Компромисс

      — Господин Джинши.       Джинши надеется, — и, быть может, весьма напрасно — что она не слышит, как громко он сглатывает мертвенно замерший поперёк горла ком. Он сидит перед ней, он смотрит на неё, и за деланно степенным лицом таится причудливая черепная коробка, в стенах которой трепыхается вопрос: «она назовёт меня просто по имени, без «господин», если я скажу?»       Да, назовёт. Маомао назовёт его по имени, без формальностей, если он скажет.       Перед этим, конечно, посмотрит как на осточертевшего слизняка, которого не разрешали раздавить и размазать по полу, и измученно вздохнёт. Так, помнится, делал отчаявшийся Гаосюн, когда Джинши ещё мальчишкой терял излюбленную игрушку.       — Д… да? — под конец он отдёргивает себя, заставляя звучать увереннее, хотя вряд ли от неё укрывается его секундное колебание.       Глаза Маомао чуть сужаются.       Джинши вспоминает, как она зовёт его маньяком в разговоре с другими служанками. Наверняка эта мысль снова вспыхивает в её голове, рисует узоры, растравляющие всё остальное.       — Вы можете моргать, — голос Маомао звучит размеренно, и он понимает: она явственно хочет сказать что-то другое, но её хватает всего на три слова, — но лучше не двигайтесь.       Ему бы усмехнуться.       Думается, внутри она ликует от факта, что мало-мальски командует им и говорит, что делать, пускай на вид куда больше напоминает застывшую на болотной глади, невозмутимо плывущую в неизведанное кувшинку. Джинши не прочь услышать это вслух, узнать, как она довольна своим новым положением: те слова могли бы даровать милосердное ощущение, что нечто сродни стене между ними сокрушенно обваливается.       Поначалу Джинши верит, что та исчезнет, когда он выкупает её из борделя.       И всё же нет. Не меняется ничего, кроме её положения во дворце.       Старуха из Малахитового Дворца так скаредно тянет руки к деньгам, выданным за её свободу, а Маомао просто следует за клеткой чуть более щадящей.       Она не по-человечески смиренная, когда дело касается судьбы.       Как будто заранее осознаёт, — слишком отчётливо для своего возраста — что не сможет ей противостоять, и потому не пытается повлиять на ход неминуемых событий.       Джинши издаёт смешок, глядя в аквамариновые глаза напротив.       — Что, если я скажу, что ты слишком близко наклонилась? — почти с вызовом интересуется он.       Маомао снова вздыхает, расставляя рядом все нужные на сегодня принадлежности.       — Тогда я скажу, что у вас слишком длинный язык, — устало констатирует она, оценивающе оглядывая своё живое полотно. — Вы хотите, чтобы я полностью поменяла вашу внешность?       — Настолько, насколько это возможно, — кивает Джинши.       И пытается не замереть, когда Маомао прикасается к нему.       Так странно: другие девушки трепещут, очутившись рядом с ним, а она относится к этому с таким вопиющим равнодушием, что его это незамедлительно цепляет. Так получается: трепещет из них двоих именно он, в то мгновение, когда она проводит кончиками пальцев кривые линии по его щеке. В белила кожи вплетаются грязные оттенки, чтобы превратить его в непримечательного бедняка, но Джинши не думает о том, в каком облике она увидит его позднее.       «В каком облике она сама меня представит городу», — исправляется он.       До этой минуты Джинши ни разу так глубоко не раздумывает о том, как может на него воздействовать человеческое прикосновение. На практике оно равносильно усмиряюще лежащему на плече вражескому мечу.       Маомао разглядывает его сквозь прищур.       «Странно. Нет ни намёка на щетину, — думает она, осматривая его нетронутое лишними волосами, чересчур идеальное лицо, которым он умело покоряет сердца императорских наложниц и служанок. — Может, это и логично… для евнуха. Потому иногда он кажется мужчиной в теле прекрасной девушки».       Маомао думает о госпоже Аадуо, походившей на мужчину в женственных шелках.       Маомао пытается не думать. О том моменте, когда она видит ушедшую госпожу стоявшей рядом с Джинши — тоже. Это не те мысли, которыми имеет права занимать себя её голова.       — Ваши волосы выглядят ужасно, господин, — подмечает она, скользя пальцами по замоченным в соли с маслом прядям.       — Ты решила оценить свою работу? — вкрадчиво интересуется Джинши, пока она ныряет ладонью в его волосы, и ловит себя на том, что готов перетерпеть ещё несколько сотен таких оценок, если она не уберёт руку. — Надеюсь, ты хотя бы довольна тем, как безжалостно испортила совершенство, Сяомао.       — Очень, — честно отвечает Маомао.       Она и правда довольна.       Служанки были бы в ужасе, увидев, как замухрышка из Квартала Красных Фонарей измывается над главным достоянием Внутреннего Дворца.       Впрочем, не сказать, что сам Джинши против происходящего.       — Хотите я нарисую вам родимое пятно у глаза, господин Джинши? — спрашивает Маомао, предварительно потянувшись к лежащей рядом сурьме.       — Делай всё, что заблагорассудится, — извлекает он из себя донельзя опасную фразу.       Всё, что заблагорассудится.       Это и правда опасная черта, которую так и тянет перейти.       Маомао обмакивает кончик кисти в сурьму и на мгновение, не дотягиваясь до места назначения, замирает. Взгляд скользит по его лицу, будто разбирая Джинши на отдельные линии, углы, тени. Она думает, что он был бы прекрасен в образе женщины. Она представляет, и почему-то перед глазами встают сглаженные черты госпожи Аадуо. Их хочется отогнать, о них хочется не думать, и спустя пару попыток Маомао приходит к мало-мальскому подобию успеха.       Она задумывается о другом. О том, сколько сердец ему удаётся покорить одним своим присутствием. О том, как обыденно для него это должно быть.       О том, как хорошо ей не попасться на тот же крюк, что и девицы перед ней.       О том, как кисть дёргается и вместо родимого пятна оставляет кривую линию.       — Господин, вы всё испортили, — замечает она как можно спокойнее, когда на деле так тянет взглянуть на него тем взором, каким Гаосюн просит не смотреть на юного господина.       — Я? — тут же искренне удивляется Джинши.       — Да. Вы двигаетесь, — журит его Маомао, чуть стискивая хватку на кисти.       Джинши дёргает плечом, и края рта чертят насилу заметную, но такую азартную полуулыбку.       — Тогда исправь, — просто говорит он.       Маомао искренне сожалеет о том, что этот евнух-извращенец занимает настолько важную должность, да ещё и при императорском дворце: даже в глаз кистью не заедешь.       — Исправлю, если вы наконец перестанете вести себя как ребёнок, — неожиданно позволяет она себе небольшую дерзость и отстраняется ровно на шаг, чтобы оценить масштаб великого бедствия. — Иначе к родимому пятну добавится ещё и косоглазие. Исключительно по вашей вине, разумеется.       — О, — только и тянет Джинши, изящно взмахнув рукой по ставшими сальными прядям волос. — Не думаю, что меня это испортит.       «Терпения мне», — мысленно просит Маомао.       Жаль, что она не художница, из-за чего вариант нарисовать на щеке господина реалистичную бородавку тут же отпадает.       — А должно, — продолжает Маомао, стирая с его щеки линию сурьмы. — Вы должны выглядеть так, чтобы вас можно было потерять в толпе.       — Ты планируешь таким образом избавиться от меня? — с задором интересуется Джинши.       — Надо же, господин, как ловко вы пронюхали мои планы. Да, я хочу вас настолько изменить, чтобы все смеялись над вами, если вы вернётесь во дворец и будете убеждать стражу, что вы и есть господин Джинши. Не думаю, что они вам поверят, — Маомао таки не выдерживает: и сама улыбается, беря его подбородок в руку и думая, как бы его утяжелить.       — Жестокая ты девушка, — фыркает юный господин.       И в невозможно-голубых глазах Маомао искрится злорадство.       — Вы сами разрешили делать всё, что заблагорассудится, — довольно напоминает она, — поэтому не жалуйтесь. И я бы хотела испортить ваши волосы немного сильнее.       — Боги, я начинаю беспокоиться за свою жизнь, — удручённо вздыхает Джинши, когда она уже тянется к нему руками.       — В таком случае, вам стоило обратиться за помощью к Суйрен или Хоннян. Хотя… — и усмехается от своей мысли. — Гаосюн тоже мог бы вам помочь.       — Мне нужен был человек, который не жалел бы испортить это великолепие.       — Тогда вы нашли самого подходящего из всех: мне нисколько не жаль испортить лицо, покорившее сердца стольких женщин.       — И мужчин, — добавляет Джинши таким жеманным голосом, будто она смеет упустить что-то чрезвычайно важное в своём ёмком опусе.       Маомао вспоминает, как поначалу почти в шутку подозревает его в любовных связях с императором.       Джинши не успевает ничего сказать, как она ныряет пальцами в его волосы. Ныряет так, что кожа — его, её — соприкасается, и даже когда она всё безобразно взъерошивает, он не может думать о том, как отвратительно, должно быть, выглядит.       Сознание, сколлапсировав, хватается за мгновение тактильного контакта.       В маслянисто-солёную жидкость он, помнится, сам окунает волосы. Маомао их не касается, не делает ничего, только ходит вокруг да около и следит, чтобы он всё делал верно и не жалел себя. Тогда Джинши и поразмыслить не может, насколько рад был бы, сделай она всё сама.       Маомао проводит пальцем вдоль его челюсти, будто примеряясь, и хмыкает.       — Слишком правильные линии, — вслух заключает она. — Их нужно ломать.       У Джинши отключается мозг.       Джинши, к сожалению, не сразу может это понять.       — Ломай, — как в бреду говорит он.       Он понимает, что говорит, лишь когда Маомао отдёргивает руку.       Вкупе с её флегматичным взглядом этот жест можно трактовать скорее как «не провоцируйте».       — Закройте глаза, господин, — наконец выдаёт она вместо различных вариаций поддерживающих разговор колкостей, которые Джинши так от неё ожидает.       — Зачем? — непонимающе уточняет он.       — Разберёмся с вашими губами.       Джинши едва не давится воздухом от двусмысленности этой фразы.       — Ч-что? — слетает с него сбивчиво.       Звучит как реализация желания, на исполнение которого он не может и надеяться. Звучит как…       — Они слишком здорового цвета, — объясняет Маомао, задерживая взгляд и явственно не слыша, как хлещет его разочарование от столкновения с правдой. — Мы придадим им другой оттенок. Уберём любой намёк на аристократию. Ну же, господин Джинши, закройте глаза.       — А… — срывается с него как-то глупо. — А с открытыми глазами никак?       Маомао отвечает не сразу.       — Не хочу, чтобы вы так пристально смотрели на меня в этот момент.       Так пристально.       В память врезается, как она зовёт его маньяком. Может, поэтому…?       Джинши отмахивается от этих мыслей.       — Хорошо, — сдаётся он в этой неравной схватке и смыкает веки. Кромешная мгла враз миролюбиво встречает его, хватая в свои тенёта все колориты, смыкающиеся на голубизне её глаз и черноте её волос.       И пару секунд спустя Маомао касается его губ.       Кончиком пальца. Едва ли прикосновение, хотя и не мимолётное.       Она касается его чуть дольше, чем можно поначалу — от неё — ожидать. Джинши выхватывает из этого прикосновения всё, что можно выхватить.       Это напоминает ту судьбоносную встречу в сводах Малахитового Дворца, когда он выпивает чуть больше, чем может выдержать его организм. Когда поначалу он считает то за посланную благословением галлюцинацию: её, одетую в этот возмутительно не подходивший ей наряд куртизанки, горделиво смилостивившуюся и позволившую прикоснуться к себе хотя бы пальцем.       — Готово, — резко прерывает всё Маомао.       Джинши распахивает глаза, и на миг свет чуть было не слепит его.       — И… какого цвета они теперь? — спрашивает он, следя за тем, как Маомао вытирает пальцы о лежавший рядом платок.       — Прекрасного трупного цвета, господин. Как при отравлении аконитом, — почти мечтательно описывает она, и ему хочется тягостно простонать от услышанного.       — Могу ли я увидеть хотя бы в банке? — обречённо просит Джинши.       — Боюсь, это не имеет надобности: киновари было совсем немного, и я растёрла ею дно банки, из-за чего она приняла немного другой оттенок. Прошу прощения.       Вот так.       — Тогда дай мне свою руку, — велит он, протягивая свою.       Ей хочется спросить: «зачем?». Она не спрашивает, молчаливо протягивая ладонь, хотя глаза и выдают, что она относится к его приказу — просьбе — недоверчиво.       Джинши ловит её ручонку так, как не ловят ладони служанок. Чересчур мягко, чересчур бережно. Маомао всё равно не придаст тому значения и мысленно окрестит всеми словами, синонимичными «маньяку», а он примется ликовать над её непониманием. До чего же всё-таки нелепо, что настолько умная девчушка, к которой даже военные чиновники обращаются за помощью с распутыванием дел, не понимает чего-то столь очевидного.       И Джинши этим воспользуется. Конечно, он воспользуется.       Он целует тыльную сторону её ладони. Знает, — чувствует — что она дёргается, тут же замирая, и на Маомао смотреть не надо, чтобы понять: она следит за происходящим с ошеломлением.       Джинши делает то, что хочет сделать ещё в тот день, когда видит её в борделе. Когда хочет, получив столь мизерное разрешение, — просто дотронуться пальчиком — не прикоснуться вовсе, а поцеловать маленькую, испещрённую сонмом ссадин ручку.       Он смотрит на её молочно-белую кожу.       На отвратительно-бледное пятно, расползшееся по белизне Маомао.       И улыбается. Мягко и по-дурацки.       «Как маньяк», — так, наверное, думает и Маомао.       — Ужасный цвет, — вдруг говорит Джинши любовно, словно это лучший и самый драгоценный факт, который ему удаётся выведать за последние несколько суток.       Маомао резко выдёргивает свою руку из его хватки.       Хмурится, сжимает ладонь в кулачок, но всё пытается напомнить себе, что не пристало такое поведение с господином. Впрочем, и позволять ему целовать свою пятерню, которая целый день мыла полы и стены Внешнего Дворца — тоже не дело, но Джинши нахально пользуется своим амплуа и нарушает все хрупкие каноны их мироздания.       — Старалась, господин Джинши, — бурчит Маомао, почти недовольно.       Почти. И от этого слова что-то в нём заново оживает.       Маомао ничего больше не говорит. Только взмахивает рукой, чтобы одна прядь свисала ещё небрежнее, а после ерошит то, что, по её видимости, выглядит излишне аккуратно и аристократически.       Кажется, она довольна результатом.       — Теперь вас можно спокойно отправлять на невольничий рынок, — вслух заключает Маомао.       — И ты меня там бросишь? — деланно удивляется её комментарию Джинши, и с упоением улавливает, как дрожат края её рта в чахлом предвестии улыбки.       — Я бы получила за вас достаточно денег, чтобы купить себе редьку и курочку на ужин, — издаёт она довольный смешок.       Джинши наклоняет голову, рассматривая её чуть внимательнее, чем раньше.       — Знаешь, Сяомао, — немного погодя говорит он, — если я потеряюсь…       — То это будет счастье, — бормочет Маомао так, чтобы он ни за что не услышал, но он — конечно же — слышит всё донельзя отчётливо.       — …ты всё равно меня узнаешь, — победоносно завершает свою реплику Джинши.       Бровь Маомао изгибается, и весь её взгляд — одно сплошное вопрошание.       — И почему вы так думаете? — хмыкает она непонимающе.       Джинши уже не скрывает: ему смешно от происходящего, ему хорошо от происходящего. Хорошо настолько, что он бы задержался на этом стуле и приказал изуродовать ещё сильнее, лишь бы всё это продлить.       Он вытягивает руку, указывая на себя.       — Потому что ты узнаёшь свои ошибки, — с энтузиазмом отвечает Джинши. — Потому что это твоя работа. Потому что ты автор этого безобразия. И самое главное: потому что никто, кроме тебя, не смог бы сделать меня таким ужасным. К слову, — он меняет интонацию, становясь чуть степеннее, но нотки недавней игривости всё равно разнузданно проскакивают, — ты сказала, что меня можно потерять в толпе, но почему-то не сказала, что будет, если я сам не захочу находиться.       Маомао перед этим мысленно зовёт его маньяком. Сейчас, думается, она считает его ребёнком, за которым придётся неотрывно следить.       — Тогда это уже не моя работа, господин, — буднично отвечает она, снимая с себя всю ответственность.       — То есть, ты даже искать не будешь? — спрашивает он почти задумчиво.       — У меня слишком много дел, — произносит Маомао, поразмыслив над ответом совсем недолго. — Так же много, как и причин не искать неприятности.       — За это тебе не стоит беспокоиться, Сяомао. Неприятности обычно находят тебя сами.       Ей даже вздыхать уже неохота — так сильно она устаёт.       — Тогда пусть они вас и найдут, господин Джинши. У вас с ними явно более тесное общение. А теперь сидите смирно, — и, вновь улыбнувшись, Маомао проводит пальцами по тыльной стороне ладони, стирая не то отпечаток его губ, не то подаренный им поцелуй. Или же не стирая — кто поймёт эту девчонку, — мне ещё надо испортить ваши уши.