Там, где тише

Муза стояла перед зеркалом уже минут десять, перебирая в уме варианты, которых, по сути, не было. Шкаф был открыт, и из него на неё смотрели вещи — привычные, знакомые, каждая на своём месте, каждая с историей, которая теперь казалась чужой. Толстовка, в которой она пряталась от мира. Джинсы, которые носила, не думая. Платье, которое надела на ту самую вечеринку, где всё началось — не с поцелуя, нет, с того самого вечера, когда она впервые увидела его в дыму и полумраке, и что-то внутри неё щёлкнуло, как замок, который открывается не тем ключом. — Ты будешь собираться до полуночи? — голос Стеллы прозвучал из коридора, куда она вышла, уже полностью готовая, в лёгком свитере, который подчёркивал плечи, и с макияжем, который делал её глаза больше, ярче, почти прозрачными. — Костёр, знаешь ли, не ждёт. Огонь сам себя не разожжёт. — Разожжёт, — отозвалась Аиша, проходя мимо Музы и заглядывая ей в лицо с той спокойной, почти профессиональной внимательностью, которая всегда появлялась, когда она видела, что подруга не в себе. — Костёр разожгут старшекурсники. А вот если ты не выберешь, что надеть, мы пойдём без тебя. — Идите, — ответила Муза, не отрывая взгляда от зеркала. — Я догоню. — Не догонишь, — сказала Блум мягко, подходя ближе и вставая рядом. В её руках была расчёска, и она уже тянулась к волосам Музы, как будто имела на это полное право. — Ты будешь сидеть здесь, перебирать вещи и думать. А мы будем сидеть у костра и думать, почему тебя нет. Давай, я помогу. Муза не сопротивлялась. Она чувствовала, как пальцы Блум осторожно распутывают пряди, как расчёска скользит по волосам, делая их мягкими, блестящими, живыми. Это было приятно — не потому что она заботилась о своей внешности, а потому что чьи-то руки делали что-то за неё, освобождая её от необходимости выбирать, решать, действовать. — Ты сегодня другая, — заметила Аиша, садясь на кровать и скрещивая ноги по-турецки. — Не такая, как вчера. И не такая, как позавчера. Другая. — Другая — в каком смысле? — спросила Муза, и её голос прозвучал осторожно, как будто она боялась услышать ответ. — Ты не спрятана, — сказала Аиша просто. — Обычно ты носишь одежду, в которой можно раствориться. Серая, чёрная, мешковатая. А сегодня ты достала ту самую кофту, которую купила на распродаже и ни разу не надела. И джинсы, которые сидят по фигуре. И даже смотришь на тушь вон тем взглядом, как будто решаешь, стоит ли. Муза опустила глаза. На туалетном столике лежала тушь — старая, почти высохшая, которую она не открывала уже несколько месяцев. Она купила её, когда подруги заставили, потому что «все девушки должны уметь краситься», но так и не научилась. Пальцы не слушались, тушь ложилась комками, и она смывала её сразу же, чувствуя себя нелепой, ненастоящей, как будто красила лицо чужой маской. — Я не знаю, зачем я на это смотрю, — сказала она тихо. — Знаешь, — возразила Стелла, появляясь в дверях снова. — Ты смотришь на это, потому что хочешь понравиться. Не нам. Не себе. Кому-то. Она сделала паузу, подняла бровь и добавила с той лёгкой, кокетливой интригой, которая всегда появлялась, когда она чувствовала, что подруга что-то скрывает: — И я хочу знать, кому. Потому что ради нас ты никогда не красишь ресницы. — Никому, — ответила Муза слишком быстро. — Себе. Просто… захотелось. — Ага, — протянула Стелла, но спорить не стала. Аиша нахмурилась, но промолчала. Блум, всё ещё держа расчёску в руке, посмотрела на Музу тем своим мягким, внимательным взглядом, который всегда означал, что она видит больше, чем говорит. — Ты волнуешься, — сказала Блум, не спрашивая. — Я вижу. Плечи напряжены, голос выше обычного, и ты уже десять минут смотришь в шкаф, но так ничего и не выбрала. Что случилось? Муза посмотрела на своё отражение, потом на подруг, потом снова в зеркало. Они не знали. Они не могли знать. Ни про зал, ни про поцелуй, ни про его слова, ни про то, как она шла к себе в комнату и не могла дышать. Они видели только её — уставшую, растерянную, странную в последнее время, — и хотели помочь, но не знали как. — Всё в порядке, — сказала она, и голос прозвучал ровнее, чем она чувствовала себя внутри. — Просто… устала. Много тренировок. Сложно высыпаться. Блум не поверила, но не стала допытываться. Она просто кивнула и продолжила расчёсывать волосы Музы — медленно, бережно, как будто пыталась распутать не только пряди, но и что-то другое, что застряло внутри. — Хочешь, я накрашу тебя? — спросила Стелла, подходя ближе и забирая тушь из рук Музы с видом хирурга, который готовится к сложной операции. — У меня лёгкая рука. И чувство стиля. — Только не слишком ярко, — попросила Муза. — Я всегда в меру, — ответила Стелла, и все трое издали синхронный, недоверчивый звук, который означал: «Конечно, всегда». Они рассмеялись — легко, свободно, как умеют смеяться только близкие люди, когда никто не осуждает, не оценивает, не ждёт ничего взамен. Муза закрыла глаза и почувствовала, как холодная щёточка касается ресниц, как Стелла ведёт ею аккуратно, ровно, без спешки. Это было почти приятно — быть в чьих-то руках, не решать, не выбирать, просто доверять. — Готово, — сказала Стелла через минуту. — Открывай. Муза открыла глаза и посмотрела в зеркало. Её ресницы стали длиннее, темнее, глаза — выразительнее, почти чужие. Красиво. Не вызывающе. Просто — красиво. — Ты сегодня очень красивая, — сказала Блум, и в её голосе не было лести, только тёплая, искренняя уверенность. — Не слишком? — спросила Муза, вглядываясь в своё отражение. — В самый раз, — ответила Аиша, вставая с кровати. — Теперь одевайся. И пойдём. Хватит уже прятаться в этой комнате. Ты и так в ней слишком много времени проводишь в последнее время. Муза кивнула, надела ту самую кофту — мягкую, тёплую, цвета осенней листвы, — джинсы, обулась и вышла за подругами в коридор. Сердце билось быстрее обычного. Не потому что ей было страшно идти на костёр. Не потому что голоса в голове — чужие эмоции, чужие чувства — не давали покоя. Сейчас было тихо. Пугающе тихо. Только её собственное сердце, только её собственное волнение, только её собственная мысль, которая билась в висках, как птица в клетке: «А вдруг он там будет? А вдруг нет? А вдруг он посмотрит на меня? А вдруг пройдёт мимо?» Впервые в жизни её страх был не о том, что она чувствует других. А о том, что она чувствует сама. И это было ново. И это было страшно.

***

Поляна встретила их запахом дыма, смешанным с ароматами травы, осени и того сладковатого, чуть приторного запаха, который всегда остаётся после того, как кто-то пролил лимонад или вино. Костёр уже горел — большие, толстые поленья лежали крест-накрест, и языки пламени лизали их с той жадной, голодной настойчивостью, которая завораживала, если смотреть слишком долго. Людей было много. Кто-то сидел на пледах, кто-то на пнях, кто-то просто на траве, поджав колени к груди. Кто-то уже успел достать гитару, и её нестройные, дрожащие звуки плыли над поляной, смешиваясь с голосами, смехом и треском огня. Муза шла за подругами, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Она не искала его взглядом — боялась найти. Но когда они нашли свободное место у края поляны, недалеко от костра, но достаточно далеко, чтобы не обжигало лицо, она села на плед, который расстелила Блум, и только тогда позволила себе посмотреть вокруг. Он сидел напротив. Через костёр. Через огонь, который плясал между ними, разделяя поляну на две половины — его и её. Ривен сидел на перевёрнутом ящике, прислонившись спиной к дереву, и его лицо было в тени, так что она не могла разглядеть выражение. Только силуэт — плечи, которые держались ровно, голову, чуть наклонённую вперёд, руки, сцепленные на коленях. Он не смотрел в её сторону. Или делал вид, что не смотрит. Муза выдохнула — медленно, почти беззвучно, — и почувствовала, как напряжение, которое держало её плечи в постоянном тонусе, немного отпустило. Не потому что она успокоилась — потому что он был там, и мир не рухнул. — Нашла? — спросила Аиша тихо, проследив за её взглядом. — Что? — Муза моргнула, возвращаясь в реальность. — Кого-то, — Аиша не стала уточнять. Она просто посмотрела в ту сторону, куда только что смотрела Муза, и нахмурилась. — Ты вся напряжена. Как струна. — Просто устала, — ответила Муза, отводя взгляд. — Ты всегда так говоришь в последнее время, — заметила Стелла, разливая лимонад по пластиковым стаканчикам, которые достала из своей сумки с видом фокусника, показывающего трюк. — «Устала», «не выспалась», «голова болит». У тебя что, всё в порядке только на бумаге? — Оставь её, — сказала Блум мягко, беря Музу за руку. — Она придёт в себя. Просто дайте ей время. Муза благодарно посмотрела на Блум, но ничего не сказала. Она снова посмотрела на костёр — на огонь, на искры, которые улетали в небо и гасли в темноте. Она чувствовала его присутствие — как тепло, которое исходило не от пламени, а откуда-то изнутри, из груди, где пульсировало то самое, не названное, не оформленное, не имеющее имени. Терра появилась через несколько минут, сияющая, с коробкой печенья в руках. — Я принесла угощение, — объявила она, ставя коробку в центр пледа. — Домашнее. Моё. Ну, почти моё. Я только замесила тесто, а спекла уже тётя. Но я участвовала. — Ты участвовала — это ты пальцем в тесто тыкала? — уточнила Стелла. — Я придавала форму, — с достоинством ответила Терра. — Это ответственный процесс. — Печенью форму придаёшь, а сама форму теряешь, — хмыкнула Аиша, но взяла печенье. Муза тоже взяла — маленькое, хрустящее, с кусочками шоколада, которые таяли на языке, оставляя после себя горьковато-сладкое послевкусие. Терра села рядом, поджала под себя ноги и посмотрела на огонь с тем спокойным, почти медитативным выражением, которое появлялось на её лице, когда она чувствовала себя в безопасности. — Хороший вечер, — сказала она. — Звёзды яркие. Костер тёплый. Люди свои. — Свои — это мы, — уточнила Стелла. — А вон те, — она кивнула в сторону группы старшекурсников, которые уже успели приложиться к бутылке и теперь горланили песни, — те уже не свои. Те уже космические. Все засмеялись, и Муза почувствовала, как в ней отпускает очередной слой напряжения. Не весь, не до конца, но достаточно, чтобы она могла сделать глоток лимонада и почувствовать его вкус — кисло-сладкий, с лёгкой горчинкой, которая оставалась на языке. — Смотрите, — сказала Аиша, кивнув в сторону Ривена. — Он сегодня без привычной компании. Дейн отошёл к Скаю, а он сидит один. Как сыч на дереве. — Он всегда сидит один, — заметила Стелла. — Просто обычно ты этого не замечаешь, потому что смотришь на других. — А сегодня замечаю, — ответила Аиша, и её взгляд скользнул к Музе. — Странно. Муза почувствовала, как щёки начинают теплеть — не от огня. Она опустила голову, делая вид, что рассматривает печенье в коробке, но краем глаза всё равно следила за ним. Ривен сидел неподвижно, прислонившись плечом к шершавому стволу старого дуба, и его поза казалась расслабленной только на первый взгляд — слишком ровная спина, слишком жёсткие плечи, слишком определённое расстояние между ним и костром, как будто он специально выбрал место, где свет падал на его лицо меньше всего, оставляя его в тени, в той самой безопасности, которую он предпочитал всему остальному. Его руки были сцеплены на коленях — пальцы переплетены так плотно, что костяшки побелели, и только иногда, когда кто-то из проходящих мимо задевал его плечом или слишком громко смеялся, они чуть заметно сжимались и разжимались, как будто он проверял, не потерял ли контроль над собственным телом. Он не смотрел в сторону Музы. Он вообще, кажется, не смотрел ни на кого конкретно — его взгляд был устремлён куда-то в глубину костра, туда, где плавились угли и танцевали языки пламени, но в этом взгляде не было ни созерцания, ни расслабленности. Скорее — попытка не смотреть по сторонам. Попытка не позволить глазам делать то, что они хотели. Его лицо в тени деревьев казалось ещё более резким, чем обычно — скулы, линия челюсти, тёмные впадины под глазами, которые не скрывала даже темнота. Он выглядел уставшим — не той обычной усталостью после тренировки, а другой, более глубокой, которая живёт не в мышцах, а где-то под рёбрами, и не проходит ни после сна, ни после нескольких часов, проведённых в тишине. Рядом с ним на траве стояла бутылка — почти полная, как будто он сделал всего один глоток и больше не притрагивался. Дейн, который сидел рядом до того, как отошёл к Скаю, оставил свою куртку — она лежала на траве, и Ривен иногда рассеянно поправлял её края, не глядя, просто чтобы занять руки, чтобы не сидеть совсем неподвижно, как статуя. Его дыхание было ровным, слишком ровным для человека, который просто сидит у костра в компании друзей — как будто он считал про себя, вдох за вдохом, не позволяя телу расслабиться больше, чем он считал допустимым. Муза смотрела на него и чувствовала, как внутри неё что-то сжимается — не от страха, а от узнавания. Она знала это напряжение. Она носила его в себе каждый день. Это было напряжение человека, который боится, что если отпустит контроль хотя бы на секунду, то что-то внутри него развалится, и он не сможет собрать себя обратно. Это было напряжение человека, который привык быть один, потому что в одиночестве безопаснее. — Странный он какой-то сегодня, — тихо сказала Терра, тоже глядя на Ривена. — Обычно он хотя бы делает вид, что ему весело. А сегодня… не делает. — Может, у него что-то случилось? — предположила Блум. — У него всегда что-то случается, — ответила Стелла. — Просто обычно он это скрывает. А сегодня, видимо, сил нет. Муза слушала подруг, но не отвечала. Она смотрела на Ривена, и в какой-то момент — на секунду, на одно короткое, почти неуловимое мгновение — ей показалось, что он тоже смотрит на неё. Не прямо — краем глаза, периферией, тем самым способом видеть, который не требует поворота головы. Их взгляды не встретились. Но она почувствовала это — как изменение давления в воздухе, как тепло, которое не имело отношения к костру. Он быстро отвёл взгляд — или ей только показалось. Его пальцы сжались на коленях сильнее, потом разжались, и он взял бутылку, сделал глоток — большой, жадный, как будто хотел заглушить что-то внутри. Потом поставил бутылку обратно на траву, и его руки снова вернулись в прежнее положение — сцепленные, неподвижные, контролируемые. Муза опустила глаза на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы дрожали — мелко, почти незаметно. Она сжала их в кулак, потом разжала. Сжала снова. «Не смотри на него», — сказала она себе. «Не смотри. Не сейчас. Не здесь. Не при всех». Но она всё равно смотрела. Не могла оторвать глаз от его силуэта, от его рук, от того, как он дышал — слишком ровно для человека, который просто сидит у костра. Она знала, что он чувствует её взгляд. Знала, что он напрягается под ним, как под прикосновением, которое не может стряхнуть. Знала, что он хочет посмотреть в ответ — но не позволяет себе. И это знание было одновременно и болью, и надеждой. — Ты вся побелела, — сказала Блум, беря её за руку. — Может, пойдём? Холодно становится. — Нет, — ответила Муза, не отрывая взгляда от огня. — Я в порядке. Просто… задумалась. Блум не стала спрашивать о чём. Только сжала её руку крепче и оставила в покое. Ривен сидел напротив, в тени деревьев, и не смотрел в её сторону. Но его пальцы снова сжались на коленях — так сильно, что побелели костяшки. И он не разжал их, даже когда Дейн вернулся и что-то сказал ему, наклонившись к уху. Дейн сел на траву рядом с Ривеном, бросил куртку на землю и потянулся за бутылкой, но на полпути рука замерла. Его взгляд скользнул через костёр — туда, где сидели Муза и её подруги, и задержался. Не на Блум, не на Стелле, не на Аише. На Музе. Терра заметила это первой. Её пальцы, которые только что перебирали край пледа, замерли. Улыбка сползла с лица, сменившись чем-то другим — не обида, не ревность, а скорее тихая, горькая досада, которую она не пыталась скрыть, но и не выставляла напоказ. Она сжала губы, отвела взгляд и уставилась на огонь, делая вид, что не заметила. Но её плечи стали жёстче, а руки — неподвижными. — Чего он на нас пялится? — спросила Стелла, заметив взгляд Дейна, но не придав ему значения. — У нас что, цветы на головах выросли? — Не на нас, — тихо сказала Аиша, проследив за взглядом Дейна. — На Музу. Муза почувствовала, как щёки заливает жаром. Она не поднимала глаз, смотрела на свои руки, на колени, на траву — куда угодно, только не на Дейна. Но чувствовала его взгляд — не тяжёлый, не навязчивый, скорее любопытный, как у человека, который пытается понять, что в ней такого особенного. И от этого становилось ещё более неловко. — Может, ему просто нравится цвет моей кофты, — пробормотала она. — Кофта тут ни при чём, — отрезала Терра, и в её голосе прозвучало что-то острое, непривычное. — Он вообще на тебя пялится с начала вечера. Я заметила. Блум нахмурилась, перевела взгляд с Терры на Дейна, потом на Музу. — Терра, ты чего? — Ничего, — ответила Терра, и её голос стал слишком ровным, слишком спокойным, чтобы быть искренним. — Просто констатирую факт. Он смотрит. И не стесняется. Муза подняла глаза и посмотрела на Терру. В её взгляде не было злости — только тоска, спрятанная за маской безразличия. И Муза вдруг поняла. Всё. Сразу. Те взгляды, которые Терра бросала на Дейна в столовой, когда думала, что никто не видит. Те лёгкие, почти незаметные улыбки, когда он проходил мимо. Те паузы в разговоре, когда кто-то произносил его имя. — Терра… — начала она, не зная, что сказать. — Всё нормально, — перебила Терра, сжимая пальцы на коленях. — Правда. Пусть смотрит. Мне всё равно. Но ей было не всё равно. И все это видели. В этот момент Дейн поднялся с травы, отряхнул джинсы и, не спросив разрешения, направился к их пледу. Он шёл неторопливо, с лёгкой, почти нагловатой уверенностью человека, который привык, что его всегда рады видеть. В руках у него была бутылка — не та, которую он пил, а новая, ещё запечатанная. — Привет, девочки, — сказал он, останавливаясь у края пледа и оглядывая их с улыбкой, которая должна была быть дружелюбной, но почему-то заставила Терру сжать зубы сильнее. — Не против, если я к вам подсяду? У нас там скучно. Скай ворчит, Ривен молчит, Беатрикс строит из себя королеву драмы. Одни мы, нормальные люди, остались. — Подсаживайся, — сказала Блум, пододвигаясь, чтобы освободить место. — Только предупреждаю: у нас печенье, а не выпивка. И лимонад Стеллы. — Лимонад Стеллы — это легенда, — заявил Дейн, опускаясь на траву. — Я слышал, он лечит от всех болезней. Кроме, возможно, любви, но это уже другая история. Он взял протянутый Стеллой стаканчик, отсалютовал им и сделал глоток. Терра сидела неподвижно, глядя на огонь, и не проронила ни слова. Её профиль в свете костра был красивым — острые скулы, мягкий изгиб губ, глаза, которые блестели не от слёз, а от той сдерживаемой, тихой горечи, которую она не умела показывать, потому что привыкла быть весёлой, доброй, удобной. — Холодно, — сказала она, натягивая рукава свитера на ладони. — Костер уже догорает. — Так давайте его оживим! — предложил Дейн, не заметив её состояния. — Или не костёр, а вечеринку. Скучно сидеть, жевать печенье и смотреть на огонь. У нас есть бутылка, есть люди, есть темнота. Давайте поиграем. — Во что? — спросила Стелла, прищурившись. — Если ты предложишь «правду или действие», я ухожу. Я за свою жизнь рассказала столько правды, что меня в любой церкви причислили бы к лику святых. Или к лику грешников, не помню. — В бутылочку, — сказал Дейн, и его улыбка стала шире. — Классика. Честно и невинно. — Честно и невинно, — повторила Аиша с сомнением. — Ты вообще знаешь значение этих слов? — Я знаю значение слова «веселье», — парировал Дейн. — А вы? Терра молчала. Она смотрела на Дейна, на его улыбку, на его руки, которые жестикулировали, когда он говорил, и в её взгляде было что-то, чего Муза никогда не видела раньше. Не боль. Не злость. А тихое, почти спокойное принятие того, что он никогда не посмотрит на неё так, как смотрел на Музу. — А мальчики? — спросила Стелла, оглядывая поляну. — Бутылочка без мальчиков — это просто бутылка, которая вертится. — Мальчики будут, — сказал Дейн. — Я позову. Он отошёл к дереву, где сидели парни, и что-то сказал Ривену. Тот качнул головой — коротко, отрицательно. Дейн не отставал, наклонился ближе, и Ривен замер на секунду, потом перевёл взгляд через костёр — туда, где сидела Муза. Несколько мгновений — и он поднялся, направился к их пледу. — Он идёт, — тихо сказала Стелла. Ривен сел на траву в стороне от круга, не глядя ни на кого. — Так, — сказал Дейн, возвращаясь. — Кто первый? В этот момент Скай подошёл к Блум, протянул руку. — Пойдём прогуляемся? Блум посмотрела на подруг, потом на него. — Мы, наверное, не будем играть, — сказала она мягко. — Вы начинайте без нас. Они поднялись и ушли в темноту, держась за руки. — Жаль, — сказал Дейн, глядя им вслед. — Скай мастер крутить бутылку. — Ничего, — ответила Стелла. — У нас есть ещё люди. — Точно, — Дейн обвёл взглядом поляну и кивнул в сторону группы специалистов, сидевших неподалёку, а затем туда, где у самого края света расположилась Беатрикс с двумя подругами. — Вон сколько народу. Сейчас всех позову. Он поднялся, помахал специалистам. Те переглянулись и подошли — трое парней, которых Муза знала по тренировкам. Круг расширился. — Эй, Беатрикс! — крикнул Дейн. — Идите сюда! У нас игра! Беатрикс подняла голову, посмотрела на него, потом на Ривена, потом на Музу. Её губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка. — Идём, — сказала она своим подругам. Они поднялись и неторопливо, с той плавной, кошачьей грацией, которая отличала Беатрикс от всех остальных, направились к кругу. Беатрикс села на свободное место — так, чтобы видеть Ривена и чтобы Ривен видел её. Её подруги опустились рядом. — Отлично, — сказал Дейн, потирая руки. — Теперь есть компания. Дейн поставил пустую бутылку в центр пледа. — Правила простые, — сказал он, обводя взглядом круг. — Крутим бутылку. На кого укажет горлышко, тот целует того, кто крутил. В щёку. Если, конечно, оба не захотят иначе, но это уже по желанию. — В щёку, так в щёку, — пожала плечами Стелла. — Скучно, но приемлемо. — Не нравится — не играй, — усмехнулся Дейн. — Я играю, — отрезала Стелла. — Но если бутылка укажет на кого-то не того, я имею право отказаться. — Имеешь, — согласился Дейн. — Но тогда бутылка крутится заново. Аиша закатила глаза, Терра смотрела на свои руки, Муза сжала пальцы в кулак. Ривен сидел неподвижно, не глядя ни на кого. Беатрикс наблюдала с лёгкой, полупрезрительной улыбкой — как будто всё происходящее было ниже её достоинства, но она согласилась участвовать от нечего делать. Дейн взял бутылку, поставил её на центр пледа и крутанул. Бутылка завертелась — сначала быстро, почти неразличимо, потом медленнее, медленнее, пока горлышко не остановилось, указывая на Стеллу. — О, — сказала Стелла, поднимая бровь. — И кто крутил? — Я, — улыбнулся Дейн. — Ну, давай, — она подставила щёку. — Целуй. Дейн наклонился, чмокнул её в щеку и сел на место, довольный собой. Стелла вытерла щеку тыльной стороной ладони с театральным отвращением, но улыбалась. — Теперь ты, — сказал Дейн, пододвигая бутылку к Стелле. Она крутанула. Бутылка указала на одного из специалистов — парня с русыми волосами и веснушками на лице. — Иди сюда, — сказала Стелла, и парень послушно наклонился, чмокнув её в щеку. Игра продолжилась. Бутылка переходила из рук в руки, и круг целовался — в щёки, иногда в уголки губ, но без страсти, скорее по инерции, как дань традиции. Специалисты целовали фей, феи — специалистов, Дейн расцеловал половину круга, Терра один раз поцеловала Аишу, и та сделала вид, что ей неприятно, но уголки её губ предательски дрожали. Ривен не выпал ни разу. Бутылка останавливалась рядом с ним — на Дейне, на Стелле, на одном из парней, — но никогда на нём. Муза тоже сидела в стороне от везения — бутылка указывала на её соседей, но не на неё. Беатрикс целовалась дважды — с одним из специалистов и с подругой, — но делала это с таким видом, будто оказывала услугу, а не участвовала в игре. — Скучно, — сказала Беатрикс после того, как бутылка в четвёртый раз указала на одного и того же парня, и тот поцеловал Стеллу, которая уже устала подставлять щёку. — Мы так никого не дождёмся. — А что ты предлагаешь? — спросил Дейн. Беатрикс взяла бутылку в руки, покрутила её, глядя на свет костра, и поставила обратно. — Пусть тот, на кого укажет бутылка, выбирает человека, которому загадает поцеловать кого-то, — сказала она. — Не себя. Кого-то другого в этом кругу. И не просто поцелуй в щеку, а взрослый поцелуй. Так интереснее. — И честнее, — добавила одна из её подруг. Дейн посмотрел на Ривена, на Музу, на Беатрикс, и его улыбка стала шире. — А звучит интригующе, — сказал он. — Кто против? Никто не возражал. Терра пожала плечами, Стелла кивнула, Аиша промолчала. Ривен не поднял головы. Муза почувствовала, как сердце снова забилось быстрее. — Тогда давайте, — сказала Беатрикс, пододвигая бутылку к Дейну. — Крути. Дейн взял бутылку, покрутил её в руках и крутанул. Все замерли. Бутылка завертелась, разрезая круг на две половины — сначала быстро, почти неразличимо, потом медленнее, медленнее, пока горлышко не остановилось, указывая прямо на Беатрикс. На её лице не появилось удивления. Только лёгкая, почти ленивая улыбка — такая, которая бывает у человека, который давно знал, что это произойдёт, и только ждал подходящего момента. Она подняла голову, обвела взглядом круг, задержалась на секунду на Ривен, потом на Музе, потом снова на Ривен. — Что ж, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая холодная, выверенная нотка, которая появлялась, когда она чувствовала себя хозяйкой положения. — Мне повезло. Дейн откинулся на траву, довольный. — Ну, давай, — сказал он. — Загадывай. Кого целуем? Беатрикс взяла паузу — ровно настолько долгую, чтобы все успели напрячься. Её взгляд скользнул к Ривену, потом к Музе, потом снова к Ривену. Она не торопилась. Она смаковала момент, как дорогое вино, которое открывают не каждый день. — Ривен, — сказала она наконец, и её голос был мягким, почти ласковым, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Ты целуешь Музу. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Даже костёр, казалось, перестал трещать, даже ветер замер, даже звёзды на небе притихли, чтобы не пропустить ни одного звука. — В губы, — добавила Беатрикс, и её улыбка стала шире. — Настоящий поцелуй. Не в щёчку. С минуту. Я засеку. Стелла издала короткий, приглушённый звук — то ли удивление, то ли восхищение. Аиша замерла с открытым ртом. Терра смотрела на Музу с беспокойством. Одна из подруг Беатрикс тихо засмеялась. — Ого, — сказал Дейн, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение. — Жёстко. — Ты хотел интереснее, — ответила Беатрикс, не сводя глаз с Ривена. — Вот тебе интереснее. Ривен не пошевелился. Он сидел неподвижно, как каменное изваяние, и его лицо в свете костра было невозможно прочитать — ни злости, ни удивления, ни согласия. Только тени, которые плясали на скулах, на подбородке, на сжатых губах. Муза почувствовала, как всё внутри неё оборвалось. Сердце, которое только что колотилось где-то в горле, вдруг рухнуло вниз, в живот, и там замерло тяжёлым, холодным комом. Пальцы онемели. В ушах зашумело — не так, как бывает, когда вокруг слишком громко, а так, как бывает, когда мир внезапно становится слишком тихим, и эта тишина давит со всех сторон, не давая вздохнуть. Она смотрела на Ривена. Он не смотрел на неё. Он смотрел на Беатрикс — ровно, холодно, без выражения. — Ну? — спросила Беатрикс, наклоняя голову. — Чего ждёшь? Я засекаю. Все в кругу замерли. Специалисты переглядывались, не зная, смеяться или сочувствовать. Девушки смотрели на Музу, на Ривена, на Беатрикс, и в их глазах читалось жадное, почти болезненное любопытство. Муза почувствовала, как её тело начинает дрожать — не от холода, а от того, что внутри неё происходило что-то, чего она не могла контролировать. Волна чужих эмоций накрыла её с головой — азарт Стеллы, беспокойство Аиши, холодное торжество Беатрикс, напряжение Терры, любопытство Дейна, ожидание остальных. Всё это смешалось в один густой, тяжёлый коктейль, который давил на неё, сжимал грудь, заставлял дыхание сбиваться, становиться поверхностным, рваным. Она не могла дышать. Она не могла сидеть здесь, под этими взглядами, под этим давлением, под этим ожиданием, которое висело в воздухе, как нож над головой. — Я… — начала она, и голос не послушался — вышел тонким, дрожащим, чужим. — Мне… плохо. Она не помнила, как вскочила. Не помнила, как отбросила плед, как рванула в темноту, подальше от костра, от людей, от его взгляда, которого она не выдержала бы. Она слышала, как Стелла крикнула ей вслед: «Муза!», как Аиша что-то сказала, как Дейн выругался тихо, но она не остановилась. Ноги несли её сами — в темноту, за деревья, туда, где не было света, где не было людей, где не было его, сидящего напротив и молчаливого, как скала. Трава была мокрой под ногами, ветки хлестали по лицу, но она не чувствовала боли — только панику, только удушье, только ту самую волну чужих эмоций, которая захлёстывала её с головой, не давая вынырнуть. Она остановилась только тогда, когда костёр превратился в далёкое, расплывчатое пятно, а голоса стали едва слышными. Тяжело дыша, она опустилась на траву, прислонилась спиной к шершавому стволу дерева и закрыла глаза. Дыхание не выравнивалось. Оно выходило короткими, рваными толчками — вдох, выдох, вдох, выдох, — и между ними не было паузы, не было той спасительной тишины, которая обычно помогала ей собраться. — Так, — сказала она себе вслух, и голос дрожал. — Так. Спокойно. Дыши. Она сжала пальцы на траве, вцепилась в холодную, влажную землю, пытаясь найти опору в реальности, в том, что было настоящим — не в чужих эмоциях, не в панике, а в простом, физическом ощущении почвы под ногтями. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Медленно, очень медленно, паника начала отпускать. Не исчезать — она была слишком глубокой, чтобы исчезнуть за несколько минут, — но становиться тише, как море после шторма, когда волны уже не разбиваются о скалы с прежней силой, а только лижут берег, усталые и обессиленные. Муза открыла глаза и посмотрела на небо. Звёзды были яркими, холодными, равнодушными. Они не знали, что она только что чуть не разбилась. Им было всё равно. И в этом равнодушии было что-то успокаивающее. Фея сидела так долго — не зная, сколько прошло времени, может, минута, может, десять, — и слушала, как в груди постепенно затихает буря. Чужие эмоции отступили, оставив её наедине с собственными — растерянностью, страхом, и где-то глубоко, под ними, той обидой, которую она не хотела признавать. Он не сказал «нет». Когда Беатрикс приказала ему поцеловать её, он не сказал «нет». Он не сказал ничего. Просто сидел и молчал, как будто ему было всё равно. — Дурак, — прошептала она в темноту. — Дурак. И в этом слове не было злости. Только боль. Она не знала, вернётся ли к костру. Не знала, захочет ли видеть его лицо после того, как сбежала, как трусиха, как девчонка, которая не смогла выдержать взглядов. Не знала, что скажет подругам, когда они найдут её — а они найдут, конечно, они не оставят её одну. Но сейчас она была одна. И это было хорошо. Потому что в одиночестве не нужно было притворяться. Фея закрыла глаза, прислонилась головой к стволу и позволила себе просто дышать. Не думать. Не чувствовать. Не бояться. Хотя бы несколько минут. Муза не знала, сколько времени прошло. Может, минута. Может, десять. Тишина вокруг стояла плотная, почти осязаемая — только ветер шуршал листьями, только где-то далеко, за деревьями, потрескивал догорающий костёр, и голоса людей казались такими далёкими, будто принадлежали другому миру, в который не хотелось возвращаться. Прислонившись спиной к шершавому стволу, девушка сжимала пальцами холодную, влажную траву и слушала, как дыхание постепенно выравнивается — вдох, выдох, вдох, выдох, — как паника отступает, оставляя после себя пустоту, в которой было тихо. Не спокойно — слишком много всего ещё билось где-то под рёбрами, — но достаточно тихо, чтобы не слышать чужого шума, только свой. Веки сомкнулись, голова откинулась назад, и Муза позволила себе просто дышать. Не думать. Не чувствовать. Не бояться. Хотя бы несколько минут. Шагов не было слышно. Ривен умел двигаться бесшумно — привычка, въевшаяся в тело за годы тренировок, за ночи, проведённые в одиночестве, за необходимость оставаться незаметным даже тогда, когда вокруг никого нет. Девушка почувствовала его только тогда, когда воздух стал другим — плотнее, тяжелее, как перед грозой. Когда тень упала на траву рядом — длинная, тёмная, почти сливающаяся с темнотой. Глаза открылись. Парень стоял в нескольких шагах, не приближаясь и не отступая. Лицо скрывала тень — только силуэт, плечи, которые держались ровно, руки, висящие вдоль тела, расслабленные, но неестественно — как будто заставляли себя не сжиматься в кулаки. Без слов, без вопроса, без разрешения он опустился на траву рядом. Не слишком близко — но и не на том расстоянии, которое привык держать между собой и другими. Достаточно близко, чтобы Муза чувствовала его присутствие, но достаточно далеко, чтобы при желании можно было сделать вид, что его нет. Взгляд был устремлён не на неё. На деревья, на звёзды, на траву — куда угодно, только не в её сторону. Профиль в слабом свете далёкого костра казался резким, почти агрессивным — скулы, линия челюсти, тени под глазами, которые выглядели глубже, чем днём. Девушка не знала, зачем он пришёл. Не знала, что сказать. Не знала, хочет ли вообще слышать его голос или предпочла бы тишину. Но он сидел рядом, и это было странно — не неловко, не тяжело, а просто… странно. Словно между ними что-то изменилось, но никто не мог сказать, что именно. — Ты не бежал за мной, — тихо произнесла Муза, чтобы нарушить тишину, которая начинала давить. — Я бы услышала. — Не бежал, — голос прозвучал ровно, без привычной колкости, но и без мягкости — просто констатация факта. — Ты и так бежала достаточно быстро. Она ждала продолжения. Его не последовало. — Тогда зачем ты здесь? Ответ пришёл не сразу. Рука сорвала несколько травинок, пальцы покрутили их и бросили — жест почти рассеянный, но напряжение в кистях выдавало, что парень не знал, куда девать руки. — Там шумно, — сказал он наконец. — А здесь тихо. Не «я волновался», не «хотел убедиться, что ты в порядке». Просто — там невыносимо, а здесь можно дышать. И она была частью этого «здесь». Девушка не стала спрашивать дальше. Веки снова сомкнулись, голова откинулась на ствол, и Муза чувствовала, как кора впивается в затылок, как прохладный ветер обдувает лицо, как дыхание становится глубже, ровнее, почти нормальным. Молчание затянулось. Голоса у костра становились всё тише, свет — тусклее, краснее, как закат перед темнотой. Девушка потеряла счёт времени — может, полчаса, может, час. Не смотрела на часы, не думала о том, что подруги волнуются, не пыталась придумать, что скажет Беатрикс. Просто сидела и дышала. Рядом не двигались, не смотрели, не говорили. Но присутствие чувствовалось — как тепло, не имеющее отношения к костру, как тяжесть, которая не давила, а скорее удерживала на месте, не позволяя сорваться снова. — Я не хочу возвращаться, — тихо сказала Муза, не открывая глаз. — Не возвращайся. — Не могу. Подруги будут волноваться. — Тогда вернись. — Не хочу. Выдох — медленный, почти беззвучный, но в нём чувствовалось что-то новое. Не раздражение. Не усталость. А что-то другое, похожее на смирение. Словно он тоже не хотел возвращаться, но не знал, как сказать об этом. Или не хотел говорить. — Посидим ещё, — прозвучало не как вопрос — как решение. Девушка кивнула, хотя в темноте он вряд ли мог видеть. Они сидели молча, глядя в разные стороны, но чувствуя друг друга — тем странным, необъяснимым способом, который появляется между людьми, пережившими слишком много вместе, даже если вслух об этом не говорят. Муза не знала, что будет, когда вернётся к костру. Не знала, что скажет Беатрикс, что подумают подруги, как посмотрит Дейн. Не знала, заговорит ли с ней Ривен завтра в коридоре или сделает вид, что ничего не произошло. Но сейчас, в этой темноте, под звёздами, с ним рядом, она чувствовала то, чего не чувствовала давно. Не страх. Не панику. А странное, почти забытое спокойствие. Словно можно было просто быть — не притворяясь, не защищаясь, не боясь, что увидят слишком близко. Рядом сидели тяжёлые, молчаливые, закрытые — как всегда. Но сидели. И этого было достаточно. Девушка не знала, зачем он пришёл. Может, и сам не знал. Может, просто тянуло — туда, где тихо, где никого нет, где она. И он не хотел себе признаваться, почему. И не признавался. Они сидели молча. И это молчание было громче любых слов. Но внутри Музы, под слоем усталости и облегчения от того, что он не ушёл, зрел вопрос, который не давал покоя. Она чувствовала, как он поднимается из глубины, как пузырёк воздуха в тёмной воде, и знала, что рано или поздно придётся его задать. Лучше сейчас. Пока темно. Пока он не видит её лица. Пока она не видит его. — Почему она так на меня смотрит? — голос дрогнул, выдавая то, что она пыталась скрыть. — Я же вижу. Как будто я у неё что-то украла. Пальцы сцепились на коленях, костяшки побелели. — Вы с ней… вы были вместе? Я всё испортила? Тем, что поцеловала тебя? Ривен не ответил сразу. Сорвал травинку, покрутил между пальцами, бросил. Жест был почти нервным, хотя лицо оставалось непроницаемым. — Не были, — сказал он наконец. Коротко. Резко. — Но вы… — она не знала, какое слово использовать, и повисла неловкая пауза. — Не были, — повторил он жёстче. — Не в том смысле, в котором ты думаешь. — А в каком? — В удобном, — ответил он после паузы, и это слово прозвучало почти цинично. — Для нас обоих. Ей было удобно иметь меня рядом. Мне было удобно не быть одному. И всё. Никаких «вместе». Никаких чувств. Только удобство. — Она так не думает, — тихо сказала Муза, вспоминая взгляд Беатрикс — холодный, оценивающий, собственнический. — Я видела, как она смотрит на тебя. — Она думает, что хочет меня, — поправил он. — Это не одно и то же. — Но я… — Муза запнулась, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая, липкая вина. — Я влезла. Испортила. Поэтому она теперь смотрит на меня так. Ривен повернул голову и посмотрел на неё — впервые за всё время. В темноте она не видела выражения лица, только блеск глаз, отражающих далёкий свет догорающего костра. — Ты ничего не испортила, — сказал он, и голос был ровным, почти безразличным, но в этой ровности чувствовалась та самая жёсткая честность, которую она в нём знала. — Нечего было портить. Между мной и Беатрикс не было ничего. Никогда. Она это знала. Знала с самого начала. — Тогда почему она так зла? — выдохнула Муза, чувствуя, как внутри отпускает — не до конца, но достаточно, чтобы дышать стало легче. — Потому что я больше не прихожу, — ответил он коротко, и в этой простоте было что-то почти обнажённое. — Потому что я выбрал не её. Последние слова он произнёс глуше, как будто они стоили ему усилия. И сразу замолчал, сжав челюсть. Не добавил «я выбрал тебя». Не объяснил, что значит «не её». Просто констатировал факт, оставив её саму додумывать остальное. — Она будет мстить? — спросила Муза. — Наверное, — ответил он. — Беатрикс не умеет проигрывать. — Даже когда игры не было? Он не ответил. Только усмехнулся — коротко, беззвучно, но она почувствовала эту усмешку по тому, как напряглись его плечи. Усмешка вышла горькой, усталой — такой, которая появляется, когда знаешь человека слишком хорошо, чтобы надеяться на лучшее. Тишина снова опустилась между ними, но теперь она была другой — не той, давящей, которая требовала заполнения, а той, в которой можно было просто быть. Ветер шевелил листья, где-то вдалеке ухнула сова, и эти звуки казались слишком громкими после того, как голоса у костра затихли окончательно. — А сейчас? — спросила Муза тихо, нарушая тишину. — Что теперь? Ривен не ответил. Сидел, глядя в темноту, и молчал так долго, что она уже почти решила — не скажет ничего. Потом выдохнул — медленно, тяжело, как будто выпускал из себя что-то, что держал слишком долго. — А сейчас я сижу здесь, — сказал он наконец. — Хотя должен был уйти. И не ушёл. Никаких «хочу быть с тобой». Никаких признаний. Только факт: он здесь. Не ушёл. И это было больше, чем любые слова. Муза подвинулась ближе — совсем немного, на несколько сантиметров, чтобы плечо почти касалось его плеча. Трава мягко примялась под её весом, и этот звук — тихий, почти неслышный — почему-то показался очень важным. Он не отодвинулся. — Она не оставит нас в покое, — сказала Муза, глядя в темноту. — Не оставит, — согласился он. — Ты боишься? Ривен не ответил сразу. Провёл рукой по лицу — жест усталости, который она уже начинала узнавать: пальцы от переносицы к подбородку, задержка на скуле, потом рука падает на колено. — Нет, — сказал он наконец. — Не боюсь. Просто… устал. В этом коротком слове — «устал» — было больше, чем в любом длинном объяснении. Устал от игр. Устал от притворства. Устал от Беатрикс, от её взглядов, от её ожиданий. Устал от того, что каждое его действие кто-то оценивает, интерпретирует, использует. Устал от себя. Но он не сказал этого вслух. Только — «устал». Муза хотела что-то сказать, но не успела. Ривен поднялся. Не резко — медленно, как человек, который заставляет себя двигаться, хотя хочется сидеть на месте до рассвета. Трава примялась под ним, и этот звук показался слишком громким в тишине. Он стоял рядом, глядя не на неё — в темноту, за деревья, туда, где догорал костёр. Потом, не говоря ни слова, протянул руку. Ладонь была раскрытой, пальцы — чуть напряжёнными. Жест не выглядел как приглашение — скорее как требование. Не «давай», а «вставай». Без нежности. Без просьбы. Просто рука, которую нужно взять, если хочешь подняться. Муза замешкалась. Секунду — не больше — смотрела на его пальцы, на линии на ладони, которые в слабом свете казались глубже, чем днём. Сердце снова пропустило удар. Не от страха — от того, что этот жест, такой простой, такой обыденный, почему-то значил больше, чем любое слово, сказанное за весь вечер. Она протянула свою руку. Пальцы коснулись его ладони — холодные, дрожащие, чуть влажные от травы. Он сжал их. И резко, без предупреждения, дёрнул вверх. Муза не успела сгруппироваться, не успела переставить ноги, не успела ничего — только почувствовала, как земля уходит из-под ног, как тело на секунду теряет вес, а потом оказывается слишком близко к нему. Её грудь ударилась о его плечо, руки сами вцепились в его куртку, чтобы не упасть, и на мгновение она повисла на нём — неловко, тяжело, совсем не так, как в кино, где девушки всегда падают в объятия грациозно и красиво. Она чувствовала его дыхание — прерывистое, тёплое, где-то у виска. Чувствовала, как напряжены его плечи под её пальцами. Чувствовала, как её собственное сердце колотится где-то в горле, и наверняка он тоже это чувствует — потому что они слишком близко. Мгновение зависло в воздухе, как капля перед падением. Потом Ривен отстранился — не резко, но твёрдо. Его рука скользнула ей на талию, поправляя равновесие, приподнимая, ставя на ноги. Касание было коротким, почти деловым — никакой нежности, никакой задержки. Просто — так надо, чтобы не упала. Пальцы сжали ткань её кофты, зафиксировали, отпустили. И он сделал шаг назад, возвращая между ними то расстояние, которое было до этого. Отвернулся. Муза стояла, чувствуя, как земля снова твёрдо держит её, как прохладный ветер обдувает лицо, как на талии — там, где только что были его пальцы — осталось тепло. Короткое, почти незаметное, но она чувствовала его даже сквозь ткань. — Готова возвращаться? — спросил он, не глядя на неё. Голос был ровным, будто ничего не произошло. — Ты холодная. Последнюю фразу он произнёс тише, как будто не для неё — для себя. Или просто констатировал факт: её пальцы, когда он держал их, были ледяными. — Да, — ответила Муза. Голос прозвучал мягче, чем она ожидала — почти мурлыкающе, как у кошки, которую гладят. Она сама удивилась этому звуку, но не стала его исправлять. — Да, готова. Он кивнул, не оборачиваясь, и сделал шаг в сторону костра. Не спеша. Не оглядываясь, не проверяя, идёт ли она за ним. Просто пошёл — и она пошла следом. Они вышли из-за деревьев, и свет костра — тусклый, красный, почти догоревший — упал на их лица. Поляна была почти пуста. Кто-то уже ушёл, кто-то сидел на пледах, уткнувшись в плечо соседа, кто-то тихо переговаривался у огня. Подруг Музы не было видно — наверное, ушли искать её. Ривен остановился на краю поляны, не входя в свет, и она остановилась рядом. — Спасибо, — тихо сказала она. Он не ответил. Только чуть качнул головой — может, «не за что», может, «не стоит», может, просто не знал, что сказать. Они стояли рядом, глядя на догорающий костёр, и в этом молчании не было неловкости. Только усталость. И то самое странное спокойствие, которое появляется, когда слишком много всего случилось, и слова уже не нужны. Где-то за деревьями ухнула сова. Ветер принёс запах дыма и сухой травы. Муза сделала шаг вперёд, к огню, к людям, к подругам, которые, наверное, уже волновались. Ривен остался стоять на месте. Она не обернулась. Но знала — он смотрит ей вслед.