Рабство хозяина и свобода раба

      Волдеморт стоял на песке арены, запах крови и пота въелся в его кожу так же глубоко, как имя Гарри Поттера в его душу. Его гладиус, с выгравированным именем хозяина, подаренный на день его рождения, свистнул в воздухе, уложив предпоследнего соперника лицом вниз. Крик толпы для Тома был тише биения его собственного сердца, жаждавшего лишь одного зрителя. Победы, добытые во имя господина, ложились к его ногам, как дары, и горели, как пламя, оберегающее и грозящее их тайне.       Арена ревела. Тысячи глоток, жаждущих зрелищ, сливались в единый, оглушающий гул. Солнце, безжалостное и белое, раскаляло песок, заставляя воздух дрожать над полем битвы. Патриций Гарри Поттер, облачённый в белоснежную тогу с золотой каймой, лежал в своей ложе, затенённой пурпурным навесом. Он был одним из самых влиятельных людей Рима. У него было много гладиаторов, но лишь один из них был жемчужиной арены. И тот был его тайной, пороком и наваждением — Том Марволо Риддл. Сейчас он стоял в центре арены. Его тело, покрытое сетью старых и свежих шрамов, было совершенным оружием — сухие, рельефные мышцы, гибкость пантеры, смертоносная грация. В одной руке он держал гладиус, в другой — небольшой круглый щит-парму. Его противник, Гай Октавиан, был гигантом, горой мускулов, вооружённый тяжёлым трезубцем и сетью. Он был грубой силой, машиной для убийств. Но Гарри знал, на кого ставить, знал, какая тьма и ярость скрываются за холодными, расчётливыми глазами Тома.       Бой начался. Гай ринулся вперёд, взревев, и метнул сеть. Том, вместо того чтобы отступить, сделал резкий выпад навстречу, проскальзывая под сетью так близко, что почти коснулся массивного тела противника. Лезвие его оружия молниеносно чиркнуло по бедру гиганта. Первая кровь. Толпа взвыла от восторга.       Гарри сжал кулаки, его сердце колотилось в груди. Он видел десятки боёв, но каждый раз, когда на арену выходил Волдеморт, мир для него сужался до этого кровавого круга.              Гай, взбешённый болью, закрутил трезубцем, пытаясь достать юркого противника. Но тот был как змея. Том уклонялся, парировал, его движения были выверенными и смертоносными, и он не просто дрался — он танцевал с клинком, превращая бой в жестокое искусство. Риддл не спешил убивать. Он играл со своей жертвой, как кошка с мышью. Вот гладиатор поднырнул под руку гиганта и полоснул его по рёбрам. Затем, отскочив, нанёс удар по ноге, заставляя Гая захромать. Кровь обильно текла, окрашивая песок в бурый цвет. Гигант тяжело дышал, его ярость сменялась отчаянием. Том остановился на мгновение, и его тёмные глаза нашли ложу хозяина. В них не было ни страха, ни азарта — лишь холодное, собственническое пламя. Он словно говорил: «Смотри. Смотри, на что я способен. Это всё для тебя».       Эта жестокость… она была не просто необходимостью для выживания. Том наслаждался ею. Он упивался болью и страхом своего противника. Это было представление, и Гарри был его главным зрителем.       Внезапно Гай, собрав последние силы, издал отчаянный рёв и бросился на своего последнего соперника, пытаясь раздавить его массой. Риддл не отступил. В последнее мгновение он присел, подставив щит под удар трезубца, и металл заскрежетал, когда зубцы вонзились в дерево. И в этот момент, когда гигант потерял равновесие, Том нанёс решающий удар. Он не целился в сердце или горло. Его орудие вошло Гаю в живот, медленно, почти с наслаждением. Затем Том провернул лезвие. Рёв гиганта перешёл в булькающий хрип. Октавиан рухнул на колени, глядя на убийцу с ужасом и непониманием. Но тот не закончил: выдернув лезвие и обойдя поверженного врага, Том одним резким, отточенным движением перерезал ему сухожилия на ногах. Гай рухнул лицом в песок, уже не способный подняться. Толпа замерла, затаив дыхание, — все ждали жеста императора: жизни или смерти. Но победитель не стал дожидаться приговора. Его нога с силой наступила на голову поверженного, вдавливая её в красный от крови песок, а лезвие гладиуса вонзилось точно в основание черепа. Хруст костей был слышен даже в ложе Гарри.       Арена взорвалась овациями. Победитель. Жестокий, беспощадный, великолепный в своей смертоносной грации.        Волдеморт выпрямился, его грудь тяжело вздымалась. Он был забрызган кровью с головы до ног. Он медленно поднял голову, и его взгляд снова впился в хозяина. В нём читалось торжество, вызов и что-то еще… что-то тёмное и пугающее. Немой вопрос: «Ты всё ещё хочешь меня, мой господин? Зная, что я такое?».        Да. Том — Монстр.        И этот монстр принадлежал ему. Целиком и без остатка. Или уже… он принадлежал монстру?        Гарри разворошил весь мозг, пытаясь каждый раз образумить себя и разбудить свою совесть. Но с каждым разом это получалось всё хуже.        Том Риддл действительно был болезнью, а Гарри Поттер оказался благоприятным условием для её размножения.        Хозяин оказался зависим от раба.        Он резко встал и, не дожидаясь окончания церемонии награждения, покинул ложу. Ему нужно было расслабиться. И выпить вина.

***

      Великий дворец Поттеров дышал вечерней прохладой, но в спальне стоял плотный, раскалённый воздух. Гарри стоял напротив Тома и наблюдал, как огонь в очаге отражается в чёрных глазах раба, освещая едва уловимые шрамы на его запястьях.        Его зависимость стояла у широкого балкона, очертания её спины, иссечённой старыми шрамами, были резки при лунном свете. Хозяин смотрел, как играет свет на мышцах плеча гладиатора, и чувствовал, как в горле застревает ком.       — Ты сегодня почти не сдерживал себя с новым учителем, — голос прозвучал хрипло. — Он чуть не лишился руки.        Том медленно обернулся. Его лицо было спокойной маской, но глаза, эти тёмные бездны, горели. — Он требовал покорности. Я же научил его от меня её не ожидать.       Прошло три шага — и вот они стоят друг против друга, тела почти соприкасались. Гарри слышал собственный пульс в висках. Он поднял руку, позволил кончикам пальцев парить в сантиметре от лица, чувствуя исходящее от того тепло.        — А мне?.. — вырвалось у него шёпотом. — Мне ты тоже откажешь в покорности?        Дыхание раба прервалось. Он наклонил голову, и его щека коснулась ладони Гарри — сначала призрачно, затем, прижимаясь всей тяжестью. Это был не жест раба. Это была осторожная проба силы, доверия, чего-то большего.        — Вам, мой господин, — он произнёс слово, обжигая им кожу хозяина, — я могу отдать всё, что осталось. Но это будет не покорность. Это будет поглощение.       Его губы прикоснулись к внутренней стороне запястья Гарри — быстро, как укус змеи. Как ожог прошёл по жилам. Поттер вскрикнул не от боли, а от острой вспышки чувства. Впившись пальцами в тёмные волосы Тома, он удерживал его, раздираемый страхом потерять и страхом остаться рядом. В этом прикосновении была вся горечь их мира, вся несправедливость и та запретная, сладкая надежда, что рушила все устои.       Пальцы сжали тёмные пряди, будто пытаясь удержать ураган. Каждый нерв пел от прикосновения губ гладиатора к его запястью — не поцелуй, а клеймо, заявление. Оно прожигало плоть и добиралось до самой сердцевины, до той хрупкой, спрятанной части, которую Гарри годами защищал бронёй равнодушия.       — Поглощение... — прошептал Гарри, и голос его надломился, словно под тяжестью мира. Он чувствовал, как тот замирает, вслушиваясь в отчаянное биение его крови — будто это был последний отсчёт. — Ты уже давно внутри. С тех самых пор, как наши взгляды пересеклись в библиотеке... В тот миг всё было решено. — Слова давались с мучительным трудом, будто он тащил на себе каменные плиты. — Но теперь я знаю правду: для нас это поглощение — смерть. Неизбежная. Окончательная.       Том медленно оторвался, его глаза, чёрные и бездонные, поднялись к глазам хозяина. В них не было привычной насмешки или ледяного расчёта. Было лишь оголённое, пугающее принятие. Он поднёс его руку к своему лицу, прижал раскрытую ладонь к щеке, позволяя тому чувствовать игру мышц на своей челюсти.       — Я давно погиб и жизнь во мне поддерживает только ваша воля и желание, господин. Но я приму любое ваше решение, — томно ответил раб, опуская взгляд, в котором бушевал триумф. Эта покорность была ложью, выкованной в кузнице его расчёта. Он знал вкус стыда на коже Гарри, слышал, как тот стонал его имя, забыв обо всех законах и клятвах. Эта слабость была слаще любой победы на песке. Пройдёт несколько дней, и хозяин придёт к нему сам, а Том будет ждать его каждое падение. Он знал — каждый раз разрыв будет короче, а возвращение — отчаяннее.       — Вы дрожите, — констатировал Том, и это не было упрёком. Это было открытием.       — От яда, — выдохнув, его взгляд стал блуждать по чертам лица Тома, высеченного лунным светом и тенью. — Твоего. Моего. Нашего. Я не знаю, где кончается одно и начинается другое. Но я знаю, что должно быть противоядие.        Это была ложь, сладкая и губительная, как вино. Но Гарри жадно пил её.        Это был медленный и мучительный танец двух душ, которые, казалось, были предназначены друг другу, но обречены на вечное противостояние. Каждое прикосновение, каждый взгляд — это были шаги по тонкому льду, где один неверный шаг мог привести к катастрофе. Гарри хотел защитить Тома, защитить эту хрупкую надежду, что зародилась в его глазах. Но он знал, что сам является той самой угрозой, тем самым пламенем, которое могло поглотить их обоих.

***

      Жара придавливала виллу свинцовым покрывалом, а в душе Гарри бушевала своя, личная буря. От него пахло пылью арены и чужим потом — томным, терпким запахом Тома. Запахом предательства, которому срок уже три дня. Их он посвятил своим внутренним демонам. Он не раз пытался примирить их, невзирая на запретное влечение к рабу. Гарри, будучи человеком чести и долга, не мог позволить себе подобное. Но Том… Том был как магнит, притягивающий к себе, несмотря на все предостережения разума. Он был диким, необузданным, а Гарри всегда стоял неподвижно, как древний дуб посреди бури: снаружи — спокойствие, внутри — шторм, рвущийся наружу. Рядом с ним он оживал и забывал обо всём: о долге, о своей репутации, о Джинни.       Каждый раз, когда он видел жену, её доверчивые глаза и улыбку, его сердце сжималось от боли. Гарри чувствовал себя предателем, ничтожеством. Каждая попытка вразумить себя, убедить, что это было лишь мимолётное влечение и что он должен быть верен ей, разбивалась всякий раз, когда тот видел Тома, — его решимость таяла, как снег под весенним солнцем.       Джинни, будучи чуткой и наблюдательной, чувствовала, что муж отдаляется. Её ласковые прикосновения оставались без ответа, его взгляд часто блуждал где-то далеко. Три года брака, а детей всё нет. Они старались, но каждый раз это было лишь формальностью, лишённой той искры, которая должна была их объединять.              Утром та ждала его в атриуме, её руки, обычно тёплые и уверенные, беспомощно переплетались на коленях.        — Любимый, — начала она мягко, но в её голосе звучала сталь. — Мы должны поговорить.       — О чём, милая? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно.       — О нас, — ответила она, её глаза наполнились слезами. — Ты стал чужим. Я чувствую, что ты больше не любишь меня. Или, может быть, ты никогда и не любил?        Эти слова ударили Гарри, подобно рукояти меча. Он не мог лгать ей в глаза.        — Джинни, это не так, — пробормотал он, отводя взгляд.        — Гарри, — голос её треснул, как пересушенная глина. — Я будто бесплодная земля. Три года… а ты всё дальше и уже не смотришь на меня.       Он почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он знал, что этот разговор неизбежен.        — Это не твоя вина. И я.… я просто устал.        — Устал от чего, Гарри? — её голос дрогнул. — От меня? От нашего дома? Или от того, что у нас нет детей?        — Не говори так! — воскликнул мужчина, его терпение иссякло. — Ты знаешь, как я хочу детей! Но это не твоя вина!        — Тогда чья? — её голос стал громче, в нём звучала обида. — Ты стал замкнутым, раздражительным. Ты проводишь время где-то вне наших покоев, и я не знаю, где и с кем!        — Это не твое дело! — выпалил Гарри, и тут же пожалел о своих словах.        — Не мое дело? — Джинни взвизгнула, как от пощёчины. — Я твоя жена, Гарри! Я имею право знать, что происходит с моим мужем!       Она больше не могла скрывать слёз — вся затаённая боль хлынула из глаз. Она устала носить недоговорённость, подозрения и душевные терзания как тяжкий груз.        Гарри видел, как она старается: изучает рецепты его любимых блюд, носит тунику того оттенка синего, что он когда-то обмолвился, будто любит. Наносит благовония — чарующие, чьи пряные и сладкие ноты должны были притягивать, пробуждать страсть и окутывать обоих невидимой вуалью соблазна. Её старания были памятником его вине.       — Это не в тебе дело, Джинни. Клянусь всеми богами… — Ему было тяжело смотреть на совсем иную версию жены: заплаканную и сломленную.        Как бы он ни убеждал её, что дело вовсе не в ребёнке, та стояла на своём, будто таран, и не желала принимать другую истину.       Ссора прокатилась громом по мраморным залам. Она бросала в него не обвинения, свои обнажённые терзания. Он отвечал не гневом, а ледяным, ядовитым молчанием.              А после… после она стала тенью. Утром Джинни молча целовала его в щёку, её прикосновение было лёгким, как дуновение, и от этого ему хотелось кричать.       Его сердце, израненное, разрывалось на две части. Одна часть тосковала по смеху жены в саду, по её верности, которая была прочнее римских стен. Другая, тёмная и ненасытная, жаждала дикого блеска в глазах Тома, опасной свободы в его прикосновениях, где не было места долгу или надежде на продолжение рода.       Ночью, когда Джинни повернулась к нему спиной, её плечи дышали тихим, сокрушительным отчаянием. Гарри лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как грань между домом и ареной, между законной женой и запретным гладиатором, стирается в пыль, оставляя лишь мучительный выбор между долгом и порочным, всепоглощающим пламенем.        Они больше не делили постель, но Джинни не оставляла попыток вернуть былые чувства, цепляясь за призрак их прошлого счастья.

***

      Тени от факелов плясали на мраморных стенах виллы, но не могли рассеять холод в опочивальне супругов. Воздух здесь, всегда пахнувший лепестками, которые любила жена, теперь казался спёртым, тяжёлым от невысказанных слов. Её старания душили его: настойчивые ласки, полные отчаяния взгляды за ужином, шёпот «прости» в темноте. Каждое её усилие угодить было напоминанием о его собственной несостоятельности, не как патриция, а как мужа.       Но она старалась.       Жаль, что этого всегда оказывалось мало.       Где-то в атриуме Джинни разбивала очередную амфору — её попытка угодить мужу пирогом с мёдом обернулась провалом. Опять.        «За что ты так раздражён на меня в последнее время? Что я делаю не так?», — её слова жужжали в его висках, как надоедливые мухи.       Ему хотелось встать и уйти, а не поддерживать эту иллюзию семьи, давно трещавшую по швам. Он оставался здесь не ради неё, не ради её напрасных стараний, а ради себя. Гарри сидел и думал, как бы не вскочить и не броситься в противоположную уюту и теплу сторону — к холодному и пахнущему смертями и кровью Тому.        Уже давно не дети и не убийца родителей сводили его с ума, а эта тишина. Тишина, которую разрывал только стук деревянных мечей во дворе. Там его ответ — Том Риддл. Раб. Гладиатор. Его творение.       Поттер не знает, что делать. Он злится из‑за того, что случилось с его родителями. Уже много лет он не может найти убийцу, а в расследовании нет ни единого следа. Это его разрывает морально. Но в первую очередь Гарри зол на себя. У него верная, светлая и заботливая жена, а с другой стороны — Том, от которого буквально сносит крышу. Тот раскрывает в нём всё самое затаённое, даже что-то недозволенное.       Риддл довольно красив, харизматичен, страстен — ему присущи все качества, что так нравятся Гарри. Ко всему прочему его преторианец со временем становится более требовательнее и упрямее касательно внимания хозяина. Гарри под напором и хитрых манипуляций ли́са начинает сдаваться. Его светлые чувства касательно его раба до сих пор не дают разглядеть в нём маниакальные и тёмные стороны характера.              Мигрени стали его постоянными спутниками, напоминая о том, что он разрушает свою жизнь, репутацию и семью. Голова буквально будто раскалывалась, и Гарри был готов биться ею о любую поверхность дворца, лишь бы прекратить невыносимые терзания и страдания.       Мужчина с юным, но уже изборождённым тревогой лицом, лежал на ложе, не в силах найти покоя. От боли, которая пульсировала в такт его тяжёлым, терзающим мыслям, Гарри кое-как уснул.              Он стоял на залитой лунным светом арене, а перед ним, в центре, стоял Том. Его обычно спокойное лицо было искажено болью, а в глазах плескалась такая тоска, что у Гарри перехватило дыхание.       — Выбирай, Гарри, — прозвучал голос Тома, низкий и резонирующий, как удар меча о щит. — Я или она?       Гарри посмотрел на него, на его сильную фигуру, на его преданность, которая была для него дороже золота. А потом он увидел за спиной Тома, в тумане, силуэт Джинни. Её лицо было погрустневшим и бледным, но в глазах читалось уверенное ожидание. Твёрдое ожидание его выбора, его верности.       Сердце Гарри сжалось. Он знал, что должен выбрать Джинни: он был её мужем и патрицием, который обязан думать о чести и имени. Поэтому Гарри не мог позволить себе роскошь быть рабом своих чувств — как он уже стал рабом Тома.       — Джинни, – прошептал мужчина, и это слово прозвучало как приговор. В глазах Тома мелькнула боль, такая острая, что Поттер почувствовал её как физический удар. Раб ничего не сказал. Он просто повернулся и медленно пошёл прочь, его силуэт растворялся в темноте, оставляя Гарри одного на пустой арене.       Гарри почувствовал опустошение. Несчастье, такое глубокое и всеобъемлющее, что казалось, оно поглотит его целиком. Он хотел кричать, хотел бежать за виновником душевной бури, но ноги его не слушались. Он чувствовал, как между ними выросла стена, невидимая, но непреодолимая. Стена из его собственного выбора, из его страха, из его вины. А потом Гарри угодил в яму, глубине которой не было конца. Он зацепился за корень торчащего дерева и начал кричать и звать Тома, и тот, наконец, обернулся. Но Гарри увидел существо, которое не вообразишь даже в страшных кошмарах: бледное, изуродованное внешне и безразличное ко всему вокруг, со взглядом ярче огня, что хотело лишь погибели всему живому. Оно взглянуло к обратившемуся: взгляд был отстранённым, почти презрительным — с таким безразличием даже Том не смотрел на Гарри в день их первой встречи. Глаза скользнули по нему, будто он был пустым местом. Затем губы Тома скривились в жестокой, издевательской ухмылке, и произнесли слова, от которых воздух словно сгустился:       — Гарри Поттер... Какое разочарование. Взгляни, кем стал ты и кем я стал без тебя. Ты — жалким подобием хозяина, рабом, а я — свободным хозяином своей жизни. Моему взору противно останавливаться на тебе. Меня претит сама мысль, что когда-то ты был моим... хозяином, — то произнесло это с таким отвращением, что ни один его противник не удостаивался подобного тона арене. Затем это подобие Тома просто развернулось и ушло.        Падению Гарри не было конца.       Он проснулся с тяжёлым сердцем, с ощущением потери, которое было сильнее любой физической боли. Солнечные лучи теперь казались ему насмешкой. Пустота внутри была оглушительной.       Он выбрал Джинни, выбрал свой долг, своё имя, свою репутацию. Но в тот момент, когда Гарри произнёс это слово, он потерял нечто гораздо более ценное — Тома. И возродил... это — сущность, что осталась без заботы, тепла и любви. То, что должно было возродиться из Тома Риддла, не встреть его Гарри полгода назад на рынке работорговцев. И случись это так, в мире, где сила и власть решали всё, он бы, возможно, и чувствовал себя самым сильным существом, но был бы бесконечно одиноким человеком на земле.       Утро было серым, как и настроение Поттера. Он встал с ложа, чувствуя, как каждый мускул ноет от напряжения. Мигрень не отступала, лишь приглушилась, оставив после себя тупую, преследующую боль. Мужчина подошёл к окну, глядя на суетливую жизнь Рима, кипящую внизу. Легионеры маршировали по мостовой, торговцы расхваливали свой товар, а вдали виднелись очертания Колизея, где сегодня снова будет сражаться Том.       Том. Это имя теперь звучало в его голове как эхо того сна, как напоминание о сделанном выборе. Гарри знал, что его раб не будет ждать. Он был гладиатором, привыкшим к суровой реальности, где чувства были роскошью, которую могли себе позволить лишь те, кто стоял на вершине. А Том стоял на арене, сражаясь за свою жизнь, за свою свободу. За него.       Гарри оделся в тунику, чувствуя себя чужим в собственной одежде, затем прошёл по коридорам виллы, где каждый предмет напоминал ему о нём: тяжёлый меч, висевший на стене, который он подарил ему за очередную громогласную победу, кожаные ремни, которые парень использовал для тренировок, даже запах кожи и пота, который, казалось, навсегда въелся в стены.       Гарри спустился в сад, где Джинни уже завтракала с несколькими гостями. Она была прекрасна, как всегда, в своём синем хитоне, с золотыми украшениями, сверкающими на шее. Жена улыбнулась ему, но в её глазах не было той теплоты, которую он искал. Их брак был союзом двух влиятельных семей, договорённостью, а не страстью. Только спустя некоторое время Гарри смог её полюбить: за характер и энергию. И теперь после того, как он выбрал её во сне, он чувствовал себя ещё более привязанным к этой клетке из золота и долга.       — Доброе утро, дорогой, — сказала Джинни, её голос был мелодичным, но лишённым искренности. — Ты выглядишь бледным. Снова мигрень?        Гарри кивнул, не в силах произнести ни слова. Он чувствовал себя лжецом, обманщиком. Он смотрел на Джинни, на её безупречную красоту, и видел в ней лишь символ своей слабости, своей неспособности быть честным с самим собой.        После завтрака он отправился в тренировочный зал, где обычно проводил время с Томом. Зал был пуст. Только пыль танцевала в лучах солнца, проникающих сквозь щели в крыше. Гарри подошёл к стойке с оружием, его пальцы скользнули по рукояти меча Тома.       Внезапно дверь распахнулась, и на пороге появился его победоносный воин. Он был в своей гладиаторской броне, блестящей и внушительной. Его лицо было непроницаемым, но в глазах Гарри увидел отблеск теплоты и нежности, что были так необходимы во сне.       — Вы звали меня, мой господин? — Его голос был ровным, но в нём чувствовался трепет.       Гарри почувствовал, как сердце его забилось быстрее.        — Да, Том. Я хочу провести с тобой тренировку перед поединком. Ты не против? — Он старался, чтобы его голос не дал слабину, в то время как его тело стремилось оказаться ближе к земному воплощению Эроса .       — Вы могли меня не спрашивать, я всегда рад побыть с господином, — с льстивой улыбкой ответил Том.        Гладиатор заметил под глазами хозяина глубокие тени и сразу понял, что тот почти не спит и его мучают тревожные мысли. Что-то внутри Тома удовлетворённо свернулось мягким клубко́м, ведь явно одной из этих мыслей являлся он сам. Он лёг этими прекрасными, тёмными кругами под зелёными глазами хозяина, став тому визуальным напоминанием нерешительности перед зеркалом, перед слугами, перед женой. Прелестно.              Они начали свою плавную тренировку.        Гарри провёл ладонью по своим волосам, указывая на уязвимые места между рёбрами — урок анатомии, от которого у обоих перехватывало дыхание.        — Здесь, — произнёс хрипло, и палец скользнул по мокрому от пота животу Тома. — Удар должен быть точным. Как игла.       Раб закусил губу, подавив стон, когда движение пальца хозяина стало слишком личным, слишком направленным.        — Вы учите убивать или соблазнять, господин?        Гарри хрипло рассмеялся, и это был первый искренний звук за многие дни.        — В нашем мире, мой гладиатор, это одно и то же.       Внезапно Том развернулся с грацией пантеры, прижав Гарри к наковальне. Раскалённый металл шипел в бочке с водой рядом, отражаясь в его тёмных глазах.        — Тогда научите меня этому, — прошептал он, и его выжидающий взгляд снова встретился со взглядом хозяина. Теперь в нём читалось не просто голодное ожидание, а сосредоточенное, почти научное любопытство — полная противоположность той холодной, бездушной сущности, что являлась ему во сне.       К своему сожалению, в это утро Гарри понял обжигающую правду: иногда твоё спасение пахнет не ладаном, а потом, сталью и грехом. И Том, этот странный, прекрасный монстр его создания, знал это лучше всех.       Внезапно Том отступил и направился к выходу из тренировочного зала.        — Вашему жалкому рабу пора преподнести к вашим ногам ещё одну победу. Вы ведь не будете отрывать взгляда от своего гладиатора всю битву, верно? — хитро прищуриваясь спросил он и вышел, не дожидаясь ответа.       Гарри смотрел вслед удаляющейся фигуре Тома, чувствуя, как жар проникает в самые кости. Каждый удаляющийся шаг Риддла отдавался в его груди глухим ударом, словно отмеряя расстояние между ними.        Ещё один крючок был заброшен.