каждый лязг цепей, каждый щелчок кнута надсмотрщика отзывался в его душе глухой болью. Но сегодня он пришёл сюда не с идеалами отца. Он пришёл с его яростью. Его взгляд скользил по выставленным на продажу людям, словно по скоту. Усталые галлы, сломленные германцы, испуганные нубийцы. Он искал не силу мышц, не опыт бывалого воина. Он искал искру. Огонь в глазах, который ещё не успели потушить ни плеть, ни отчаяние. И он нашёл его. Пыльная арена семейства Блэк выдохнула Тома Марволо Риддла в мир как сломанную вещь. Он стоял на аукционном блоке, худой, с сетью старых шрамов на спине, похожих на карту ненависти. Его чёрные глаза, острые, как сколы обсидиана, хранили пустоту до тех пор, пока их не коснулся взгляд покупателя. В этот миг они загорелись холодным, осмысленным огнём. В них не было мольбы или страха. Только презрение ко всему окружающему и несгибаемая гордыня. Но всё же Том был лишь тенью человека, измученным и сломленным. Его предыдущие хозяева обращались с ним хуже животного, оставив на его теле и душе глубокие шрамы. Дом Поттеров, известный своей светлой репутацией, долгое время считался слишком мягким для мира гладиаторов. Их арена не знала великих чемпионов, их рабы не приносили им славы. Но всё изменилось в тот день, когда Гарри — единственный наследник трагично погибших родителей — движимый мстительным порывом, выкупил Тома Риддла. Он купил его за сумму, смехотворную для гладиатора. Не из жалости — из вызова и мести. Вызова тем, кто шептался, что Поттеры слишком “мягкие” для этой игры. Мести тому, кто лишил его семьи, сломал в нём понятия мягкости и невинности. Поттер хотел создать из раба своё идеальное “оружие”, что способно уничтожить любого по мановению руки. Он видел в Томе нечто большее, чем простого сломленного раба. Он видел в нём искру, потенциал, который ждал своего часа. — Подними голову, — приказал патриций, и его голос, тихий и твёрдый, перерезал гул улицы. — Все должны видеть того, кого они будут бояться. Палец хозяина под подбородком был первым прикосновением за годы, что не стремилось причинить ему боль. Том вздрогнул, инстинкт кричал об опасности, но в этих зелёных глазах не было жестокости семьи Блэк. Была холодная, расчётливая справедливость. И странная, всепоглощающая любопытность. — Согласен ли ты пойти за мной, стать великим гладиатором и воином, каких ещё не видела арена Колизея? — после медленного кивка Тома тот продолжил, — Мне нужен личный воин, что не проиграет ни одну битву, нужна охрана в лице тебя, что будет стоять до смерти за меня и мой дом, нужен преторианец, кто не подведёт, не предаст и встанет впереди меня при любой опасности. Взамен я дам тебе кров, свою защиту, а также славу героя, который не будет покорён никем. Но это, конечно, при твоём желании и стремлении достичь поставленной мною цели. Какой будет твой ответ? “Слишком хорошо, чтобы быть правдой” — вот что ответил бы Том, но он также понимал, что это место его недостойно. Он был рождён для чего-то великого. Чего-то большего, чем вольер для раба. Эта мысль въелась в его подкорку слишком рано, несмотря на тяжёлое детство и ужасное обращение ото всех, кто ему встречался на пути. Поэтому он категорически не мог отказаться от такого щедрого подарка богов, что до этого всегда обделяли его абсолютно во всём. — Я согласен служить вам, господин. Впервые Том склонил перед кем-то свою голову. Впервые, хоть и на секунду, Том дал себе надежду, что, возможно, не все люди столь уродливы внутри, как это скрывает их приятная наружность.***
Первые недели были тяжёлыми. Том был тенью, отскакивающей от стен. Он шарахался от каждого прикосновения, от каждого слова; спал, свернувшись клубком, как раненый зверь. Прикосновение заставляло его мускулы наливаться свинцом, ожидая удара. Хозяин не бил, наоборот, тот был терпелив. Также хозяин не требовал от своего раба ничего, кроме присутствия. Он кормил его, иногда сам лечил его раны, говорил с ним тихим и ровным голосом, не ожидая ответа. Медленно, очень медленно, лёд в сердце Тома начал таять. Он начал выполнять приказы хозяина, сначала с опаской, потом с удивительной точностью. Гарри был справедливым хозяином, но он не терпел непослушания. За каждый проступок Том получал наказание, но оно никогда не было жестоким. Это были удары плетью, но не до крови, лишение еды, но не до голода. И каждый раз, после наказания, Гарри часто сам обрабатывал раны Тома, его прикосновения были осторожными и аккуратными. Том не понимал этого, но принимал. Время шло. Под руководством своего господина Том начал тренироваться. Он оказался невероятно способным. Его движения были быстрыми и точными, его ум — острым и хитрым. Он учился владеть мечом, гладиусом, пилумом и щитом. Он учился бороться, используя не только силу, но и интеллект. Вскоре Том Риддл стал самым сильным, хитрым и опасным гладиатором на арене Поттеров. — Держи меч не как орудие, — говорил Гарри, поправляя его хватку своими шершавыми пальцами, — а как продолжение гнева. Но контролируемого. Твоего. И гнев Тома, его раба, холодный и тысячеслойный, начал принимать форму. Он стал непобедим на песке, словно и на небесах, за что толпа прозвала его “Волдеморт” — Полёт Смерти. Каждую его победу Гарри встречал не ухмылкой триумфа, как другие хозяева, а кивком уважения, и этот взгляд, полный тихого восхищения, стал для Тома опаснее любого клинка. Лишь после пира, когда они оставались одни, Гарри смягчался и одаривал Тома похвалами, которые тот заслуживал: — Ты великолепен! Ты несёшь смерть на арене всем, с кем встречается твой копис или сика. Хозяин аккуратно, чуть заметно проводил рукой по тёмным локонам гладиатора, что всегда его завораживали своей мягкостью. В глазах его были хвала, одобрение и нежность, что почти что парализовали Риддла от неожиданности. Эти простые, но столь значимые слова и взгляд были для такого, как Том, слаще всех побед, что он когда-либо дарил своему хозяину. Он понимал, что эти фразы и прикосновения тянули к пропасти, но он не мог себя остановить. Он так давно мечтал о понимании, о доме, о тёплых, заботливых руках. Как теперь он их отпустит? Нет. Наоборот, он их удержит любыми допустимыми и недопустимыми способами. Ради них он будет стараться ещё сильнее, ещё упорнее, искуснее. — Возможно, однажды, ты принесёшь смерть даже мне, — с грустной улыбкой заканчивает свою фразу хозяин. “Этого никогда не произойдёт”, — поспорил Том мысленно.***
Публика полюбила его. Его скрытный, немногословный характер, его холодный взгляд, его смертоносная грация — всё это притягивало к нему внимание. Многие хотели выкупить его у патриция Поттера. Малфои, Лестрейнджи, Нотты — богатые и влиятельные семьи предлагали огромные суммы, новых гладиаторов, но Гарри каждый раз отказывался. К тому же Том Риддл приносил ему не только славу и деньги, но и зависть окружающих, триумф, а это было куда ценнее. Поттеры, наконец, доказали, что могут вырастить чемпиона. “Волдеморт” доказал, что может стать идеальным оружием. Хозяин и раб проводили вместе всё больше времени. Они тренировались, делились мыслями. Гарри рассказывал Тому о своём роде, о своём месте в этом мире, о дальнейших планах и мести неизвестному убийце с помощью Риддла. Том, в свою очередь, делился с Гарри своими наблюдениями, своими стратегиями, своими редкими, но глубокими мыслями. Они обнаружили, что у них много общего. Оба были одиноки в своём мире, оба стремились к чему-то большему, чем просто существование. Том, обычно немой как рыба, начинал говорить — тихо, отточено, о звёздах, о природе власти, о жгучей боли унижения. Гарри слушал, и в его груди что-то болезненно сдвигалось. После этих разговоров его душа отягощалась чувством вины — он сделал из своего раба человека, что должен был стать вольным и жить свободной жизнью; заставил его служить и убивать других таких же невольных людей за его идеалы мести. Затем он вспоминал своих родителей, которые не заслужили такой участи за свою справедливость, за их идеалы и его грудь снова заполнял терпеливый гнев. Прошло ещё несколько месяцев. В одну из ночей Поттер откладывал списки учёта. Лунный свет скользнул по шраму на плече раба — след от калёного железа дома Блэк. Том стоял неподвижно, как статуя, в углу спальни хозяина. Вечера за изучением трактатов по стратегии переросли в долгие беседы у камина. Риддл говорил мало, но каждое слово было отточенным клинком. Гарри давно ловил себя на мысли, что ищет его взгляд в толпе на арене, где тот побеждал с грациозной жестокостью. — Мой господин, позвольте спросить, может ли раб... чувствовать? — осторожно спросил Том, будто боясь то ли ответа, то ли сомневаясь в самом вопросе. — Чувствовать? Что именно? — озадаченно переспросил Гарри. Признаться, при своём остром уме и хитрости в бою, Том довольно часто озадачивал его подобными простыми вопросами. Казалось бы, это вопросы столь банальные, но будто задаваемые ребёнком, что только-только познаёт мир. Точно. Так и есть. Он действительно заново познавал этот мир. Жаль, что таким жестоким и болезненным способом: вначале унижения и пытки, а после — бои до смерти и на крови́. — Чувствовать... эмоции. Радость, надежду, любовь? Последнее слово было выговорено чуть тише, с придыханием, как нечто священное, бережно оберегаемое, что не хотелось потерять. — Том, тебе кто-то нравится? — внимательно смотря в глаза спросил Гарри, наблюдая за реакцией. Это может стать проблемой. Ему нужен хладнокровный, расчётливый и жестокий “Волдеморт”, а не побеждённый чувствами Том. Чуть задумавший, раб отвечает, — Я.… не знаю. Не понимаю. — Послушай, Том, ты ещё молод и в силу своей юности твои ранние... чувства разум может принять за настоящие. Спустя время всё пройдёт, я обещаю. — Гарри попытался одобряюще улыбнуться, кладя на его плечи свои руки. — Я понял вас, господин. — Потухшего взгляда глаз Тома Гарри уже не заметил. — Том, я ведь давно прошу называть меня хотя бы господином Поттером, когда мы одни, раз ты не соглашаешься на имя, — с грустной улыбкой проговорил Гарри. Если бы он мог. Даже спустя месяцы, Том не посмел бы так поступить. Он просто не имел права. И не важно, что он хотел этого больше всего на свете. Если это произойдёт, все его маски, все ограничения рухнут как латы погибших солдат на поле. Том не мог этого допустить, не мог лишиться своего... Гарри. — Вы слишком добры, господин, слишком прекрасны для этого жестокого мира, я совсем не стою этого, — с горькой, едва заметной улыбкой ответил Том. — На самом деле, Том, во мне нет ничего прекрасного, и от этого очень грустно. Гарри встал и начал готовиться ко сну. День был тяжёлым, даже изматывающим, но приятным его сделала очередная победа его гладиатора. Это давало ему силы для скорой мести, чтобы после улыбаться новому дню. — ...Ничего прекрасного? Простите мою дерзость, но мне так не кажется, господин, — с довольно серьёзным видом выдаёт Том. — Не всегда именно чувство прекрасного доказывает доброжелательность человека. Гарри на это только улыбнулся. Как Гарри порой не понимал очевидных вопросов Тома, так и Том не мог понять ответов Гарри, но это делало их общение живым, интересным. Было много пищи для размышлений. Том продолжил: — Если позволите, то вы могли бы поделиться своими переживаниями, мой господин. “Мой.” Порой Том как будто не замечал, что творит с душой хозяина и специально дразнил лестными словами, что отзывались в Гарри грустной болью. Он сомневался, отвечать ли на просьбу, но, возможно, так ему станет легче нести ношу, что изматывала его долгое время, и он не мог ни с кем ей поделиться. — Мне нравится человек, с которым у меня нет будущего, — с тяжёлым вздохом поделился Гарри своими переживаниями. — Только не говори никому, — приказал с усталостью. Как, должно быть, иронично, рассказывать это человеку, что повинен в этих греховных мыслях. Сказать, что стало легче? Отнюдь. Этот признание осталось таким же неподъёмным, горьким грузом в усталой душе, что долгое время пыталась подавить свои неправильные чувства. Чувства к своему собственному рабу. К рабу, что занял все его мысли так быстро, словно болезнь, паразитирующая с ужасающей скоростью и от которой нет спасения. Вдвойне гадким этот факт делает брак Гарри. Искра разгорелась в пламя на тренировочном дворе. Меч в руках гладиатора оживал, становясь продолжением его воли — смертоносным, изящным, непобедимым. Гарри, наблюдая, как тот в одиночку «убивает» десяток манекенов, чувствовал странный трепет — не хозяина, но соучастника. По вечерам, когда вино лилось рекой, а слова текли свободнее, стены между господином и бойцом таяли. До Тома Гарри никогда не засматривался на людей своего пола. У него есть красавица жена — урождённая принцесса семейства Уизли — Джинни. Огненная, смешная, всегда добрая, всегда заботливая, всегда озорная, но никогда не... Том. В нём не было добра, озорства, заботы, но был огонь, хоть и холодный как лёд, и применяемый лишь в бою, как была и холодная харизма, холодная красота, что заставляла смотреть и не отводить взгляд, что бы тот ни делал. “Холодное сердце — самое прекрасное”, как почему-то считал сам Гарри. Но самое желанное — всегда недоступное. Он и сам не до конца понимает, что заставило в его душе зародиться подобным чувствам. Гарри чувствовал огромную вину в сторону своей жены, своей милой Джинни, что любит его трепетной и нежной любовью, в то время как первый не знает и не понимает, что ему делать с тревожными и позорными чувствами к Тому. Может быть, когда-нибудь: спустя месяц, год, или даже больше времени у него получится подавить их, чтобы остаться честным к своей жене, что так сильно и преданно его любит, честным к самому себе, а пока что он будет стараться не проявить слабость. Не поддаваться инстинктам. Хах. Вот задача, спасти себя от себя самого. Том же стоял как вкопанный. Что-то внутри него заныло, противилось такой честности господина. Он пока что не понимал до конца что это за чувство, но оно пожирало его так же стремительно, как Гарри пожирали чувства к своему рабу. Отличие было в полюсах. У Тома — тёмный, а у Гарри — светлый. Это ему совсем не нравилось. Он привык, что его господин практически всегда рядом с ним, не считая личного времени с женой (что часто доводило Тома до необъяснимой злости) и времени для служения. “Человек, с которым у него нет будущего”? Кто это мог быть и когда они успели познакомиться? Или же те были знакомы до прибытия Тома? Риддл так и стоял неподвижно, пока Гарри не оказался рядом и положил свою руку ему на плечо. — С тобой всё в порядке? Скорее всего, ты устал, всё-таки довольно тяжело всегда выигрывать, да? — подмигнул Гарри. — Для вас, мой господин, никогда нет, — отстранённо, но твёрдо ответил Том. — С вашего позволения, я пойду в свои покои, — и направился, не дожидаясь разрешения. Этот день принёс ему как неожиданный страх потери хозяина, так и непоколебимое решение сохранить своё место рядом с ним. Как и всегда — любыми допустимыми и недопустимыми средствами.***
Всю следующую неделю Том будто специально старался оставаться рядом с хозяином всё дольше и всё ближе. Порой задавал странные вопросы. Гарри, конечно, не сложно было ответить, но почему это происходит именно тогда, когда тот хотел противоположного. Судьба и боги явно усмехалась над его планами. Он был рядом с ним абсолютно везде: на тренировках, при ужине, на деловых встречах, даже в личных покоях, объясняя это тем, что, якобы ему показалось, что его господину может грозить опасность. Из воздуха. На самом деле Том просто хотел узнать, кем является не так давно упомянутый человек, который нравится Гарри. Риддл хотел его увидеть, услышать, понять, что он из себя представляет. Чем именно тот мог его привлечь: внешность? Сила? Ум? Социальное положение? Но зачем тогда было хозяину отвечать, что с этим человеком у него нет будущего? Тогда оставались внешность, сила и ум. По не скромному мнению Тома о самом себе, эти качества были и у него. Хоть он и был рабом, был намного ниже статусом, происхождением, но в зеркало всё же смотрелся. На ум и силу тоже было грех жаловаться. Да, он считал себя грязным, низшим, недостойным быть рядом у ног хозяина, но в моменты мрачных мыслей и злости, в Томе раскрывалось похороненное внутри истинное “Я”. Три дня спустя Том тайком следил за почтой Гарри, подозревая, что раз эти двое не видятся, то вполне могут вести переписку. Но, увы. Даже это не смогло ему помочь. Хозяин не писал никому постороннему, с кем бы Том уже не был знаком — а те, в большинстве, являлись старцами из высшего сословия, сторожевыми или слугами дворца. Всё это сводило Тома с ума, что вскоре сказалось на его тренировках. Он стал упрямым, несдержанным и злым, и стал часто совершать очевидные ошибки. Дошло до словесного срыва на своего хозяина. Его снова стали наказывать. Но никогда — сильно. Это выговоры, лишения еды на день или физический труд. Со всем этим Том мог справиться. Но не со своими мыслями. Он понимал, что хозяин беспокоился о нём, каждый раз спрашивая, что не так, но тот молчал. В конце концов, спустя ещё неделю Том оставил это дело в долгий ящик. Пока что не стоило злить и лишаться милости и даров своего хозяина из-за своих параноидальных мыслей.***
Тренировки становились дольше, разговоры — откровеннее. Прикосновение, не связанное с тренировкой, случилось в библиотеке. Гарри, протягивая фолиант по тактике, коснулся его пальцев. Том не отдёрнул руку. Его дыхание замерло, а в глазах вспыхнула та самая опасная глубина, смесь страха и голода. — С тобой всё в порядке, Том? Ты не заболел? У тебя нездоровый вид, — с плохо скрываемым беспокойством поинтересовался Гарри. — Господин... — прошептал он, и в этом шёпоте было всё — и мольба, и обещание. Гарри будто ошпарило кипятком. Он ощутил, как мир сузился до этой точки контакта, до предательского тепла кожи под его пальцами, а отступив, сердце колотилось как птица в клетке, но зерно было посеяно. Теперь оно прорастало в темноте, питаемое тайными взглядами, случайными касаниями в конюшне или в длинных коридорах; также молчаливым согласием, что витало между ними гуще дыма от камина. Каждую ночь, за закрытыми дверьми библиотеки, ломались другие границы. Гарри учил его не только владеть оружием, но и читать по складам , шепча слова над пожелтевшим пергаментом. Их плечи соприкасались. Том замирал, боясь дышать, боясь спугнуть этот мираж тепла. Его душа, скованная льдом, дала первую трещину, и сквозь неё прорывалось запретное, липкое чувство. Его грех расцвёл в тени брачного ложа хозяина. Каждое тайное прикосновение во дворце и за его пределами — всё это только больше раскрепощало доселе невинного в отношениях раба. В воздухе витало напряжение, которое оба чувствовали, но боялись признать. Тренировки становились всё более интимными, прикосновения — более долгими. Том замечал, как хозяин смотрит на него, ловит его взгляды, движения; видел, как тот разрывается между долгом перед сияющей Джинни и этой тёмной страстью, и Том копил это раздвоение как оружие. Любовь хозяина была его воздухом и его ядом.***
Их первый поцелуй случился на тренировке. В один из вечеров, после особенно изнурительной схватки, когда пот стекал по их телам, а дыхание сбивалось в унисон, Гарри не смог сдержаться. Он притянул Тома к себе, и их губы встретились в страстном, отчаянном поцелуе. Оба были будто изголодавшиеся путники. Первым отпрянул также Гарри. Страх в его глазах был почти осязаем, но также в них была надломленная нежная грусть и желание продолжения. Но он не мог. Если бы только они жили в другом мире, другой вселенной, где Гарри был бы свободным от брака человеком, а Том не был его рабом, каждый день рискующим проиграть или умереть... Судьба и боги Олимпа были к ним слишком жестоки. — Том, прости, я не должен был этого делать. Пожалуйста, прости... — отчаянно проговорил тот, закрывая ладонью свои глаза. Как же было стыдно. Перед Томом. Перед собой. Перед Джинни. Она этого не заслужила. Как и Том. Во всём виноват сам Гарри. Он дал своим демонам взять над собой контроль. Риддл неуверенно взял его вторую руку и нежно, но взвешивая каждое слово озвучил: — Мой господин, вы вольны делать со мной всё что пожелаете. Я вовсе не против. — Хоть его лицо было слегка опущено вниз, тёмные от похоти и проблесков победы глаза говорили о том, что он желал большего, желал, чтобы хозяин не останавливался, а продолжил этот сладких миг. Воистину, Аид во всём обличии. Для подтверждения своих слов он с нежностью поднял и приблизил свою руку к щеке хозяина, чтобы тот посмотрел на него и понял, что его жалкий раб не врёт. Конечно же, Гарри увидел в глазах раба согласие и желание. Он впал в ступор. Том, не встретив сопротивления, начал спускаться этой же рукой со щеки сначала на шею, обводя шершавыми пальцами сонную артерию, адамово яблоко и также не оставил без внимания яремную ямку. Он подался вперёд. Тёплый поцелуй пришёлся на неё. Дыхание Гарри стало прерывистым, и он закрыл глаза, надеясь, что этот факт станет оправданием их дальнейшего греха. Вскоре тёплые пальцы раба дошли до груди и начали обводить медленно и нежно ареолы сосков Гарри, его... души. Было видно, что тот держится из последних сил. Внутренне Том сгорал от нетерпения, но боялся отпугнуть хозяина своими торопливыми действиями. Он был терпелив. — Вы должны мне только лишь приказать, и я всё сделаю сам, — с мольбой и тихим шёпотом уговаривала эта бестия. — Молю, отдайте мне приказ. И Гарри отдал. Это было выше его сил. Том, такой красивый, такой желанный и любимый, умоляющий сделать ему приятно, отблагодарить... Все баррикады рухнули под напором его желания, его страсти и нежности, когда Том опустился перед ним на колени, добрался медленными и изучающими движениями до его туники , что уже не скрывал его желания. Гнев, злоба и месть Гарри, что срослась в его существе за все десять лет временно уступили место страсти, желанию и порочному греху. Все старания и все отговорки касательно его раба, его Тома мгновенно разбились о разжигающий всё вокруг себя пожар сладострастия.***
Это было началом конца, началом их запретной любви. Чувства Тома, подавленные годами страха и боли, вырвались наружу. Он принял их, отдался им без остатка. Высшее общество, где рабы считались вещами, а не людьми, осуждало и презирало такие связи. Это было грязно, противоестественно. Но сейчас никому из них не было до этого дела. Большая драма — что в начале мы практически всегда знаем, что будет в конце, но это нас редко останавливает. Должны ли мы отказаться от любви, даже если она причиняет нам боль? В их чувствах была ещё более весомая преграда. Джинни Уизли. Жена Гарри, принцесса знатного рода. Три года брака, и ни одного ребёнка. Они молились, надеялись, но время шло, а пустота в их спальне росла. Джинни любила Гарри, и он любил её. Но время, проведённое с Томом, меняло Гарри. Он становился рассеянным, задумчивым. Она оставалась в другой вселенной — светлой, правильной и бесконечно далёкой от этой липкой, грешной близости, что затягивала его всё глубже. А Том… Том смотрел на него, и в его взгляде уже не было страха раба. Был расчёт будущего завоевателя. Он, поначалу боявшийся своих чувств, стал их рассадником в Гарри. Они раскрыли в нём тёмные, порочные стороны, которые хозяин, ослеплённый любовью, не замечал.
