Там, где тише

Муза стояла под душем уже почти двадцать минут, позволив горячей воде литься на лицо, на плечи, на спину, не двигаясь, не пытаясь ускориться или замедлиться — просто стояла, чувствуя, как напряжение, которое держало её тело в постоянном тонусе последние дни, медленно, капля за каплей, стекает вместе с водой в канализацию. Пар клубился вокруг, делая воздух плотным, почти осязаемым, и в этом белом, влажном мареве было легче не думать. Легче не вспоминать. Легче не чувствовать. Но вода не могла смыть воспоминания. Она знала это. Знала ещё до того, как залезла под душ посреди ночи, когда весь мир спал, а она стояла в ванной, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале и не узнавая себя. Глаза были красными — не от слёз, она так и не заплакала, — а от усталости, от бессонницы, от того, что организм просто устал держать всё внутри, но не знал, как иначе. Она намылила мочалку — резко, почти зло, как будто хотела стереть с кожи не грязь, а сами ощущения, которые остались после того поцелуя. Его губы на её губах. Его руки на её талии. Его дыхание — горячее, сбитое, не такое, как у человека, который всё контролирует, а такое, как у того, кто тоже потерял контроль, хотя и не хотел этого признавать. Она потёрла запястья — там, где он держал её, когда она подошла ближе. Потом плечи — там, где его пальцы впились в её кожу, когда он притянул её к себе. Потом губы — она провела по ним пальцами, уже не в первый раз за эту ночь, и почувствовала, как они всё ещё горят, как будто поцелуй случился только что, а не несколько часов назад. Она целовалась раньше. В тринадцать лет, на зимнем балу, с каким-то мальчиком, имени которого уже не могла вспомнить. Это было ужасно — неловко, сухо, с замиранием сердца, которое было вызвано не страстью, а страхом, что кто-то увидит. Его губы были холодными, он пах какао и потом, и она тогда подумала: «Неужели это всё? Неужели это то, о чём все говорят?». Она тогда разочаровалась. Решила, что поцелуи — это просто, что в них нет ничего особенного, что люди просто преувеличивают. Но с Ривеном всё было иначе. С ним поцелуй не был просто поцелуем. Это было что-то другое — то, для чего у неё не было слов. Это было как провалиться в тёплую, густую темноту, где нет ни мыслей, ни страхов, ни её вечного внутреннего шума, а есть только он, его руки, его губы, его дыхание. Это было как в первый раз увидеть цвет — когда ты всю жизнь жил в чёрно-белом мире и вдруг понял, что есть красный, синий, зелёный, и они такие яркие, такие живые, что у тебя перехватывает дыхание. И это пугало. Потому что она никогда не чувствовала ничего подобного. Никогда. Ни с кем. И теперь, стоя под душем, глядя на кафельную стену, по которой стекали капли воды, она поняла, что впервые в жизни её мысли заполонили не чужие эмоции — не те обрывки чувств, которые она считывала с людей вокруг, не тот шум, который обычно давил на неё со всех сторон, — а её собственные. Только её. Только о нём. Это было странное, непривычное ощущение — быть настолько заполненной собой. Без чужих слоёв, без защитной плёнки, которая позволяла ей не чувствовать слишком остро. Она была голой — не телом, а душой, — и этот холод пробирал сильнее, чем любая вода. Она закрыла кран. Вода перестала литься, и тишина, которая наступила, была оглушающей. Пар медленно рассеивался, и в мутном зеркале проступило её отражение — бледное, уставшее, с глазами, в которых всё ещё теплился слабый фиолетовый отблеск. Тот самый, который появился, когда она поцеловала его. Тот самый, который не исчезал, сколько бы она ни тёрла веки. — Что ты со мной сделал? — прошептала она в пустоту, не зная, к кому обращается — к нему, к себе или к той силе, которая откликнулась на его прикосновения. Ответа не было. Только капли воды, падающие с крана, отсчитывали секунды, которые она больше не могла вернуть. Она вытерлась, натянула пижаму — старую, мягкую, ту, в которой обычно спала, — и вышла из ванной. Комната встретила её полумраком — свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на потолке бледные, дрожащие узоры. Подруги спали. Блум свернулась калачиком на своей кровати, подтянув колени к животу, и её дыхание было ровным, спокойным. Аиша лежала на спине, раскинув руки в стороны, как будто обнимала весь мир. Стелла — на боку, уткнувшись носом в подушку, и даже во сне она выглядела так, будто позирует для фото. Муза забралась под одеяло, подтянула колени к груди и уставилась в потолок. Тело было чистым, волосы — влажными, голова — пустой. Но не той пустотой, которая приносит покой, а той, которая возникает, когда мыслей слишком много, и они все давят одновременно, не давая ни одной оформиться до конца. Она закрыла глаза и заставила себя дышать ровно. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Счёт помогал не думать, не вспоминать, не чувствовать. Она повторяла цифры про себя, как мантру, пока веки не стали тяжёлыми, а дыхание — глубже, ровнее, и она сама не заметила, как провалилась в ту темноту, где не было ничего. Сон пришёл под утро — внезапно, как обвал, как-то состояние, когда организм перестаёт слушаться и просто отключается, потому что дальше терпеть уже невозможно. Она не помнила момента засыпания — только то, как лежала в темноте, глядя в потолок, и как реальность начала распадаться на отдельные, бессвязные образы, которые таяли, не успев оформиться. А потом — ничего. Пустота. Тишина. Темнота, в которой, наконец, не было ничего — ни его лица, ни фиолетовых глаз, ни вкуса его губ, оставшегося на языке, ни тех слов, которые он сказал, когда отстранился. Сон был глубоким, беспробудным — из тех, в которые проваливаешься не постепенно, а сразу, как в тёмную, холодную воду, где нет ни снов, ни мыслей, ни даже ощущения собственного тела. И в этом сне, наконец, было тихо. Ни чужих эмоций, ни его голоса, ни той пульсирующей боли, которая жила где-то под рёбрами последние часы. Только она. И темнота. И тишина, которая не давила, потому что её просто не было.

***

Муза не слышала будильника. Ни первого, ни второго, ни третьего, которые обычно вырывали её из сна с противной, вибрирующей настойчивостью. Она не слышала, как за окном начали просыпаться птицы, как в коридоре зашумели первые ученики, спешащие на завтрак, как хлопнула дверь в соседней комнате — громко, с той утренней беспечностью, которая бывает только у тех, кто выспался. Она не слышала ничего. Девушка проспала завтрак. Проспала первый урок. Проспала то время, когда подруги обычно собирались и шли в столовую вместе, обсуждая вчерашние новости, сплетничая о том, кто с кем танцевал на прошлой вечеринке, и строя планы на предстоящий день. Муза проснулась от стука в дверь. Стук был настойчивым, но не громким — кто-то не хотел будить всю общагу, но и не собирался уходить, не добившись ответа. Муза моргнула, глядя в потолок, и несколько секунд не могла понять, где она и который час. Комната была залита ярким, уже не утренним, а почти полуденным светом — солнце стояло высоко, и его лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу длинные, золотистые прямоугольники, которые медленно ползли к стене, отсчитывая время, которое она потеряла. — Муза? — голос Блум прозвучал приглушённо, через дверь, но она узнала его сразу — мягкий, чуть обеспокоенный, с той тёплой, бережной ноткой, которая появлялась, когда Блум волновалась о ком-то из подруг. — Ты там? Мы стучали уже несколько минут. Ты жива? Муза хотела ответить, но голос не послушался — вышел хриплым, почти беззвучным, как будто она не говорила несколько дней. Горло саднило — то ли от того, что она лежала в неудобной позе, то ли от того, что слёзы, которые она так и не выплакала, застряли где-то там, в гортани, и не хотели ни выходить, ни возвращаться обратно. Она прокашлялась, провела рукой по лицу, стирая остатки сна, и только после этого повторила громче: — Да… да, я здесь. — Открывай, — это уже была Аиша — голос более твёрдый, более уверенный, без той осторожности, которая отличала Блум. В нём чувствовалась привычная прямота, но сегодня в эту прямоту примешивалось что-то ещё — что-то, что Муза не могла распознать спросонья. — Мы пришли тебя кормить. Если ты не откроешь, мы выломаем дверь. Шучу. Но будем стучать, пока не откроешь. Муза заставила себя сесть на кровати, и только тогда поняла, как сильно болит голова. Тяжело, глухо, с той пульсирующей болью, которая появляется после долгого напряжения, когда мышцы шеи и плеч затекают от неудобной позы, когда в висках стучит так, будто кто-то отбивает там ритм тренировочного боя. Она не помнила, когда спала в такой позе — одетая, поверх одеяла, даже не укрывшись, как будто рухнула на кровать и не успела ничего поправить, потому что силы кончились раньше, чем она добралась до подушки. Она встала, чувствуя, как тело ноет от долгой неподвижности, — спина затекла, ноги онемели, пальцы рук были холодными, как будто кровь застоялась где-то в суставах и не хотела двигаться дальше. Она прошла к двери, стараясь ступать ровно, чтобы не шататься, и открыла её. В коридоре стояли все четверо — Блум, Аиша, Стелла и Терра. У Блум в руках был поднос с едой — тарелка с омлетом, от которого ещё шёл слабый, едва заметный пар, круассан, присыпанный сахарной пудрой, стакан апельсинового сока, чашка кофе, чей аромат тут же заполнил коридор, смешиваясь с запахом утра и старого дерева. У Аиши — ещё один поднос, с дополнительными бутербродами, нарезанными сыром и виноградом, который она всегда брала в столовой, когда хотела побаловать себя. Стелла держала только свою кружку с чаем — изящную, с золотистым ободком, которую она привезла из дома и никому не давала трогать, — но смотрела так, будто именно она организовала всю эту спасательную операцию, и ждала благодарности. Терра стояла чуть позади, перебирая что-то в своей вечной сумке — какие-то листья, семена, маленькие баночки, которые она всегда носила с собой, — и её лицо было спокойным, добрым, с той мягкой улыбкой, которая появлялась, когда она волновалась, но не хотела показывать этого. — Ты пропустила завтрак, — сказала Блум, входя в комнату без приглашения — но с такой мягкостью, с таким естественным движением, что это не выглядело как вторжение, а скорее как продолжение разговора, который просто переместился из коридора внутрь. — И первый урок. Мы подумали, что ты заболела. — Я просто проспала, — ответила Муза, закрывая дверь за подругами и прислоняясь спиной к холодной поверхности. Дерево было прохладным, почти ледяным, и это ощущение — простое, физическое — помогло ей немного прийти в себя. — Будильник не услышала. — Будильник? — переспросила Аиша, ставя свой поднос на маленький столик у окна и поворачиваясь к Музе. Она скрестила руки на груди — жест, который у неё всегда означал, что она настраивается на серьёзный разговор, — и в её взгляде появилось что-то внимательное, почти изучающее, как у человека, который привык замечать то, что другие пытаются скрыть. — Ты у нас всегда встаёшь до будильника. Ты вообще спишь в последнее время? Она сделала паузу, и в этой паузе повисло что-то тяжёлое, почти осязаемое — как будто воздух в комнате стал плотнее. — Я слышала, как ты уходишь по ночам, — добавила Аиша тише, без обвинения, но и без той привычной мягкости, которую всегда использовала Блум в таких разговорах. — Не специально. Я поздно засыпаю иногда. И слышу, как ты открываешь дверь. Тихо, но в общаге звук разносится. Думала сначала, ты в туалет ходишь, но ты уходила надолго. Иногда на час, иногда больше. И возвращалась под утро. Муза замерла на секунду, и эта пауза — слишком долгая, чтобы быть случайной, — повисла между ними, как стена, которую она не знала, как пробить. Она чувствовала на себе взгляды подруг — Блум с её бережным, почти материнским беспокойством, Аиши с её твёрдой, требовательной заботой, Стеллы с её любопытством, которое она пыталась замаскировать под равнодушие, но у неё плохо получалось, и Терры с её тихим, почти незаметным вниманием. Она опустила взгляд на свои руки, висящие вдоль тела. Пальцы были бледными, почти белыми, с синеватыми полумесяцами под ногтями — от холода, от усталости, от того, что она плохо ела в последние дни. Она заставила себя разжать кулаки, которые сама не заметила, как сжала, и медленно выдохнула. — Да, — сказала она тихо, не поднимая глаз. — Иногда не спится. Я выхожу подышать. — Подышать? — переспросила Стелла, и в её голосе послышалось сомнение, смешанное с лёгкой насмешкой. — Посреди ночи? Одна? В школе, где по коридорам шастают привидения и, что ещё хуже, старшекурсники, которые не знают, что такое личное пространство? — В школе всегда есть кто-то, кто не спит, — ответила Муза, и это было правдой — но не той правдой, которую можно было рассказать. — Я просто сижу в зале под лестницей. Там тихо. Никто не задаёт вопросов. Последние слова прозвучали острее, чем она планировала, и она сразу пожалела о них. Аиша поджала губы — этот жест она знала: подруга сдерживалась, чтобы не сказать что-то резкое. Терра, напротив, чуть наклонила голову, продолжая перебирать листья в своей сумке, но её движения стали медленнее — она слушала внимательнее, чем казалось. — Мы не задаём вопросов, чтобы тебя достать, Муза, — сказала Аиша, и в её голосе появилась та самая твёрдость, которая обычно означала, что она говорит то, что думает, не смягчая. — Мы спрашиваем, потому что волнуемся. Ты в последнее время… другая. И мы видим это. Даже если ты думаешь, что прячешься хорошо. Муза подняла голову и посмотрела на подруг — на их лица, на их глаза, в которых читалась тревога, смешанная с любовью и лёгкой, едва скрываемой обидой на то, что она не доверяет им. Блум стояла ближе всех, и в её взгляде было что-то, от чего у Музы сжалось сердце — не боль, а что-то другое, похожее на тоску по той лёгкости, которая была между ними раньше, когда секретов было меньше, а ночи — спокойнее. — Со мной всё в порядке, — сказала Муза, и сама не поверила своим словам. — Просто устала. Много тренировок. Сложно высыпаться. Блум хотела сказать что-то ещё — Муза видела, как её губы приоткрылись, как она подбирала слова, которые могли бы пробить эту стену, — но в итоге она просто кивнула и прошла к столу, ставя поднос с едой на свободное место. Жест был мягким, почти бесшумным, но в нём чувствовалось принятие — не то чтобы согласие, а скорее решение не давить, дать пространство, оставить дверь открытой для разговора, который не случился сегодня. — Ладно, — сказала Блум, и её голос снова стал тем самым, тёплым, каким он был в коридоре. — Тогда ешь. Мы принесли тебе завтрак. Омлет с грибами — я специально просила повара, потому что ты любишь. И круассан. И кофе. И Аиша добавила виноград, хотя виноград вообще не завтрак, но она сказала, что это витамины. — Виноград — это антиоксиданты, — поправила Аиша, садясь на стул у стола и жестом приглашая Музу тоже садиться. — И вообще, ты могла бы сказать спасибо, а не обсуждать мои предпочтения в еде. — Спасибо, — тихо сказала Терра, и все посмотрели на неё. Она пожала плечами с лёгкой, виноватой улыбкой. — Что? Я тоже пришла. И я тоже волнуюсь. Просто я не несу поднос, потому что у меня руки заняты. Растениями. Которые, кстати, очень хорошо влияют на сон, Муза. Я могу дать тебе несколько листьев мелиссы, заваривать на ночь. Это успокаивает. Муза слабо улыбнулась — впервые за последние дни, и эта улыбка была похожа на луч света, пробившийся сквозь густые облака: не яркий, не уверенный, не способный разогнать тучи, но живой, настоящий, напоминающий о том, что внутри неё ещё есть что-то, кроме усталости и боли. — Спасибо, — сказала она, садясь на кровать и беря в руки вилку. — Вы лучшие. — Знаем, — хором ответили Стелла и Аиша, и в комнате на секунду стало почти легко — как будто тяжесть, которая висела в воздухе, немного рассеялась, уступив место простому, человеческому теплу. Муза начала есть, чувствуя, как тепло от еды растекается по телу, возвращая ему силы, которых она сама не замечала, пока не начала их терять. Омлет был нежным, таял на языке, грибы добавляли ему глубины, а сыр — приятную, тягучую текстуру, которая почему-то успокаивала. Она не знала, когда ела в последний раз по-настоящему — не машинально, не потому что надо, а с удовольствием, чувствуя вкус каждого кусочка. Когда она закончила с омлетом и взяла круассан, отламывая маленькие кусочки и отправляя их в рот один за другим, Терра, которая до этого момента тихо сидела на полу у стены, перебирая какие-то листья из своей вечной сумки, подняла голову, и на её лице появилась мягкая, добрая улыбка. — Ой, я совсем забыла! — воскликнула Терра, хлопнув себя ладонью по лбу, и все повернулись к ней. — У меня же новость! Она просияла, и её улыбка стала шире — той самой, искренней, которая появлялась, когда она была счастлива за кого-то или за себя, когда хотела поделиться радостью. — Мой брат будет официально работать в Алфее, — сказала Терра, не скрывая радости. — В теплице. На постоянной основе. Ему предложили место, и он согласился! — В теплице? — переспросила Блум с любопытством. — Я думала, там работают только помощники. — Обычно да, — Терра кивнула. — Но его пригласили лично. Он очень хорошо разбирается в растениях. Лучше, чем я, если честно. Он может определить, чего не хватает цветку, просто посмотрев на лист. Он чувствует их. Как я, только сильнее. И он умеет с ними разговаривать — не вслух, а как-то… по-другому. Растения тянутся к нему. Он уезжал в наш родной город на месяц. Наконец-то увижу его! — Это замечательно! — сказала Блум, и в её голосе появилась тёплая радость. — Ты так скучала по нему. — Очень, — призналась Терра, и в её глазах блеснуло что-то влажное, но она быстро моргнула, прогоняя слёзы. — А как его зовут? — спросила Стелла с любопытством, отпивая чай из своей изящной кружки. — Ты никогда не называла его имя. Терра на секунду замерла — едва заметно, почти незаметно. Её пальцы замерли на краю сумки, и в глазах мелькнуло что-то быстрое, неуловимое — не страх, нет, скорее осторожность, бережное желание сохранить что-то только для себя, хотя бы ещё немного. Потом она снова улыбнулась своей мягкой, доброй улыбкой. — Пусть это будет сюрпризом, — сказала она, и в её голосе не было кокетства — только тихая, почти бережная тайна. — Вы его видели. Несколько раз. Просто не знали, что он мой брат. — Видели? — переспросила Стелла, наморщив лоб. — Где? — В теплице. Иногда он приходит туда, даже когда не работает, потому что ему нравится ухаживать за растениями. Наверное, вы проходили мимо, а он был внутри, за стеллажами, и вы просто не заметили. Он не любит шумных мест. Предпочитает тишину и зелень. Он вообще больше похож на меня, чем кажется. Просто я умею быть громкой, когда нужно, а он — нет. Он всегда был таким — спокойным, наблюдательным. Он не из тех, кто будет привлекать внимание. Но если ты ему доверишься — он не предаст. — Звучит загадочно, — заметила Аиша, и в её голосе послышалась лёгкая ирония, но без язвительности. — Ты специально интригу создаёшь? — Я — загадочная, — поправила Терра с достоинством, поднимая указательный палец. — Есть разница. Все засмеялись, и комнату снова наполнил тот тёплый, живой звук, который всегда появлялся, когда подруги собирались вместе. Муза смеялась вместе с ними, чувствуя, как напряжение, которое держало её плечи в постоянном тонусе, немного отпускает. Не полностью — нет, оно было слишком глубоким, чтобы исчезнуть за несколько минут смеха и болтовни, — но достаточно, чтобы она могла сделать вдох полной грудью, не боясь, что воздух застрянет где-то в горле. — Так что завтра вечером все у костра, — подвела итог Терра, вставая с пола и отряхивая джинсы. — Я познакомлю вас с ним. Обещаю, он вам понравится. — А он умеет танцевать? — спросила Стелла с притворной серьёзностью. — Нет, — засмеялась Терра. — Совсем не умеет. Он будет стоять и смотреть на огонь, делая вид, что он занят важными мыслями, а на самом деле просто не знает, куда девать руки. Но я его всё равно заставлю. Он у меня не отмажется. — Тогда мы придём, — сказала Блум, и её взгляд скользнул к Музе. — Ты придёшь, Муза? В её глазах была надежда — тихая, бережная, не требующая, но от этого ещё более настоятельная. Муза посмотрела на подруг — на Блум с её тёплой улыбкой, на Аишу с её спокойной уверенностью, на Стеллу с её кокетливым любопытством, на Терру с её доброй, открытой радостью. Она подумала о костре, о ночи, о звёздах, о том, что завтра вечером там будет много людей — смех, песни, запах дыма и жареного хлеба, чьи-то истории и чьи-то секреты, рассказанные вполголоса. О том, что там, возможно, будет и он — с Дейном, с бутылкой в руке, с тем самым выражением лица, которое она научилась узнавать за эти недели. О том, что брат Терры, о котором они ничего не знают, будет стоять у огня и смотреть на звёзды, и, может быть, в его глазах будет та же тишина, которую она искала в своём зале под лестницей. Она не знала, хочет ли видеть Ривена. Не знала, что скажет, если их взгляды встретятся. Не знала, сделает ли вид, что ничего не произошло, или подойдёт и скажет что-то, что потом пожалеет. Но она знала одно: она устала прятаться. Устала сидеть в своей комнате, в своём зале, в своей тишине. Устала бояться встретить его за углом. — Да, — сказала она, и в её голосе впервые за день появилась твёрдость — не громкая, не демонстративная, а та, которая рождается не из уверенности, а из усталости от собственного страха. — Я приду. Блум улыбнулась — тепло, широко, как умела только она, — и кивнула. Аиша сжала её плечо на секунду — коротко, крепко, без лишних слов. Стелла подмигнула и сказала, что принесёт свой фирменный лимонад, от которого никто не пьянеет, но всем становится весело. Терра захлопала в ладоши и начала рассказывать, какой у её брата забавный смех, когда он смущается. Подруги начали собираться — Блум взяла пустой поднос, Стелла подобрала забытую кружку, Аиша проверила, не осталось ли на столе крошек. Терра уже стояла у двери, перебирая что-то в своей вечной сумке — кажется, она искала запасную заколку, которую куда-то задевала. — Тогда завтра, — сказала Блум, оборачиваясь у двери. — Не опаздывай. И не проспи свой будильник. — Постараюсь, — ответила Муза, и это прозвучало почти как обещание. Дверь закрылась за подругами с тихим, уютным щелчком, и комната снова погрузилась в тишину. Но теперь это была другая тишина — не та, давящая, которая была утром, когда она проснулась одна и не знала, как справиться с тем, что внутри, а более мягкая, почти успокаивающая, как одеяло, которым укрывают замёрзшего человека. Муза откинулась на подушку, глядя в потолок, и почувствовала, как к горлу подступают слёзы — не те, горькие, которые она сдерживала последние дни, а другие, почти облегчённые, как после долгого разговора, который не случился, но в котором она очень нуждалась. Она не рассказала им про Ривена. Не сказала ни слова. Но они были рядом. Они принесли ей завтрак, обняли её, заставили улыбнуться. Они не знали правды — но они знали её. И этого было достаточно. Муза закрыла глаза и позволила себе просто лежать, слушая, как за окном шумят птицы, как в коридоре проходят ученики, как где-то далеко смеётся Терра — наверное, встретила кого-то из знакомых. Всё шло своим чередом. Мир не рухнул. Она не рухнула. Завтра будет костёр. Завтра она увидит его — или не увидит. Завтра она решит, что делать с тем, что чувствует. А сегодня она просто будет жить — дышать, есть, спать, делать вид, что ничего не случилось. Почти как он. Но только почти.