Там, где тише

Три недели. Муза считала их не специально — просто организм сам фиксировал дни, когда система избегания работала без сбоев, и дни, когда она давала трещину. Три недели она выбирала другие коридоры, другие лестницы, другое время для выхода из комнаты. Три недели она знала, где он обычно бывает в каждый час — утренние тренировки на площадке, ленч в столовой, вечерние переходы между корпусами, — и строила свой маршрут так, чтобы не пересекаться. Это не было трудно. Это стало автоматическим, как дыхание, которое не замечаешь, пока оно ровное. Она сворачивала за угол за секунду до того, как он появлялся в поле зрения, задерживалась у двери на лишних полминуты, выбирала скамью в том конце зала, куда его взгляд не доставал. Тело запомнило его привычки быстрее, чем разум успел оформить это в мысль. Но легче не становилось. Сон распался не сразу — сначала просто стал тоньше, как лёд под ногами, который трещит, но ещё держит. Она просыпалась затемно, без резкого толчка, просто открывала глаза и понимала, что больше не уснёт. Лежать было тяжелее, чем встать. Лежать значило оставаться наедине с тем, что она старалась не думать. Поэтому она вставала. Так появился старый зал под лестницей. О нём почти никто не помнил — слишком неудобно расположен, слишком мал для групповых тренировок, слишком незначителен на фоне главных арен. Дверь в него вела с бокового коридора, который никто не использовал как проход, потому что он удлинял путь на несколько минут, а в Алфее всегда ценили время. Именно поэтому зал стал её местом. Она приходила туда в предрассветные часы, садилась на холодный пол у дальней стены, вытягивала ноги и просто смотрела в темноту, пока свет за окнами не начинал менять плотность. Там она не рисовала. Не пыталась тренироваться. Не листала записи. Просто сидела, чувствуя, как бетонный пол вытягивает тепло из её тела, как пальцы рук постепенно становятся холодными, как дыхание замедляется и входит в тот самый ритм, который она не могла поймать в постели. И это было единственное время суток, когда тишина не давила. Когда она не ждала, что из-за угла выйдет он. В этот раз всё началось как обычно. Она проснулась за час до рассвета — не от звука, не от движения, просто веки сами разомкнулись, и в комнате было всё так же темно, как в момент засыпания. Подруги дышали ровно и глубоко, кто-то перевернулся на другой бок, кто-то тихо всхлипнул во сне. Муза посидела несколько секунд на кровати, привыкая к темноте, потом бесшумно спустила ноги на пол. Оделась почти на ощупь: тёмные лосины, топ с длинными рукавами, который она надевала уже не думая, просто потому что он был под рукой. Волосы собрала в высокий хвост — туго, так, чтобы чувствовалось натяжение у корней, чтобы это простое физическое ощущение заземляло её хоть немного. Коридоры были пусты. Только её шаги — приглушённые, почти неслышные, потому что она давно научилась ступать с носка, перекатывая вес бесшумно, — и редкие скрипы старых половиц, которые она уже знала наизусть. Где-то далеко капала вода из плохо закрытого крана, где-то гулял сквозняк, заставляя приоткрытую дверь чуть постукивать о косяк. Обычные ночные звуки Алфеи, которые она перестала замечать. Но когда она свернула к лестничному пролёту, ведущему в зал, что-то изменилось. Сначала она не поняла, что именно. Просто пространство стало другим — не пустым, как обычно, а занятым. Чьим-то присутствием, которое она почувствовала раньше, чем увидела источник. Свет. Тусклый, тёплый, пробивающийся из-под двери в конце коридора. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы не скрывать, что внутри кто-то есть, но и не приглашать входящего. И звук. Ритмичный, глухой, повторяющийся с той точностью, которая не оставляет сомнений: удары по груше. Глухой удар. Пауза. Снова. Снова. Как пульс, как секундомер, как что-то, что не должно было быть здесь в этот час. Муза замедлила шаг. Не потому что испугалась — потому что узнала этот ритм раньше, чем увидела того, кто его создавал. Где-то в груди, под рёбрами, что-то коротко дрогнуло — не страх, не радость, а чистое, незапрашиваемое узнавание. Она остановилась у двери. Секунду просто стояла, слушая, как её собственное дыхание пытается подстроиться под чужой ритм. Потом толкнула дверь — мягко, чтобы не скрипнула, и вошла. Ривен стоял к ней спиной, без футболки. Она заметила это сразу — не потому что искала, а потому что невозможно было не заметить. Свет от единственной лампы под потолком падал на его плечи, на линию позвоночника, на напряжённые мышцы рук, которые двигались с выверенной точностью. Кожа была влажной — не от пота даже, а от той плотной испарины, которая появляется после долгой, изнурительной работы, когда тело уже не различает, сколько времени прошло. Каждый удар по груше был коротким, жёстким, без лишнего размаха — только контроль, сжатый до предела, только движение, которое не оставляло пространства для мысли. Он не слышал её. Или делал вид, что не слышит. Муза смотрела дольше, чем планировала. Её взгляд скользнул по его спине, по тому, как движутся лопатки при каждом ударе, как перекатываются мышцы под кожей, как напрягаются руки в момент контакта с грушей. Внутри шевельнулось что-то тёплое, незнакомое — не раздражение, не привычная защита, не та холодная настороженность, которую она носила с собой последние недели. Что-то, что она не успела назвать, прежде чем он остановился. Ривен замер на секунду. Не обернулся сразу — сначала словно фиксировал в теле факт, что он уже не один. Потом медленно провёл рукой по затылку, стирая пот, и только после этого повернулся. Их взгляды встретились. В свете лампы его лицо выглядело резче, чем днём — тени падали глубже, скулы казались острее, глаза темнее. Он не выглядел удивлённым. Скорее — как будто давно знал, что она когда-нибудь придёт именно сюда, именно в этот час, и теперь просто принимал это как факт. — Ты теперь сюда ходишь? — спросил он. Голос был чуть хриплым после нагрузки, но ровным, без тени удивления. — Вообще-то да. — Забавно. — Почему? Он пожал плечами, взял полотенце с перекладины — старое, выцветшее, с потёртыми краями — и провёл им по лицу, шее, плечам. Движения были неторопливыми, почти ленивыми, но в этой ленивости чувствовалась та же собранность, что и в ударах. — Я думал, это моё место. Муза наклонила голову, не отводя взгляда. Её пальцы сами собой сжались на лямке сумки — Было. Видимо, я просто опоздала узнать. Он посмотрел на неё поверх полотенца — дольше, чем требовалось для простого ответа. Его взгляд задержался на её лице, на волосах, собранных в высокий хвост, на том, как она держит плечи — чуть напряжённо, как будто всё ещё не решила, оставаться или уходить. — Или наоборот, — сказал он спокойно. — Раньше пришла. Она не стала уточнять. Вместо этого закрыла за собой дверь — она закрылась с глухим, тяжёлым щелчком, который отрезал коридор, тишину снаружи, весь остальной мир, — и вошла внутрь. Уже без той осторожности, с которой стояла в проёме. Пространство зала было ей знакомо до деталей: запах старого дерева, смешанный с пылью и металлом; тусклый свет единственной лампы, который не доставал до дальних углов, оставляя их в густой, почти осязаемой темноте; глухой пол, который не скрипел, а глухо отзывался на каждый шаг — как будто под ним была не земля, а пустота. Она знала здесь каждую трещину в стене, каждую царапину на полу, каждый крюк для оружия, давно никем не используемый. Но сейчас всё это ощущалось иначе — потому что здесь был он. Она села на скамью у стены — не специально близко, просто там было свободно. Сумка опустилась рядом, коснувшись ножкой пола с тихим стуком. Она вытянула ноги, прислонилась спиной к прохладной стене и почувствовала, как бетонная холод пробивается сквозь тонкую ткань топа, заставляя её чуть заметно поёжиться. — Ты всегда тренируешься ночью? — спросила она. Голос прозвучал тише, чем планировалось, как будто ночь сама не позволяла говорить громко. — Когда не спится. — Часто не спится? Ривен усмехнулся уголком губ — не насмешливо, а скорее устало, той усталостью, которая не проходит после сна, потому что накапливается в теле за месяцы. — Достаточно. Слово повисло между ними без уточнений, но с очевидным смыслом. Муза кивнула, не спрашивая дальше. Она знала, что значит «достаточно». Она сама произносила это слово про себя каждое утро, когда открывала глаза за час до рассвета. Он вернулся к груше. Не чтобы продолжить тренировку — скорее чтобы занять руки, дать себе паузу, которая не выглядит как пауза. Его кулаки в перчатках уходили в кожу снаряда с глухим, равномерным звуком: удар, отскок, удар. Монотонно. Почти гипнотически. — Ты изменилась, — сказал он после нескольких ударов, не глядя на неё. — В каком смысле? — Тише стала. И… — он запнулся на секунду, подбирая слово, — собраннее, что ли. Раньше ты казалась более растерянной. Она чуть усмехнулась — коротко, без тепла. — Это проблема? — Не знаю. — Он наконец повернулся к ней, опустив руки. — Просто раньше ты не молчала так долго. Муза пожала плечами, пытаясь удержать привычную лёгкость, но чувствуя, как внутри что-то сжимается от его взгляда. — Может, просто не было смысла говорить. — Со мной? Она посмотрела прямо на него, без попытки смягчить ответ. В этом взгляде не было вызова — только честность. — В принципе. Он прищурился, и в этом жесте мелькнуло что-то внимательное, почти опасное — как у человека, который привык считывать собеседника быстрее, чем тот успевает договорить. — Значит, сейчас есть? Она не ответила. И это молчание оказалось громче любого ответа. Ривен отступил от груши. Снял перчатки — медленно, стягивая каждую с пальцев, и бросил их на скамью. Они упали с мягким, глухим шлепком, и этот звук почему-то показался ей слишком громким. Он подошёл ближе. Не резко, не демонстративно — но достаточно, чтобы расстояние между ними перестало быть безопасным. Она почувствовала это сразу: как воздух стал плотнее, как её дыхание само собой перестроилось на другой ритм, как сердце ударило где-то в горле — раз, другой, третий. Он остановился в трёх шагах от неё. Не дальше. Не ближе. Просто там, где разговор мог продолжаться, но уже не был нейтральным. Просто там, где она могла видеть, как напряжены его плечи, как ровно он держит спину, как его пальцы сжаты в кулаки — не агрессивно, а как будто он заставлял себя не делать лишнего движения. — Ты сама сюда пришла, — сказал он тише. Голос стал ниже, без привычной отстранённости. — Знаю. — Могла уйти. — Знаю. Но дверь была открыта, — добавила она, пытаясь удержаться за привычную логику, хотя внутри уже понимала, что это просто отсрочка. — Слабая причина, — он усмехнулся чуть заметно, без насмешки, скорее с усталым пониманием. — И ты не ушла. Она подняла на него глаза. В её взгляде не было вызова — только констатация того, что он и так видел. Она не ушла. Он это знал. — Думаешь, тебя сложно заметить? — сказал он спокойно, делая ещё полшага вперёд. — Когда ты сворачиваешь за угол за секунду до того, как я появляюсь. Когда садишься в той части столовой, куда мой взгляд не достаёт. Когда твои маршруты вдруг стали длиннее на несколько минут. Муза сжала пальцы на коленях. Она не ожидала, что он это заметил. Не так подробно. Не так точно. — Ты специально не смотрел? — спросила она тише, чем планировала. — Я не мешал тебе избегать, — ответил он ровно. В его голосе не было обиды или упрёка — только спокойное признание факта. — Но это не значит, что я не видел. Она хотела сказать что-то ещё — колкое, защитное, то, что вернуло бы ей привычную дистанцию. Но слова застряли где-то в горле. Потому что он смотрел на неё так, как будто уже знал всё, что она могла бы сказать. И ждал правды. — Почему ты не сказал? — выдохнула она наконец. — А что бы это изменило? — он пожал плечами. — Ты бы всё равно продолжала убегать. Просто более изобретательно. Она опустила взгляд на свои руки. Пальцы дрожали — мелко, почти незаметно. — Я не убегала. — Нет, убегала, — сказал он твёрдо, но без жестокости. — И я тебя не виню. Я бы, наверное, тоже бегал. Если бы умел. Последняя фраза повисла в воздухе недоговорённостью. Муза подняла глаза. В его лице что-то дрогнуло — не контроль, нет, он держал его ровно, но где-то в уголках губ, в напряжении челюсти, в том, как он сжал кулаки, было что-то, что она не видела раньше. Уязвимость. Спрятанная, зажатая, но настоящая. — Чего ты хочешь, Муза? — спросил он. В его голосе впервые за вечер не было привычной защиты. Только вопрос. Без игры. Без маски. Она смотрела на него несколько секунд. На его лицо, на тени под глазами — такие же, как у неё, на сжатые губы, на то, как он дышит — чуть глубже обычного, как будто тоже не мог до конца контролировать этот простой физиологический процесс. — Я не знаю, — ответила она честно. Голос дрогнул на последнем слове — она не успела это скрыть. — Я не знаю, чего я хочу. Но я устала делать вид, что ничего не чувствую. Тишина стала плотной. Густой. Почти такой же осязаемой, как холод стены за её спиной. Она не отводила взгляд. Он — тоже. И тогда она встала. Не резко — медленно, давая себе и ему возможность остановиться. Сначала поджала ноги под себя, потом опёрлась рукой о край скамьи, потом выпрямилась. Каждое движение было осознанным, почти замедленным — как будто она давала ему время сказать «нет». Но он не сказал. Она подошла сама. Шаг. Второй. Третий. Пол между ними сокращался, и она чувствовала, как учащается пульс — не от страха, а от того, что всё происходило наконец не в её голове, а в реальности, где у каждого движения были последствия. Её босые ступни почти не издавали звука, но она слышала их — потому что в тишине зала даже самое лёгкое прикосновение к полу казалось громким. Теперь между ними не осталось ничего — только воздух, который стал слишком тесным для двоих. Она остановилась в шаге от него. Подняла голову — он был выше, и ей пришлось смотреть снизу вверх, но сейчас это не ощущалось как неравенство. Только как факт. Ривен не отступил. Не приблизился. Просто стоял и смотрел — на её лицо, на то, как она дышит, на то, как её пальцы сжимаются в кулак и разжимаются, будто она всё ещё сомневалась. Его глаза были тёмными, почти чёрными в этом тусклом свете, и в них не было привычной ленивой насмешки — только внимательная, напряжённая серьёзность. Она подняла руку. Её пальцы коснулись его плеча сначала осторожно — как проверку: можно? Он не отстранился. Тогда она провела ладонью выше, к шее, чувствуя под пальцами его кожу — горячую, влажную после тренировки, с мелкой дрожью, которую он, кажется, сам не замечал. Она чувствовала, как бьётся пульс под её пальцами — быстро, неровно, совершенно не так, как он дышал. Он выдохнул — коротко, почти неслышно, но этот выдох был глубже обычного, с надрывом, как будто воздух застревал где-то в груди. В этом звуке не было контроля. Только то, что он не позволял себе показывать. Её пальцы замерли на линии его челюсти. Она чувствовала подушечками лёгкую щетину, жёсткую и тёплую, и это простое тактильное ощущение почему-то било сильнее любого слова. Ей казалось, что она чувствует всё — тепло его кожи, его дыхание на своём запястье, напряжение в мышцах под ладонью. — Ривен, — сказала она тихо. Это было всё. Только имя. Но оно прозвучало как вопрос, как разрешение, как точка невозврата. Он не ответил словами. Но его рука легла ей на талию — осторожно сначала, как будто он ещё сомневался, как будто давал себе последний шанс отступить. Пальцы вжались в ткань топа, и она почувствовала жар его ладони сквозь тонкий слой одежды — обжигающий, почти невыносимый. Она поднялась на носки. Поцелуй случился не резко — скорее неизбежно, как-то, чему слишком долго сопротивлялись, но что всё равно должно было произойти. Её губы встретили его — сначала мягко, почти робко, как будто она всё ещё не верила, что он не отодвинется. Но уже через секунду робость исчезла. Потому что он ответил. Не сразу. Секунда — бесконечно долгая, в которой она успела подумать, что он отстранится, что он скажет что-то, что разрушит этот момент. Но вместо этого его рука на талии сжалась чуть сильнее, притягивая её ближе. А вторая рука легла на затылок, пальцы запутались в её волосах, стянули резинку, и хвост рассыпался по плечам мягкой, тяжёлой волной. Поцелуй стал глубже. Тяжелее. В нём исчезла вся дистанция, которая до этого ещё существовала в словах и взглядах. Теперь оставались только ощущения. Она чувствовала его дыхание на своей коже — горячее, прерывистое, как будто ему тоже не хватало воздуха. Сама поймала себя на том, что дышит так же — слишком быстро, слишком поверхностно, как после долгого бега. Её пальцы вцепились в его плечи — не больно, но с той силой, которая рождается не из желания удержать, а из невозможности отпустить. От него пахло потом, железом и ещё чем-то — тем самым, что она уже слишком хорошо начала узнавать. Осенью, холодом, чем-то неуловимым, от чего кружилась голова. Она вдыхала этот запах, как будто он мог насытить её больше, чем воздух. Между поцелуями срывались короткие, почти беззвучные выдохи — то ли её, то ли его, они уже не различались. В темноте зала, в тишине, которую никто не нарушал, они были только вдвоём, и мир за стенами перестал существовать. Он притянул её ближе — рывком, почти резко, и теперь между ними не осталось даже воздуха. Только тела, только тепло, только этот момент, который они оба перестали контролировать. Она чувствовала его грудь — твёрдую, горячую, влажную, — прижатую к ней через тонкую ткань топа, и это ощущение было одновременно пугающим и необходимым, как будто её тело наконец получило то, чего ждало все эти недели. Её руки скользнули по его рукам — не специально, просто они искали опору и находили только его. Она чувствовала под пальцами его кожу, мышцы, бицепсы — твёрдые, напряжённые, как камень. Чувствовала, как под её ладонями бьётся пульс — быстрее, чем должен был, быстрее, чем она ожидала. Внизу живота разлилось тянущее, горячее чувство — не боль, не напряжение, а что-то другое, что заставляло её прижиматься ближе, искать больше, терять последние остатки осторожности. Ей казалось, что одежда стала слишком плотной, слишком душной, что она чувствует каждый шов, каждую нитку, и это ощущение становилось настолько невыносимым, что хотелось избавиться от него любой ценой. Она не помнила, чтобы когда-нибудь чувствовала что-то подобное. Не от прикосновений, не от поцелуев, не от того, что кто-то был рядом. Только сейчас. Только с ним. И это пугало сильнее, чем любая угроза. Но так же резко, как всё началось, в нём что-то щёлкнуло. Она почувствовала это по его телу раньше, чем по лицу. Он замер на долю секунды — мгновение, которого хватило, чтобы вернуться из того места, куда они оба провалились. Его ладонь всё ещё лежала на её талии, пальцы всё ещё были в её волосах, но теперь уже не притягивали — просто удерживали, будто он не решался убрать руки, но и не позволял себе сжать их снова. Он отстранился первым. Не резко — но окончательно. Губы покинули её губы, руки соскользнули с её тела, и она почувствовала, как холодный воздух зала ворвался в пространство между ними, заставляя её поёжиться. Тепло, которое только что согревало её, исчезло так же быстро, как и появилось, оставив после себя только пустоту. Их лица были всё ещё слишком близко. Она видела его глаза — тёмные, расширенные, с остаточным жаром, который он уже пытался спрятать. Видела, как напряжены его челюсть, скулы, как он стиснул зубы. Видела, как сбито его дыхание — грудь поднималась и опускалась слишком часто для человека, который только что не бежал. Он не смотрел на неё несколько секунд — просто стоял, опустив взгляд куда-то в сторону, в темноту за её плечом, и собирал себя по частям. Это было заметно: как возвращается контроль, как плечи становятся жёстче, как он заново выстраивает ту стену, которую только что сам позволил себе разрушить. Она стояла и смотрела на него. И в какой-то момент — не сразу, через несколько ударов сердца — она заметила, что её глаза в отражении тусклого света изменились. Фиолетовые. Раньше они были просто тёмными, каштановыми, почти чёрными в этом полумраке. Теперь в них появился тот самый оттенок, который вспыхивал, когда её сила просыпалась. Тот самый, который она видела в зеркале после тренировок, после эмоциональных всплесков, после того, как её магия откликалась на что-то сильное. Она не звала её. Не активировала сознательно. Но магия пришла сама — в ответ на него, на поцелуй, на то, что происходило между ними. Её сила откликнулась на Ривена быстрее, чем она сама успела осознать, что происходит. Она моргнула. Цвет не исчез. — Твои глаза… — начал он и замолчал. Она видела, как он это заметил — по тому, как его взгляд задержался на её лице дольше обычного, как напряжение в его челюсти стало ещё жёстче. Он не сказал ничего больше, но она поняла. Он видел связь там, где она сама боялась её признать. Когда он наконец посмотрел на неё, в его взгляде уже не было того, что секунду назад. Только ровная, тёмная серьёзность. И что-то ещё — что-то, что она не могла прочитать, потому что он не позволял. — Не надо, Муза, — сказал он тихо. Голос был ниже обычного, чуть хриплый, с надрывом, который он не смог скрыть. — Не делай этого. Она не сразу поняла, о чём он. О поцелуе, который уже случился? О том, чтобы не идти дальше? О том, чтобы не ждать от него того, чего он не мог дать? — Не делай чего? — спросила она. Её голос дрогнул — она не успела это скрыть, и этот сбой выдал её сильнее, чем любые слова. Он провёл рукой по лицу — жест усталости, который он редко себе позволял, жест человека, который слишком долго держал себя в руках и наконец дал слабину. Пальцы на секунду задержались на переносице, как будто он пытался собраться с мыслями, но не мог. — Не влюбляйся в меня, — произнёс он глухо, не глядя на неё. — Это ничем хорошим не закончится. Слова упали тяжело, почти грубо. Но в них не было жестокости. Только честность — та самая, которую она в нём всегда чувствовала, даже когда он молчал. И усталость. Такая глубокая, что у неё сжалось сердце. Она смотрела на него несколько секунд. На его лицо, на тени под глазами, на сжатые губы. На то, как он стоял перед ней — обнажённый до пояса, влажный от пота, с опущенными руками, и выглядел при этом более уязвимым, чем кто-либо в её жизни. Он, который всегда казался ей неуязвимым. Он, который всегда контролировал всё вокруг. Потом она медленно кивнула. Не потому что согласилась. А потому что поняла: сейчас он не тот, кто сможет услышать другой ответ. Сейчас он сам боялся того, что чувствовал — или не чувствовал, или не позволял себе чувствовать. Она отступила на шаг. Потом ещё один. Её пальцы дрожали. Фиолетовый свет в её глазах медленно угасал, но не исчезал полностью — оставался где-то в глубине зрачка, напоминая о том, что её сила уже сделала выбор, даже если она сама ещё не готова его принять. Ривен не пытался её остановить. Стоял неподвижно, с опущенными руками, и смотрел, как она уходит. В его взгляде не было облегчения. Только пустота, которую он сам выстроил. Коридор показался слишком длинным. Слишком холодным. Слишком пустым после того тепла, которое она оставила в зале. Ступни глухо ступали по каменному полу, и каждый шаг отдавался где-то в груди — глухо, тяжело, как удары по груше. Она не слышала их. Она вообще ничего не слышала, кроме собственного дыхания — сбитого, неровного, слишком громкого для ночной тишины. Муза шла быстро, почти переходя на бег, не разбирая поворотов, пока знакомые стены не сложились в привычный маршрут. Она прошла мимо двери Стеллы, мимо двери Блум, мимо пустой гостиной, где всё ещё горел ночник, и только у двери своей комнаты остановилась. Прислонилась спиной к косяку. Закрыла глаза. Губы всё ещё горели. Она чувствовала их — припухшими, горячими, чужими. Чувствовала вкус его губ — солоноватый, с горьковатым оттенком, который остался на её языке. Чувствовала его дыхание, его руки, его напряжение. Она подняла руку, коснулась губ кончиками пальцев — осторожно, как будто проверяя, не придумала ли она всё это. Горячие. И глаза. Она подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение. Зрачки всё ещё отливали фиолетовым — слабо, едва заметно, но достаточно, чтобы она увидела это сама. Её магия откликнулась на него. Не на угрозу. Не на страх. На поцелуй. На его близость. На то, как её тело реагировало на его прикосновения. «Не влюбляйся в меня.» Она провела пальцами по стеклу зеркала, как будто пыталась стереть фиолетовое свечение, но оно было не снаружи. Оно было внутри. Там, где её сила уже сплелась с чем-то, что она не могла назвать, но что уже пульсировало в такт его имени. Муза отвернулась от зеркала и опустилась на кровать, не раздеваясь. Простыня была холодной под ладонями, но губы всё ещё горели. Она легла на спину, уставилась в потолок и позволила себе не думать ни о чём, кроме одного: он был близко. Она закрыла глаза. Фиолетовый отблеск ещё мерцал под веками, как далёкий маяк в темноте, и в этом свечении было что-то пугающе честное — то, что она не могла объяснить, но уже не могла отрицать. Впервые за три недели она не пыталась не думать о нём. Впервые за три недели она позволила себе просто чувствовать.