Там, где тише

Муза вышла из-за деревьев, и свет костра — тусклый, красный, почти догоревший — упал на её лицо, заставив прищуриться. Поляна была почти пуста. Кто-то уже ушёл, кто-то сидел на пледах, уткнувшись в плечо соседа, кто-то тихо переговаривался у огня. Но подруг нигде не было видно — ни Блум, ни Стеллы, ни Аиши, ни Терры. Только незнакомые лица, только тени, только дым, который поднимался к небу и таял в темноте. Муза растерянно огляделась, чувствуя, как внутри нарастает лёгкая паника — не та, глубокая, которая была за деревьями, а другая, поверхностная, от того, что она не знала, куда идти. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один, и в этот момент кто-то схватил её за запястье. Пальцы были холодными, цепкими, с аккуратно накрашенными ногтями — такими же тёмными, как ночь вокруг. Муза дёрнулась, но хватка оказалась слишком сильной. — Не убегай, — раздался голос, и она узнала его сразу — мягкий, почти ласковый, с той холодной ноткой, которая делала его опаснее любого крика. — Я не кусаюсь. Пока. Беатрикс стояла перед ней, и её лицо в свете костра было спокойным, даже безмятежным, но глаза — светло-зелёные, почти прозрачные — смотрели с тем самым выражением, которое Муза уже начинала узнавать. Не злость. Не ненависть. А что-то другое, похожее на холодное, выверенное любопытство. — Отпусти, — тихо сказала Муза, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Отпущу, — Беатрикс не двинулась с места. — Сначала ответь на один вопрос. Всего один. Не бойся, это не больно. Она говорила так, будто у них был обычный, ни к чему не обязывающий разговор — о погоде, об учёбе, о том, что в столовой сегодня давали на обед. Но её пальцы, сжимающие запястье, говорили о другом. — Что ты в нём нашла? — спросила Беатрикс, и в её голосе не было злости — только искреннее, почти академическое любопытство. — Правда. Мне интересно. Я пыталась понять и не смогла. Муза сжала губы, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь — там, где пальцы Беатрикс впивались в её руку. — Это не твоё дело, — ответила она. — Ошибаешься, — Беатрикс усмехнулась — коротко, беззвучно. — Моё. Потому что он был моим. Не в том смысле, который ты думаешь, — добавила она, увидев выражение лица Музы. — Не в твоём розовом, девичьем смысле. Он был моим, потому что я знала его. Видела таким, каким он не показывает другим. А ты пришла и сломала это. — Я ничего не ломала, — сказала Муза, и в её голосе появилась твёрдость, которой она сама от себя не ожидала. — Если между вами было что-то — это вы сами сломали. Не я. Беатрикс прищурилась, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то настоящее — не холод, не маска, а что-то живое, почти уязвимое. Но сразу же исчезло, спряталось за привычной полуулыбкой. — Ты даже не представляешь, во что ввязалась, девочка, — сказала она тихо, почти ласково. — Он не умеет любить. Он даже не знает, что это такое. Он будет делать тебе больно — не специально, просто потому, что не умеет иначе. А когда устанет или испугается — уйдёт. Как уходил всегда. — Может быть, — ответила Муза, глядя прямо в её глаза. — Но это мой выбор. Не твой. Беатрикс сжала запястье сильнее — на секунду, всего на секунду, но этого хватило, чтобы Муза почувствовала, как под кожей что-то хрустнуло. Не больно, но неприятно. — Муза! Голос Аиши прозвучал откуда-то сбоку — резкий, требовательный. И Беатрикс сразу отпустила руку, отступила на шаг, и её лицо снова стало безмятежным, как будто ничего не произошло. — О, Аиша, — сказала она с лёгкой, почти дружелюбной улыбкой. — Мы тут разговаривали. Твоя подруга такая милая. Аиша подошла ближе, встала между ними, и её взгляд скользнул с Беатрикс на Музу, на её покрасневшее запястье, которое она машинально потирала другой рукой. — Всё в порядке? — спросила Аиша, и этот вопрос был обращён не к Беатрикс. — Да, — ответила Муза. — Всё хорошо. — Уверена? — Уверена. Аиша посмотрела на Беатрикс, и та развела руками, как будто говорила: «Что я сделала? Я ничего не делала». — Ладно, — сказала Аиша, беря Музу за руку — за ту самую, которую только что сжимала Беатрикс. — Пойдём. Терра уже вернулась. Привела брата. Она потянула Музу за собой, и та послушно пошла, чувствуя, как пальцы Аиши — тёплые, уверенные — сжимают её ладонь. Беатрикс осталась стоять на месте, провожая их взглядом. — До встречи, Муза, — сказала она тихо, но так, чтобы та услышала. — Ещё увидимся. Они отошли к тому месту, где на пледах сидели подруги. Блум уже вернулась — она сидела на пледе, прижавшись к Скаю, который обнимал её за плечи, и они вместе кутались в один большой плед, серый, с длинной бахромой, который Блум принесла из комнаты. Скай что-то тихо говорил ей на ухо, и она улыбалась — той мягкой, счастливой улыбкой, которая появлялась, когда она забывала, что вокруг есть кто-то ещё. Стелла сидела рядом, натянув свою куртку до подбородка, и грела руки о стаканчик с лимонадом. Аиша — чуть поодаль, скрестив ноги по-турецки, и смотрела на огонь с тем спокойным, почти медитативным выражением, которое появлялось на её лице, когда она уставала. Аиша подвинулась, освобождая место, и Муза опустилась на плед, чувствуя, как тепло от огня обнимает лицо, как пальцы — всё ещё холодные — начинают понемногу отогреваться. — Ты вся замёрзла, — сказала Блум, протягивая ей край своего пледа. — Иди сюда, грейся. — Я в порядке, — ответила Муза, но послушно придвинулась ближе, позволяя Блум накинуть плед и на её плечи. — Мы волновались, — тихо сказала Терра, сидевшая чуть поодаль, ближе к краю круга. — Ты вдруг исчезла. Мы искали тебя, но потом ты сама вышла из-за деревьев. Что случилось? — Потом расскажу, — сказала Муза. — Не сейчас. Терра кивнула, не стала настаивать. Потом повернулась к кому-то, кто стоял за её спиной, и мягко улыбнулась. — Это мой брат, — сказала она. — Тот самый. Сэм стоял чуть позади, в тени деревьев, и в слабом свете костра его лицо казалось спокойным, почти безмятежным. Он был в той же потрёпанной куртке, с вечной сумкой через плечо, и на его губах играла та самая мягкая, добрая улыбка, которую Муза уже знала. — Привет, — сказал он, делая шаг вперёд, к свету. — Я Сэм. Стелла тут же выпрямилась, отставляя стаканчик с лимонадом и оглядывая его с любопытством. — Так вот ты какой, загадочный брат Терры, — протянула она, прищурившись. — А мы думали, ты выдумка. — Было бы легче, — усмехнулся Сэм. — Но, к сожалению, я реален. — И давно ты в Алфее? — спросила Аиша, не меняя позы, но её взгляд стал внимательнее. — Несколько месяцев, — ответил Сэм, опускаясь на траву рядом с Террой. — Работаю в теплице. Терра, наверное, говорила. — Она говорила, что ты растения любишь, — заметила Стелла. — И что ты тихий. И что ты не умеешь танцевать. — Это всё правда, — кивнул Сэм, и его улыбка стала шире. — Особенно про танцы. — Это мы ещё проверим, — пригрозила Стелла, но в её голосе не было злости — только лёгкая, кокетливая насмешка. Блум откинулась на плечо Ская, и тот поправил плед, укутывая её плотнее. Она смотрела на Сэма с мягким любопытством, но не задавала вопросов — только улыбнулась и кивнула, когда их взгляды встретились. — Приятно познакомиться, — сказала она. — Мне тоже, — ответил Сэм. Он перевёл взгляд на Музу — и задержался на ней на секунду, не дольше, чем на других. Без узнавания, без «мы же встречались». Спокойно, ровно, как будто видел её впервые. — А ты, наверное, Муза, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. — Терра про тебя рассказывала. Ты тоже любишь тишину. Муза почувствовала, как внутри неё что-то дрогнуло — не страх, не тревога, а благодарность. Он понял. Он всё понял — и не стал её выдавать. Не спросил «а мы не встречались раньше?». Не удивил подруг вопросом, который привёл бы к неловкости. Просто сделал вид, что они незнакомы. И это было правильно. — Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Люблю. — Я заметил, — сказал Сэм, и в его голосе не было намёка. Только то самое спокойное, доброе понимание. — Ты сидишь у костра, а смотришь на звёзды. Это выдаёт. — А ты наблюдательный, — заметила Стелла. — Приходится, — пожал плечами Сэм. — Растения не говорят. Если не научишься замечать, они засохнут. Все засмеялись — негромко, устало, но тепло. Скай что-то шепнул Блум на ухо, и она улыбнулась, прижимаясь ближе. Стелла снова взяла стаканчик с лимонадом, сделала глоток и удовлетворённо вздохнула. Аиша смотрела на огонь, и в её глазах отражались искры. Муза сидела между Блум и Аишей, на плечах — тёплый плед, в руках — стаканчик с лимонадом, в груди — усталость и то самое странное спокойствие, которое появляется, когда слишком много всего случилось, и слова уже не нужны. — Ну что, — сказала Стелла, поднимая стаканчик. — За знакомство? — За знакомство, — согласился Сэм. Они чокнулись — все, кто был с напитками, даже Скай, который оторвался от Блум на секунду, чтобы поднять свой стакан. Звякнул пластик, кто-то цокнул языком, кто-то выдохнул с удовлетворением. Муза поднесла стаканчик к губам, чувствуя, как кисло-сладкий вкус лимонада обжигает язык, и посмотрела на звёзды. Где-то там, за деревьями, может быть, всё ещё стоял Ривен — или уже ушёл. Она не знала. Но впервые за весь вечер это не вызывало в ней паники. Стелла с наслаждением допила лимонад и поставила пустой стаканчик на траву. Аиша задумчиво смотрела на огонь, подперев щеку рукой. Блум снова уютно устроилась в объятиях Ская, и тот поправил плед, укутывая её плотнее. Тишина на несколько секунд стала тёплой, почти домашней — только треск костра и далёкий ветер в листве. Из темноты показался Дейн. Он шёл неторопливой, слегка развязной походкой, с бутылкой в руке и с той самой ухмылкой, которая означала, что он сейчас кого-нибудь подколет или встрянет в разговор с неуместной, но безобидной шуткой. — Так, — сказал он, обводя взглядом плед и сидящих на нём, — я ищу одного угрюмого типа, который иногда делает вид, что он меня знает. Вы его не видели? Никто не ответил. Дейн перевёл взгляд на Музу — и его ухмылка стала шире. — А, вот ты где, — протянул он, наклоняясь к ней чуть ближе, чем следовало бы. — А я думал, ты в обморок упала от счастья, когда Беатрикс устроила этот цирк. Или, может, ты и есть причина, по которой Ривен сбежал в тёмный лес? Я правильно понял? Муза почувствовала, как щёки заливает жаром, и не нашлась с ответом. Аиша метнула в Дейна взгляд, которым можно было бы заморозить костёр, но Дейн только ухмыльнулся шире — он привык к таким взглядам. — Дейн, отстань, — сказала Аиша холодно. — Я просто спросил, — развёл он руками, не прекращая ухмыляться. — Дейн, — раздался спокойный голос. Все повернулись. Сэм сидел на траве, скрестив ноги, и его лицо в свете костра было ровным, почти безмятежным, но в голосе чувствовалась та самая спокойная, уверенная твёрдость, которая появляется, когда человек не любит несправедливости. — Ты её смущаешь, — сказал он, глядя прямо на Дейна. — И, кажется, она не просила тебя комментировать её личную жизнь. Дейн удивлённо поднял бровь, поворачиваясь к Сэму. — А это ещё кто? — спросил он, оглядывая парня с ног до головы. — Ты здесь новенький? Или я тебя раньше не замечал? Ты вообще из каких? — Это мой брат, — сказала Терра, поднимаясь. В её голосе не было раздражения — только спокойная, почти гордая уверенность. — Сэм. Он работает в теплице. И да, он здесь новенький, если считать, что он здесь уже несколько месяцев. — Твой брат? — Дейн перевёл взгляд с Терры на Сэма и обратно. — Не похож. Ты весёлая, а он — как стена. Нет, ну, стена с сумкой. — Спасибо, — сказал Сэм с той же ровной интонацией. — Я постараюсь принять это как комплимент. Дейн усмехнулся, протягивая ему руку. — Дейн, — представился он. — Специалист, остряк и вообще душа компании, если верить моей маме. — Сэм, — ответил тот, пожимая его руку спокойным, твёрдым рукопожатием. — Растения, тишина и иногда — защита тех, кто не просил. Мама говорит, это называется «воспитанность». Аиша фыркнула, не сдерживая усмешки. Стелла прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. — Воспитанность, — протянул Дейн, убирая руку. — Ну-ну. А что, все растения в теплице такие же вежливые, как ты? Или ты их специально дрессируешь? — Я с ними разговариваю, — ответил Сэм. — Они отвечают, когда хотят. Это не хуже, чем разговаривать с людьми, которые не слушают. Терра незаметно коснулась плеча брата — коротко, почти невесомо, как бы благодаря за то, что он вступился. Но сделала это так, чтобы никто не заметил, — кроме Музы, которая сидела рядом и видела этот жест. — Ладно, — сказал Дейн, отступая на шаг и поднимая руки в примирительном жесте. — Я просто спросил, где Ривен. А вы все на меня накинулись. — Ривен, наверное, ушёл, — спокойно сказала Блум. — Мы его не видели. — Угу, — кивнул Дейн, бросив короткий взгляд на Музу. — Ушёл, значит. Ну, тогда я пойду искать его. А вы тут… знакомьтесь, пейте лимонад, не скучайте. Он развернулся и исчез в темноте, оставив после себя лёгкое облачко пара от дыхания и чувство, что разговор был неокончен. Стелла выдохнула. — Ну и тип, — сказала она. — Как он вообще кому-то может нравиться? С таким подходом… — Он хороший, — неожиданно мягко сказала Терра, глядя в ту сторону, куда ушёл Дейн. — Просто не всегда думает, прежде чем сказать. Но он хороший. Сэм посмотрел на сестру, и на его лице промелькнуло что-то, похожее на понимание. Он ничего не сказал, но Муза заметила, как его пальцы на секунду сжались в кулак — и разжались. — Так, — сказала Стелла, беря себя в руки. — Давайте-ка ещё по глотку за то, чтобы меньше болтали, а больше делали. И чтобы растения в теплице были счастливы. Сэм, ты за это отвечаешь. — Постараюсь, — кивнул он, поднимая стаканчик. — За растения. — За растения, — повторила Стелла, и все засмеялись — уже легче, без той напряжённости, которая была после ухода Дейна. Муза отпила глоток и посмотрела на Сэма. Он снова казался спокойным, почти невозмутимым, но она знала — он только что вступился за неё. Чужой человек, который даже не должен был её знать. Сделал это тихо, без лишнего шума, без желания получить благодарность. — Спасибо, — тихо сказала она, когда Стелла увлекла всех рассказом о том, как однажды чуть не подожгла теплицу, пытаясь сделать «сюрприз». Сэм чуть качнул головой — незаметно, только для неё. — Не за что, — так же тихо ответил он. — Ты выглядела так, будто нуждалась в помощи. А я не люблю, когда обижают тех, кто не может ответить. — Я могу ответить, — сказала Муза тише. — Знаю, — кивнул Сэм. — Но иногда не нужно отвечать самому. Иногда достаточно, чтобы кто-то просто был рядом. Он отвернулся, присоединяясь к разговору, и Муза осталась сидеть, сжимая в руках стаканчик, чувствуя, как внутри неё медленно утихает последнее напряжение. Огонь догорал, искры улетали в небо. Фея подняла глаза к звёздам и выдохнула. Тихо. Спокойно. Впервые за этот долгий, тяжёлый вечер — без страха.

***

Костёр догорал. Угли светились тёмно-красным, почти чёрным, и от них исходило уже не пламя, а ровное, глубокое тепло, которое чувствовалось даже на расстоянии. Вокруг было тихо — только ветер шевелил листья, только где-то далеко ухнула сова, да редкие голоса уходящих людей постепенно таяли в ночи. Муза сидела на пледе, поджав колени к груди, и смотрела на огонь. Пальцы всё ещё были холодными — даже плед, которым укутала её Блум перед уходом, не мог согреть их до конца. Но она не хотела уходить. Не хотела возвращаться в комнату, где нужно будет что-то объяснять, отвечать на вопросы, делать вид, что всё в порядке. Подруги ушли. Сначала Терра — зевнула, сказала, что устала, чмокнула брата в щёку и исчезла в темноте. Потом Аиша — потянулась, хрустнув позвоночником, и добавила, что спать хочется. Стелла допила остатки лимонада, поморщилась и поставила стаканчик на траву. Блум со Скаем ушли последними — она легко коснулась плеча Музы, сказала «не замерзай» и растворилась в ночи вместе с его рукой на своей талии. И наступила тишина. Сэм сидел рядом — не слишком близко, но и не на том расстоянии, которое обычно держат между собой малознакомые люди. Он не смотрел на неё. Смотрел на угли, на звёзды, на тёмные силуэты деревьев — куда угодно, только не в её сторону. И в этом было что-то успокаивающее. — Ты всегда так поздно сидишь у костров? — спросила Муза, чтобы нарушить тишину, но голос прозвучал вяло, без обычного любопытства. — Нет, — ответил он. — Обычно я сижу в теплице. Там теплее. — А здесь почему? — Терра сказала, что мне нужно знакомиться с людьми, — он усмехнулся — не зло, а скорее устало, как человек, который делает что-то из вежливости, а не по желанию. — А то я, по её словам, совсем отвык от общества. — И как? — спросила Муза, чувствуя, как уголки губ непроизвольно тянутся вверх. — Знакомишься? — Нормально, — он пожал плечами. — Только все почему-то хотят что-то обсуждать. Погоду, учёбу, отношения. А я хочу просто сидеть. Муза тихо выдохнула — что-то среднее между смешком и вздохом облегчения. — Я тоже, — сказала она. — Просто сидеть. Сэм кивнул и замолчал. Не задал ни одного вопроса. Не спросил, почему она убежала, что случилось, кто этот парень, который смотрел на неё через костёр. Просто взял палку, поворошил угли, и искры взлетели вверх, рассыпаясь оранжевыми точками в темноте. — Ты не будешь спрашивать? — спросила Муза после долгой паузы. — О чём? — О том, что случилось. Почему я сбежала. Почему осталась. Сэм отложил палку, посмотрел на неё — спокойно, без любопытства. — Ты скажешь, если захочешь, — сказал он. — А если не захочешь — не скажешь. Я не полиция. Муза почувствовала, как внутри неё что-то медленно отпускает. Не боль — она была слишком глубокой, чтобы исчезнуть за один вечер, — а напряжение, которое держало плечи в постоянном тонусе. — Ты странный, — сказала она. — Знаю, — согласился Сэм. — Терра говорит, что я родился в неправильную эпоху. Должен был быть монахом или садовником при каком-нибудь старом замке. Чтобы никто не трогал, а я выращивал розы. — И что, не хочешь быть садовником при замке? — Хочу, — он улыбнулся — мягко, без тени пафоса. — Но в Алфее тоже неплохо. Растения интересные. Особенно те, которые сами себя поливают. Я таких раньше не видел. Муза тихо засмеялась — впервые за весь вечер по-настоящему, не через силу, не потому что нужно, а потому что смех пришёл сам, без спроса. — Ты смеёшься? — спросил Сэм, и в его голосе появилась лёгкая, почти незаметная нотка удовольствия. — Я думал, ты только молчать умеешь. — Умею и то, и другое, — ответила Муза. — Просто сегодня больше хочется молчать. — Тогда молчи, — сказал Сэм. — Я посижу рядом. Тишину я тоже умею. Муза откинулась на плед, подняла голову к звёздам и выдохнула. Медленно. Глубоко. Впервые за этот долгий вечер — без страха. Тишина тянулась, но не давила. Ветер шевелил листья, где-то вдалеке снова ухнула сова, и этот звук казался таким естественным, таким домашним, что Муза вдруг подумала — она могла бы сидеть здесь вечность, просто слушать. — А тебе не холодно? — спросил он через несколько минут. — Есть немного, — призналась она. Она сидела на пледе, но плед был тонким, а костёр почти догорел, и тепло от углей уже не доходило до неё — только до коленей, до рук, которые она спрятала в рукава. — На, — Сэм протянул ей свою куртку. Не спрашивая, не предлагая — просто протянул, как будто это было самое естественное в мире. — А ты? — Я привык. В теплице всегда тепло. А на улице я часто бываю — растениям нужно внимание в любое время суток. Муза взяла куртку. Старая, потёртая, с забавным пятном на рукаве — похоже на землю, или на краску, или на что-то, что уже не отстирать. Но внутри было тепло. Она накинула её поверх пледа, и сразу стало легче. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Они снова замолчали. Тишина тянулась, но не давила. Ветер шевелил листья, где-то вдалеке снова ухнула сова, и этот звук казался таким естественным, таким домашним, что Муза вдруг подумала — она могла бы сидеть здесь вечность, просто слушать. — А что ты делаешь, когда не работаешь? — спросила она. Не потому что ей правда было интересно — а потому что хотелось слышать его голос. — Читаю, — ответил Сэм. — Иногда рисую. Но не людей — растения. Или просто смотрю в окно. Терра говорит, что это называется «медитация», но я не уверен. — Ты рисуешь? — Муза повернула к нему голову. — Ну, рисую — громко сказано, — он усмехнулся. — Наброски. Карандашом. Ничего сложного. Просто хочется запомнить, как растение выглядит в разное время года. — Я тоже рисую, — сказала Муза, и это вырвалось прежде, чем она успела подумать. Сэм не удивился. Не спросил «правда?», не стал расспрашивать. Просто кивнул. — Что? — спросила она. — Ничего, — он пожал плечами. — Просто я думал об этом. Когда ты смотрела на огонь, у тебя было такое лицо, будто ты что-то видишь. Не глазами — внутри. Рисовать — хороший способ это выпустить. — Ты поэтому людей рисуешь? — спросил он через пару минут. — Из-за своей эмпатии? Муза не удивилась. Он уже знал. Она сама рассказала ему тогда, под деревом. Сэм не делал круглые глаза, не говорил «ничего себе». Просто кивнул и сказал: «Похоже на постоянный шум». — Да, — ответила она. — Иногда рисовать легче, чем объяснять словами. Линии не врут. — А лица? — спросил он. — Тоже не врут? — Лица — сложнее, — Муза пожала плечами. — Я рисую не то, что вижу. А то, что чувствую. Иногда получается, иногда нет. — Наверное, поэтому ты так на людей смотришь, — заметил Сэм. — В прошлый раз, под деревом. Ты смотрела так, будто слышала то, чего другие не слышат. — Так и есть, — тихо сказала Муза. — Иногда это помогает. Иногда — нет. Сэм кивнул, не стал спрашивать дальше. Взял палку, снова поворошил угли, и искры взлетели вверх, рассыпаясь оранжевыми точками. Муза смотрела на них, чувствуя, как внутри неё что-то медленно отпускает. Не боль — она была слишком глубокой, чтобы исчезнуть за один вечер, — а напряжение, которое держало плечи в постоянном тонусе. — Устала? — спросил он. — Очень, — призналась она. — Хочешь, пойдём в теплицу? — предложил Сэм. — Там тепло. И тихо. Только растения. И один кактус, который как раз цветёт. — Кактус? — переспросила Муза, улыбнувшись. — Кактус, — подтвердил он. — У него огромные цветы. Они появляются раз в году и держатся всего пару дней. Если не посмотришь сейчас, придётся ждать ещё год. — А папоротник? — спросила она. — И папоротник покажу, — кивнул Сэм. — И кактус. И ещё одно растение, которое я сам вырастил из семечка. — Старательное? — вспомнила Муза его прошлые слова. — Очень, — он усмехнулся. — Тянется к солнцу, даже когда его почти нет. Это мило. Муза посмотрела на него. На спокойное лицо, на лёгкую улыбку, на то, как он говорил о растениях — с теплом, без пафоса. Рядом был человек, который не задавал неудобных вопросов, не лез в душу, не требовал от неё ничего. Просто был рядом. И тишина с ним не была тяжёлой. — Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Пойдём. Покажешь своих любимцев. — Покажу, — кивнул он, вставая и отряхивая джинсы. Она протянула ему куртку, но он не взял. — Оставь, — сказал он. — В теплице тепло, а ты замёрзла. Потом вернёшь. — А ты? — Я быстро хожу, — он улыбнулся. — Согреюсь по дороге. Муза хотела возразить, но передумала. Накинула куртку поверх пледа и пошла за ним в темноту. Костёр догорел окончачительно. Угли потухли, и только лёгкий дым поднимался к небу, тая в звёздном свете. А они шли по тропинке, и их шаги были тихими, почти неслышными — как будто они не хотели нарушать ту самую тишину, которую так долго искали. Тропинка вилась между деревьями, и в темноте корни, выступающие из земли, то и дело норовили подставить подножку. Муза шла за Сэмом, стараясь ступать туда, куда он ступал — его ботинки уверенно обходили все препятствия, будто он знал эту дорогу наизусть. И, наверное, так и было. — Часто ходишь здесь ночью? — спросила она, когда они вышли на открытое пространство. — Иногда, — ответил он, не оборачиваясь. — Растениям всё равно, день сейчас или ночь. Если им нужна помощь, они не ждут утра. — И они тебя зовут? — Скорее, я чувствую, — он задумался на секунду. — Как если бы кто-то тихо вздыхал. Не громко, но настойчиво. Со временем начинаешь различать. Муза хотела спросить, не страшно ли ему ходить одному в темноте, но передумала. Он не выглядел человеком, который боится темноты. Теплица показалась из-за деревьев неожиданно — большая, стеклянная, с тусклым светом внутри, который пробивался сквозь запотевшие стёкла. Она напоминала огромный фонарь, затерянный в ночи. Стекла кое-где были треснуты — тонкие серебристые линии расходились от краёв, как паутина, — но кто-то аккуратно заклеил их прозрачным скотчем, и теперь в свете ламп эти трещины блестели, как маленькие ручейки. Старая деревянная дверь с петлями, покрытыми зеленоватой патиной, висела чуть кривовато, но держалась крепко. Сэм отворил дверь, и Музу обдало тёплым, влажным воздухом, пахнущим землёй, зеленью и чем-то сладким. Запах был густым, но не тяжёлым — он окутывал, как мягкое одеяло. Где-то пахло помидорами, где-то — мятой, а ещё был лёгкий, едва уловимый аромат цветов, которых она не могла разглядеть в полумраке. — Заходи, — сказал он, пропуская её вперёд. Он сделал это так естественно, что Муза не сразу заметила — он посторонился, придержал дверь и смотрел, как она проходит мимо. Всего секунду — не дольше, чем требовалось. Но его взгляд задержался на её профиле, на том, как свет ламп упал на её лицо. Он тут же отвёл глаза, занялся замком, поправил дверь, чтобы не хлопала. Маленький жест, который можно было не заметить. Внутри было тихо. Только где-то капала вода — мерно, успокаивающе, как метроном. Капли падали в старую лейку, стоящую на полу под стеллажом, и создавали ровный, почти гипнотический ритм. Свет исходил от нескольких ламп, подвешенных под потолком, и он был мягким, почти золотистым. Лампы были старыми, с длинными шнурами, обмотанными изолентой в тех местах, где изоляция потрескалась. Они висели на разной высоте, и из-за этого свет ложился неровно — где-то ярче, где-то почти не было. Вдоль стен тянулись стеллажи из грубо сбитых досок. Древесина потемнела от влаги и времени, кое-где виднелись следы плесени — тёмные, бархатистые пятна, которые Сэм, наверное, пытался оттереть, но не до конца. На полках теснились горшки — глиняные, пластиковые, самодельные из обрезанных бутылок. На одном из них фломастером было написано «Аглаонема», и буквы расплылись от воды. Рядом с горшками лежали инструменты — маленькие лопатки, секаторы, пульверизаторы с облезшими наклейками, — всё на своих местах, но без той педантичной чистоты, которая бывает в лабораториях. Здесь чувствовалось, что вещи используют каждый день. У дальней стены стоял старый деревянный ящик, перевёрнутый вверх дном, — на нём сидели, по нему ставили чашки, на него опирались уставшие колени. Рядом с ящиком — маленький электрический чайник, обмотанный скотчем у ручки, и жестяная коробка, в которой, наверное, хранились пакетики с чаем. Растения были повсюду. Высокие, почти до потолка, фикусы с блестящими листьями стояли на полу в больших кадках. На верхних полках теснились суккуленты — мясистые, похожие на маленькие зелёные розы. Ампельные растения свисали с верхних ярусов, их длинные побеги с мелкими листочками тянулись вниз, как зелёные водопады. В углу ютился огромный монстера, чьи резные листья были размером с голову ребёнка. Некоторые из них были пожелтевшими по краям — кто-то забыл полить, или света не хватило, или просто время пришло. На одном из стеллажей Муза заметила маленький горшок, из которого торчала веточка с единственным листочком. Рядом с ним стояла банка с водой и записка, написанная от руки: «поливать через день, не заливать». Почерк был аккуратным, с округлыми буквами — не похожим на Сэма. Наверное, Терра. Воздух был влажным, почти парниковым. На стёклах оседал конденсат, и капли медленно стекали вниз, оставляя за собой прозрачные дорожки. Сквозь них было видно ночное небо — размытое, смазанное, как акварель. Пол под ногами был бетонным, холодным, но в некоторых местах лежали резиновые коврики — там, где чаще всего стояли, наверное. Муза сделала несколько шагов внутрь, оглядываясь. — Уютно, — сказала она. — Это потому что здесь всё живое, — ответил Сэм, проходя внутрь и начиная проверять что-то на полках. Он тронул пальцем край горшка, заглянул под лист, поправил лампу, которая висела чуть криво. — Люди иногда приходят и говорят, что здесь душно. А мне — нет. Он говорил это не ей — растениям. Или себе. Но голос был тихим, почти ласковым, как у человека, который пришёл домой после долгого дня. Сэм подошёл к одному из горшков, стоящему на отдельном столике, и погладил широкий зелёный лист. — Знакомься, — сказал он. — Папоротник. Мой любимец. Муза подошла ближе. Папоротник был большим, раскидистым, с резными листьями, которые свисали вниз, как зелёные фонтаны. Она протянула руку и осторожно коснулась одного из них — лист был прохладным, гладким, с лёгкой шероховатостью по краям. — Папоротники появились на Земле задолго до динозавров, — сказал Сэм, вставая рядом. — Они видели, как менялся мир. И ничего, живут до сих пор. Это… — он запнулся на секунду, подбирая слово, — успокаивает. — Ты говоришь так, будто сам видел этих динозавров, — заметила Муза. — Может быть, — он усмехнулся. — В прошлой жизни. — У тебя была прошлая жизнь? — Не знаю, — он пожал плечами. — Но если была, надеюсь, я тоже был садовником. Он смотрел на неё, когда она улыбнулась. Всего мгновение — но уголки его губ дрогнули в ответ, как будто он поймал её улыбку и невольно отразил. Он тут же отвернулся к папоротнику, поправил горшок, хотя тот и так стоял ровно. Парень отошёл к другому стеллажу и снял оттуда небольшой горшок, в котором торчал колючий зелёный шар. — А это — кактус, — сказал он, осторожно поворачивая горшок к свету. — Тот самый, с цветами. Сэм поднёс горшок ближе к ней, чем к себе, и Муза наклонилась. Кактус был неказистым — зелёным, колючим, с толстым стеблем, который, казалось, вот-вот лопнет от напряжения. Но на его верхушке действительно проклюнулись два бутона — крупных, нежно-розовых, почти прозрачных на просвет. — Они раскроются завтра, — сказал Сэм. — Может, послезавтра. Цветут всего пару дней. Если пропустишь — придётся ждать год. — Ты поэтому пришёл сегодня на костёр? — спросила Муза. — Чтобы потом показать их мне? Он задержал на ней взгляд чуть дольше обычного. — Я пришёл, потому что Терра сказала, что будет скучно без меня, — сказал он, но голос прозвучал не так уверенно, как раньше. — А кактус показать — это уже бонус. Он поставил горшок на место, но перед этим — на секунду, почти незаметно — провёл пальцем по краю горшка, не глядя. Жест был рассеянным, но Муза заметила, что он улыбается. Не ей — себе. Или растению. — Хочешь посмотреть на то самое растение, которое я вырастил из семечка? — Хочу, — ответила она. Он подвёл её к дальнему стеллажу, где стоял маленький, неприметный горшок. Из земли торчал тонкий зелёный стебелёк с парой крошечных листьев, которые, казалось, светились изнутри. — Оно пока маленькое, — сказал Сэм. — Но очень старательное. Каждое утро поворачивается к солнцу. Даже если солнца почти нет. — Как ты? — спросила Муза. Он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Он не ответил сразу — смотрел, как она разглядывает маленький росток, как её пальцы осторожно касаются края горшка. — Наверное, — сказал он наконец. — Терра говорит, что я тоже старательный. И что мне нужно чаще выбираться из теплицы. — Она права, — сказала Муза, улыбнувшись. — Наверное, — повторил он, но в голосе не было сожаления. — Но здесь спокойнее. Он хотел что-то добавить — Муза видела, как его губы приоткрылись, как он подбирал слова. Но в итоге он просто покачал головой и отвернулся, делая вид, что проверяет влажность у соседнего растения. Они постояли немного молча, глядя на маленький росток. Тишина была другой, чем у костра — более плотной, наполненной шорохом листьев, капель и дыхания растений. Сэм стоял рядом, и Муза заметила, что он не смотрит на растение. Он смотрит на неё. Краем глаза. Осторожно, как будто боялся, что она заметит. — Слушай, — сказал он, и голос у него стал чуть тише, будто он не был уверен, что хочет говорить. — Ты не хочешь остаться здесь? Я могу принести плед, чай. У меня есть чайник. Маленький. Тёплый. — Ты тут живёшь? — удивилась Муза. — Нет, — он усмехнулся, и эта усмешка была немного смущённой, совсем не такой, как раньше. — Но иногда остаюсь на ночь, когда растения требуют особого внимания. Он не добавил «когда хочется побыть одному» или «когда не хочется возвращаться в шумную комнату». Но Муза и так поняла. — Ладно, — сказала она. — Посижу немного. Он кивнул, и его плечи чуть расслабились — как будто он боялся, что она откажется. Исчез за стеллажами, а вернулся уже с пледом и чашками. Поставил чайник, включил его, и тот загудел тихо, уютно. — Ты часто так делаешь? — спросила Муза, садясь на старый деревянный ящик, который Сэм придвинул к ней. — Что? — он разливал кипяток по чашкам. — Приглашаешь людей в теплицу в час ночи. Он на секунду замер, потом поставил чайник и поднял на неё глаза. — Впервые, — ответил он, протягивая ей чашку. — Обычно здесь никого нет. — Почему меня? Сэм сел напротив, на другой ящик, и задумался. Он не спешил с ответом — смотрел на свою чашку, на пар, который поднимался от неё, на свои пальцы, обхватившие керамику. — Потому что ты не болтаешь, — сказал он наконец. — И потому что тебе правда нужна тишина. Не для того, чтобы покрасоваться, а чтобы выжить. Он замолчал, и Муза почувствовала, что это не всё. Но он не добавил ничего. Просто поднял чашку, сделал глоток и снова посмотрел на неё — спокойно, без напряжения, но с тем самым тёплым светом в глазах, который она уже заметила раньше. — Ты странный, — сказала Муза. — Знаю, — согласился он. — Но тебе это не мешает. — Не мешает, — ответила она, и это было честно. Они пили чай молча, глядя на растения, которые жили своей тихой, неспешной жизнью. Теплица гудела — тихо, мерно, успокаивающе. И Муза впервые за долгое время почувствовала, что можно просто быть. Не думать. Не бояться. Не защищаться. Сэм поднялся через несколько минут, подошёл к кактусу и поправил горшок — снова, хотя тот и так стоял ровно. — Когда цветы раскроются, я тебе покажу, — сказал он, не оборачиваясь. — Если хочешь. — Хочу, — ответила Муза. Он кивнул, и она заметила, как уголки его губ дрогнули в улыбке. Той самой — тихой, почти незаметной, которая появлялась, когда он думал, что никто не видит. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — ответил он. За стеклом темнело небо, а внутри теплицы было тепло и спокойно. Они сидели, пили чай и молчали. И это молчание не было тяжёлым.