Рабство хозяина и свобода раба

      Стоило ли сомневаться, что Волдеморт победит? В этот раз он устроил из своей битвы целое представление. Ещё никогда он не был столь жесток к своему противнику. Том буквально сделал из его тела решето с помощью кописа. Но ему и этого было мало — будто в нём пробудился Арес. Он обрушил ярость на то, что уцелело после удара, и лишь потом успокоился.              К своему удивлению, это не оттолкнуло Гарри от столь вопиющей жестокости со стороны гладиатора — напротив, мрак лишь притягивал его, и что-то внутри, некая голодная пустота, наконец, насытилась.       После боя он вернулся в свои покои, чувствуя себя опустошённым и подошёл к своему письменному столу, где лежали свитки с деловыми бумагами, договорами, которые связывали его с Джинни, с её семьей, с Римом. Он взял один из них, пергамент был гладким и прохладным под его пальцами. Это был договор о браке, документ, который должен был скрепить их союз, но теперь казался ему клеймом.       Вдруг Гарри вспомнил, как Том впервые пришёл к нему на тренировку. Молодой, сломленный, с глазами, в которых горел огонь ярости, и в то же время в них была несгибаемая воля. Он был куплен на рынке рабов, как и многие другие, но в нём было что-то особенное. Что-то, что привлекло Гарри, что заставило его увидеть в нём не просто раба, не просто вложение, а человека. И с каждым днём, проведённым вместе, с каждой тренировкой, с каждым разговором, эта связь крепла, перерастая в нечто большее, чем просто отношения хозяина и слуги.       Гарри отложил свиток и подошёл к балкону и увидел, как внизу, на улице, люди спешат по своим делам, как легионеры маршируют с гордо поднятыми головами. Все они жили своей жизнью, подчиняясь законам Рима, законам долга и чести. А он? Он был пленником своих собственных желаний, своих страхов.       Гарри вспомнил слова Тома из сна: “Я или она?”. Он выбрал Джинни. Но что, если бы он выбрал Тома? Что бы тогда изменилось? Возможно, хотя бы в иллюзии, Гарри смог бы быть счастлив. Хотя бы мгновение... Он бы не лицезрел то нечто, которым стал Том, не выслушивал на краю обрыва его пропитанные злобой слова и не видел, как тот равнодушно разворачивается и уходит от него.       Остаётся только гадать. В любом случае, не стоить забивать этим голову.       Гарри почувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза. Он не мог плакать, будучи патрицием и хозяином дворца — у него статус! Он не мог позволить себе слабость, но боль в груди была невыносимой и он чувствовал себя так, словно его сердце разорвали на части.       Мужчина решил, что должен увидеть Тома. Не как хозяин, а как человек, который совершил ошибку и попытался её исправить, даже если это было невозможно. Гарри надел простую тунику, снял с себя все украшения, которые напоминали ему о его статусе, — он хотел быть просто Гарри, человеком, который любит другого человека.       Просто Гарри вышел из виллы и направился к покоям. Он знал, что Том, скорее всего, будет там готовиться к отдыху. Он шёл по пустынным коридорам, чувствуя, как каждый шаг отдаётся эхом в тишине. Тот был готов к любому исходу. К прощению, к гневу, к полному отторжению. Но он должен был попытаться.       Конечно же, Гарри сдался в первый и не последний раз своему греху, как только увидел Тома. Тот как раз выходил из купален и на нём была лишь лёгкая ткань, что едва скрывала его закалённые боями рельефы. Гарри замер на пороге, наблюдая за ним. Каждая капля горячей воды, что текла по торсу воина не осталась незамеченной вечерним гостем. Он тяжело сглотнул и ему стало нестерпимо жарко. Его противоречивые мысли о разговоре таяли как лёд на солнце.       Том ждал. Он не улыбался. Он просто стоял, торжествуя в тишине, позволяя жажде в глазах господина говорить за него.       “Я не могу этого изменить” — подумал Гарри, и это было первым поражением.        Миг, и его пальцы впились в закалённые плечи бойца, будто пытаясь найти в этой твёрдой плоти спасение или погибель. Том позволил ему прижать себя к грубой стене, позволил этому поцелую, полному ярости и отчаяния, случиться вновь. Он знал — каждый раз разрыв будет короче, а возвращение — отчаяннее. Том ткал паутину, нить за нитью, и его господин уже запутался в ней по самое горло, называя свои оковы страстью, а рабство — любовью.       Гарри вцепился в него как утопающий, поцелуй был мокрым от воды и соли невыплаканных слёз. Том принял эту ярость, этот шторм, позволил губам мужчины раскрошить свою властную нежность. Он чувствовал, как бьётся сердце напротив — бешеный стук птицы в железной клетке долга. Это был звук его победы.       — Я ненавижу тебя, — прошептал Гарри в промежутке между поцелуями, горячий шёпот обжигал шею Тома.       — Знаю, — тихо отозвался Том, его руки медленно скользнули по напряжённой спине хозяина, растворяя мышечную броню. Он знал, что эта ненависть — лишь обратная сторона одержимости, что пожирала того изнутри. Каждое «ненавижу» было признанием в «не могу жить без тебя».       Он отвёл его к соломенному тюфяку, и Гарри позволил усадить себя, — его воля растаяла как масло на раскалённой плите. В покоях пахло страстью, потом, кожей и их грехом. Гарри дрожал, когда Том снимал с него плащ, будто обнажалась не кожа, а душа. Он смотрел на шрамы победившего обольстителя — карту былых битв — и его пальцы, сами собой, потянулись к самому длинному, над сердцем.       Поттер уткнулся лицом в горячее плечо раба, его тело обмякло под уверенными, разминающими ладонями. Том чувствовал, как напряжение сменяется изнеможением, а ярость — глубокой, трясущейся потребностью. Он притянул Гарри ближе, давая убежище в своих объятиях, став для него и тюремщиком, и единственным пристанищем. Шёпотом, губами у самого уха, он начал рассказывать о том, каким он видит их завтра — тёплое поместье далеко ото всех, где нет долга, есть только они. И чувствовал, как Гарри, против своей воли, расслабляется, впитывая эту мечту, становясь ещё более зависимым от того, кто эту паутину сплёл.       Он не сопротивлялся, когда губы Тома нашли его шею — укус был болезненным и сладким, метка, проступающая на коже вопреки всем клятвам и обещаниям. Каждое прикосновение Риддла было словно урок, который его тело заучивало навсегда.       — Джинни… — имя сорвалось с его губ не как щит, а как последнее напоминание о том, кем он был секунды назад.        — Забудь её свет, — Том вложил в слова всю тьму своей души, — он для неё. А эта тьма — твоя. Только твоя.       Никто из них не обратил внимания, как раб перешёл от сдержанно-нейтрального обращения к личному.       Его ладонь наконец обхватила член через ткань, и мир сузился до этого единственного, невыносимого давления. Гарри вскрикнул — коротко, глухо, звук был рождён где-то между болью и освобождением. Разум цеплялся за обрывки: запах яблочного пирога от жены в атриуме, её нежный смех, но они таяли, как дым, под жаром дыхания на своей коже.       — Я ненавижу тебя, — повторил он, прижимаясь лбом ко лбу Тома, в то время как его бёдра сами двинулись навстречу натиску.        — Лжёшь, — Том дышал ему в ухо, низкий голос проникал прямо в кости. — Ты ненавидишь себя. За то, что твоя душа рвётся ко мне с самого начала. — Он разорвал застёжки на тунике Гарри, и прохладный воздух прикоснулся к пылающей коже, заставив её сжаться. — А тело… тело просто следует за душой.       Новая слеза, смешанная со стыдом и нечестивым блаженством, затекла в угол его рта. Том слизнул её поцелуем — глубоким, властным, вбирающим в себя последние крохи сопротивления. Гарри ответил на поцелуй, его пальцы впились в плечи искусителя, не отталкивая, а удерживая, пригвождая к этому моменту падения. Это и было крушение. Не грохот камней, а тихий треск внутри, где рухнула последняя стена, отделявшая Гарри Поттера от того, чего он желал в самом тёмном уголке своего сердца.       Его пальцы двинулись выше, вызывая мурашки, и каждый нерв Гарри взвыл, разрываясь между ужасом и экстазом. Это было предательство — предательство самого себя, своих принципов, всего света, что в нём оставалось. И от этой измены кровь пела в его жилах дикую, запретную мелодию. Он видел отражение своего смятения в тёмных глазах Тома — это был голод, не знающий границ.       — Эта дрожь — мой трофей, господин. И я заберу всё.        Сердце Гарри колотилось, как птица в клетке. Он чувствовал, как рушится каждая стена, которую он так тщательно возводил. Оставалась лишь голая, обжигающая правда.       — Что ты со мной делаешь? — голос сорвался в шёпот, полный отчаяния и мольбы. Том наклонился ближе, его губы почти коснулись уха хозяина, а дыхание обожгло кожу.        — Освобождаю.       Гарри зажмурился, но это не помогло — внутри вспыхнула ещё более яркая картина: он видел доверчивую улыбку Джинни за спиной Тома из недавнего сна, слышал её беззаботный смех, сливающийся с далёкими голосами празднующих внизу зрителей арены. А здесь, в этой тени, его тело предательски тянулось к прикосновению, которое разрывало его на части.       — Остановись, — выдохнул он, но это прозвучало как молитва, обращённая к самому себе, которую он уже не мог исполнить.        — Никогда. — Палец Тома лёг на пульсирующую артерию на шее Гарри, чувствуя бешеный ритм жизни, которую он теперь считал своей. — Это биение… оно совпадает с моим. Ты чувствуешь? Мы уже едины в этом безумии, мой господин.       Его другая рука легла на талию Гарри, ладонь жарко прижалась к низу живота, и тот сдавленно крякнул, волна тепла хлынула в самое нутро, сжигая остатки сопротивления. Мысль о Джинни снова пронзила его, острая и ясная — не вина, а странная, искажённая ревность. “Она смеётся на свету, а у меня… у меня есть он в темноте”. Эта признанность была горше любого яда. Слеза, горячая и невыносимо честная, скатилась по щеке, прежде чем он успел её сдержать. Том поймал её своим пальцем, а затем поднёс влажный кончик к своим губам. В его глазах вспыхнуло что-то первобытное, триумфальное, смешанное с чем-то, что на мгновение показалось почти… нежностью.       — Самая чистая правда, — прошептал он, и его голос потерял бархатные нотки, став грубым от желания. — Ты плачешь, потому что наконец-то понял. И сейчас… сейчас я заставлю тебя принять себя и наконец насытить свой голод. — Его рука смело двинулась ниже, нажим обещающий и неумолимый. — Бери, мой господин.       Разрыв ткани прозвучал крепче любой схватки на арене Колизея. Том сорвал с себя часть ткани, и Гарри почувствовал, как лезвие стыда рассекает его пополам — одна часть сгорала в аду стыда, другая тонула в омуте нарастающего, властного желания. Холодный воздух скользнул по его спине, но следом пришло тепло ладони Тома, грубо и точно легшей на его бедро, заставляя все мышцы напрячься в предвкушении.       — Смотри, — приказал виновник грехопадения, поворачивая его лицо к тёмному зеркалу, где в отражении мерцали лишь их смутные силуэты. — Смотри на того, кто ты есть. Не герой. Не жертва. Ты — голод, мой любимый господин. — Его собственное отражение, искажённое страстью и отчаянием, показалось Гарри чужим. Губы Тома снова нашли его плечо, уже не кусая, а целуя почти с… нежностью? Это была самая страшная пытка.        Терпение Гарри лопнуло подобно воздушному пузырю, которыми украшали церемонии. Он буквально набросился на змея и придавил своим весом, пока руки судорожно сдирали с Тома оставшуюся ткань. Сердце стучало так быстро, что, казалось, вот-вот воспарит от каждого прикосновения раба. Горячие поцелуи Гарри посыпались на каждый уголок красивого лица: соблазнительные губы, тёмные, обжигающие душу глаза, острые скулы, аристократическая челюсть и аккуратный нос. Ладони обхватили (внезапно) тонкую шею Тома и немного сжали. Из его горла сорвался короткий стон, но его было достаточно для того, чтобы устранить все ненужные мысли из головы.       Он сократил последние сантиметры между их телами. Теперь они соприкасались всей линией — бёдра, живот, грудь. Жар Тома прожигал кожу. Гарри видел, как в тёмных глазах что-то надломилось, треснула предпоследняя защитная стена.       — Поглоти меня полностью, — голос был тихим, но в нём звучал приговор и мольба одновременно. — Или позволь мне поглотить тебя. Но не оставляй меня в этом подвешенном состоянии. Не заставляй меня вечно пробовать яд по капле.       Рука гладиатора скользнула со щеки хозяина на шею с исследовательской точностью, большой палец провёл по пульсирующей артерии. Его дыхание стало прерывистым, горячим.        — Капля может убить, — прошипел Том, и его пальцы сжались чуть сильнее, не причиняя боли, а лишь утверждая владение. — А море… море может либо утопить, либо очистить до самого дна.       — Тогда утопи, — настаивал Гарри, впиваясь взглядом в его губы. — Я научусь дышать под водой.        И в этот раз, когда их губы наконец встретились, это не было битвой. Это было падением в одну бездну.       Том заглушил ответный стон, приближая своего Гарри ближе. Его поцелуй был не очищением, а продолжением отравления — сладким, губительным нектаром, который Поттер, словно оголодавший пил жадно, с отчаянным признанием собственной зависимости. Руки Риддла срывали с него остатки одежды, не разрывая контакта губ, будто он боялся, что хозяин одумается, отшатнётся, если дать ему передышку.       — Я не позволю тебе дышать, Гарри, — Том вырвался от его губ, чтобы проговорить это прямо в его рот, их дыхание сплеталось воедино. — Ты будешь дышать мной. Только мной.       Это был не просто захват. Это было разоблачение. Каждое прикосновение искусителя обнажало не кожу, а душу — все те тёмные, запутанные нити влечения, страха и жажды.       Гарри выгибался навстречу, позволяя тому видеть, как его тело, его душа откликаются на это без остатка. В нём больше не было стыда. Был лишь шокирующий, освобождающий покой полной капитуляции.       — Ты видишь? — выдохнул Гарри, когда пальцы Тома скользнули по его груди, оставляя на коже жгучие следы. — Видишь, что ты со мной сделал? Я твоё отражение. Твоё самое опасное творение.       Риддл замер, его взгляд, пылающий первобытной, нефильтрованной страстью, метнулся по лицу хозяина. И в его глазах, впервые за всё время, Гарри увидел не триумф, а нечто похожее на страх. Страх перед тем, что он выпустил на волю. Страх перед этой абсолютной, всепоглощающей взаимностью.       — Тогда мы потонем вместе, — голос Тома сорвался, потеряв все следы привычного контроля. Он прижал лоб ко лбу Гарри, и этот жест был страшнее любого поцелуя. — И если это яд, то мы примем его полной мерой. До дна. — Его губы снова нашли губа напротив, но теперь в них была не жадность, а странная, почти болезненная нежность. Признание.       Пальцы сжались на запястье Тома, словно Гарри пытался удержать ускользающий момент, боялся, что вся эта хрупкая реальность растворится в воздухе, как дым. Чувствовал, как дрожь, которую он так долго отрицал, пробегает по телу любовника, но теперь она была другой — не от холода, а от предвкушения, от той бури, что назревала между ними. Он видел в глазах Тома отражение своего собственного страха, своей собственной жажды, и это было одновременно пугающе и… правильно.       Он чувствовал, как у того в груди растёт что-то огромное, нежное и опасное, что-то, что требовало выхода, чего-то большего, чем просто слова.       Когда Гарри подготовил Тома и, наконец, двинулся бёдрами вперёд, парень застонал, звук вырвался предательски громко, наполняя каменную комнату. Боль сменилась всепоглощающей полнотой, от которой помутнело в глазах.       — Твоё, — прошептал Том, и в этом слове был не триумф, а обладание, древнее и окончательное, как закон природы. — Вся эта тьма, вся эта мощь. Она всегда ждала тебя. — Гарри больше не мог думать. Он мог только чувствовать: каждый надрывный стон, каждый шершавый вздох у своего уха, каждую искру, что взрывалась в нервных окончаниях, поджигая фитиль внутри. Его собственная рука потянулась к чёрным волосам, не для борьбы — чтобы приблизить. Чтобы слиться. Слёзы текли по его щекам беззвучным потоком, солёные капли падали на плечи любимого, что соприкасались к его груди от каждого движения. Одной рукой он сжал бедро Гарри так крепко, что наутро наверняка останутся синяки. Синяки-напоминания. Синяки-обеты.       “Смотри”, — звучал в его черепе приказ, но он видел лишь размытое пятно желания — своё собственное, пожирающее остатки стыда. Его дыхание превратилось в прерывистые, влажные облака на холодном зеркале. Он вошёл в него снова, медленно и глубоко, и это уже не было вторжением. Это было возвращением. А Том думал о том, что разрывающая боль в душе сменилась мучительной, всеобъемлющей целостностью, как будто расколотая душа наконец нашла свою недостающую, изуродованную половину.       — Твоё, — шептал Том, и Гарри почувствовал, как это слово прорастает в нём корнями.        — Я… — голос сорвался в хрип, когда любовник постепенно повернулся к нему, сменил позу и угол, после оказался на его коленях, а руки — крепко на шее. Он смотрел прямо в глаза.       — Тихо, — губы прижали к его виску, и это был поцелуй-удушение. — Ты чувствуешь это. Это правда. — И Гарри чувствовал. Чувствовал, как с каждым погружением в Тома внутри него рушилась стена, которую он строил всю жизнь. Обломки падали в бездну его существа, и из них поднималось нечто чёрное, блестящее и безудержное. Его слёзы текли не от боли в теле, а от осознания — он тосковал по этой тьме. По этой силе, что держала его так крепко, обещая никогда не отпускать. Его пальцы впились в волосы Тома сильнее, притягивая этот рот к своему плечу, к губам, к шее, к месту, где бешено стучала кровь.              — Да, — это был не звук, а выдох, сдача. Гарри подался вперёд, полностью доверив вес тому, кто был его погибелью и спасением. В отражении зеркала их силуэты слились в одно целое — единое существо из напряженных мышц, вздрагивающих кожей, в едином порыве древнего, запретного голода. И в этой точке разлома Гарри наконец перестал быть Поттером. Он стал пустотой, готовой быть заполненной. Он стал обещанием.       — Твоё, — повторил Том, и это слово вошло в него как клеймо, не оставляющее шрамов на коже, но прожигающее душу насквозь. Гарри чувствовал, как воля его растворяется, как воск от пламени — и это пламя было внутри. Его мысли, некогда яростно отталкивающие эту связь, теперь цеплялись за неё, как утопающий за соломинку. Он выдохнул, и в выдохе этом был стон, имя, молитва. Его тело отозвалось на движение бёдер Тома волной резкого ответного толчка, судорожного движения.       Гарри зажмурился, но даже под веками видел всполохи — не яркого света пламени, а глубокого, бархатного мрака, звавшего его домой. Том почувствовал эту отдачу, эту капитуляцию, и низкий, торжествующий звук зародился в его груди и горле, вибрируя там, где их тела были соединены. Его пальцы, теперь впившиеся в бока Гарри, ослабили хватку, стали почти ласковыми, скользя по выступающим рёбрам, ощущая бешеный стук сердца под тонкой кожей.       — Вот так, — прошептал он губами в соль на шее хозяина. — Никто больше не увидит тебя. Никто не поймёт. Только я один знаю, любимый господин, любимый повелитель, что ты прячешь в глубине души. Этот голод.       Пленённый желанием мужчина кивнул, не в силах вымолвить слово. Это была правда. Этот всепоглощающий голод был его самой древней, самой истинной частью. Не преданность семье, не долг перед родителями. Это — ненасытная пустота, жаждавшая именно этой силы, этой тьмы, этого полного подчинения.       Он повернул голову, его губы нашли уголок рта Тома в неловком, отчаянном движении. Это был не поцелуй, а клятва, отпечатанная на пло́ти. Том принял её, захватил его губы уже по-настоящему, и в этом поцелуе был вкус горечи слёз и медленная, сладкая гибель всего, чем Гарри был прежде. Движения их стали единым ритмом — не борьбы, а странного, жуткого танца воссоединения. Мир за пределами покоев, туманный и неясный, перестал существовать. Была только эта комната, это холодное стекло под ладонями, это жгучее соединение и нарастающая волна, поднимающаяся из той самой бездны внутри него. Она несла не свет, а тьму. Не освобождение, а вечные оковы. И Гарри, беззвучно крича, устремился ей навстречу.              Крюк был практически проглочен.

***

      Том Риддл чувствовал, как бьётся сердце Гарри Поттера у него под ладонью, этот неистовый ритм, который теперь, казалось, отзывался эхом в его собственной пустоте. Это было страшнее любой схватки. Предательское тепло разлилось по жилам, растапливая вечную мерзлоту внутри.       Он был желанен. Не его сила, не его клинок. Желали его самого. Разбитого, озлобленного, опасного.       Том впервые в жизни ощутил абсолютную, всесокрушающую власть. Он гладил эти непокорные чёрные волосы, и в его душе, искромсанной годами унижений, расцветал ядовитый, прекрасный цветок.       Риддл почувствовал, как старый лёд внутри треснул, выпуская наружу что-то тёмное, липкое, сладкое. Он протянул руку — для равного, и коснулся щеки Гарри. После наклонился, стирая границу между хозяином и собственностью, и его губы встретились с губами любимого в жадном, солёном от остаточных слёз поцелуе.       Сегодня раб принял страшную правду. Он больше не принадлежал семье Блэк. Отныне он принадлежал этому человеку. И эта новая цепь, невидимая и добровольная, сжимала его душу крепче любых оков.       Том был нужен и необходим.       Том был выбран.       Том был собственностью, которую выбрали душой, а не кошельком.

“И если через сотни лет

Придёт отряд раскапывать наш город, 

То я хотел бы, чтоб меня нашли, 

Оставшимся навек в твоих объятьях, 

Засыпанного новою золой.”