Там, где тише

Урок по истории магии тянулся бесконечно. Профессор говорил монотонно, почти на одной ноте, рисуя на доске схемы, которые Муза не могла запомнить, потому что всё её внимание было сосредоточено на том, что происходило вокруг. Каждое слово, казалось, проходило мимо неё, не задерживаясь в сознании, ускользая, как вода сквозь пальцы. Она сидела за партой рядом с Блум, и подруга то и дело бросала на неё обеспокоенные взгляды, но молчала — до поры до времени. Но Муза чувствовала не только взгляд Блум. Она чувствовала всё — как иглы, впивающиеся в кожу. Чужие взгляды, которые скользили по её спине, по затылку, по профилю, оставляя за собой липкие следы любопытства и осуждения. Шёпот, который то затихал, то вспыхивал с новой силой, как пламя, которое подбрасывают сухие ветки. Эмоции, которые просачивались через её защиту, как вода через трещины в плотине — медленно, настойчиво, неумолимо. Любопытство. Удивление. Злорадство. Кто-то явно наслаждался тем, что она стала главной темой для сплетен. Кто-то — сочувствовал. Но большинство просто хотело знать: что же на самом деле произошло в столовой? Она сжала пальцами край парты, стараясь не обращать внимания. Дерево былo старым, с выщербленными краями, и она чувствовала каждую неровность под подушечками пальцев. Но эмоции лились — густые, липкие, как патока. Она слышала обрывки мыслей, которые не принадлежали ей, чувствовала чужое возбуждение, чужое любопытство, чужую зависть и злость — и это давило на неё, как свинцовая плита, прижимало к земле, мешало дышать. — Муза, — тихо позвала Блум, наклоняясь к ней так, чтобы никто не услышал. Её голос был мягким, как тёплый плед, и на секунду Музе показалось, что она может выдохнуть. — Ты бледная. Всё в порядке? — Да, — ответила Муза, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Просто… много шума. Блум хотела сказать что-то ещё, но в этот момент профессор обернулся к доске, и она замолчала. Только положила ладонь на руку Музы под партой — тёплую, спокойную, с длинными пальцами, которые сжали её запястье с той бережной, но уверенной силой, которая была у Блум, когда она чувствовала, что подруге нужна поддержка. На секунду это помогло. На одну короткую секунду Муза почувствовала, как чужие эмоции отступают, уступая место теплу подруги, её ровному дыханию, её присутствию. Но потом снова нахлынули — волна за волной, как прилив, который не остановить. Она попыталась сосредоточиться на дыхании. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Так, как учила себя. Она представляла, как воздух входит в лёгкие, как он остывает внутри, как выходит обратно, унося с собой чужой шум. Но сегодня это не работало. Слишком много всего. Слишком много взглядов. Слишком много голосов. Слишком много эмоций, которые не принадлежали ей, но которые она чувствовала так же остро, как свои собственные. Наконец прозвенел звонок. Пронзительный, долгожданный, как глоток свежего воздуха после долгого погружения под воду. Муза выдохнула с облегчением — но оно было недолгим. Блум взяла её под руку и буквально вывела из аудитории, прежде чем кто-то успел подойти, прежде чем очередная волна чужих мыслей накрыла её с головой. Она чувствовала, как пальцы Блум сжимают её локоть, как та ведёт её сквозь толпу, которая расступается перед ними, неохотно, но всё же давая дорогу. Когда они оказались в коридоре, где шум был не таким плотным, Блум остановилась, повернулась к ней и посмотрела прямо в глаза. — Муза, — сказала она, и в её голосе была та самая мягкая, но настойчивая серьёзность, которая появлялась у неё, когда она чувствовала, что подруге нужна её помощь. — Что случилось в столовой? Я не была там, но слышала, что все только и говорят о том, как вы с Ривеном… ну, как ты его… — Блум, — перебила Муза, чувствуя, как щёки заливает жаром. Она опустила голову, глядя на свои руки, которые всё ещё дрожали. — Не сейчас. — А когда? — Блум не отставала, но в её голосе не было давления — только беспокойство. Она наклонилась чуть ближе, стараясь поймать взгляд подруги. — Все шепчутся. На тебя смотрят. Я видела, как Беатрикс смотрела в твою сторону — у неё было такое лицо, будто она хочет тебя испепелить. Что произошло? Муза остановилась, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Камень был холодным даже через толстовку, и этот холод помогал ей не растекаться, держать себя в руках. Она чувствовала, как Блум стоит рядом, ждёт, не торопит. — Я не знаю, — сказала она тихо, и голос дрогнул. — Я просто… схватила его за руку. И он вытащил меня из столовой. — А что было потом? — спросила Блум, и в её голосе появилась та осторожная мягкость, которая говорила: «Я не буду давить, но я рядом». Муза открыла глаза, посмотрела на подругу. В её взгляде было что-то, чего она не могла скрыть — растерянность, удивление и тихая, почти испуганная радость. — Мы целовались, — сказала она, и это признание повисло в воздухе, как пузырёк, который вот-вот лопнет. — В его комнате. После того, как он вытащил меня из столовой. Она замолчала на секунду, собираясь с духом. Блум не перебивала. — Это не в первый раз, — добавила Муза тише. — Мы уже целовались. В том зале, под лестницей. Ещё до костра. Тогда у меня глаза стали фиолетовыми. Блум замерла. Её взгляд стал более пристальным, внимательным, но она не перебила — ждала. — Я не знаю, как это объяснить, — продолжила Муза, чувствуя, как слова вырываются из неё сами, как вода из прорванной плотины. — Ты знаешь, как я чувствую эмоции других. Я всегда думала, что это просто… шум, который я должна терпеть. А потом появился он. Когда он рядом — мне легче. Этот шум становится тише. Не исчезает, но становится просто фоном. Как будто он… заглушает всё остальное. Она подняла взгляд на Блум, и в её глазах была растерянность. — Я не знаю, как это называется. Может быть, я сама всё это придумала. Может быть, мне просто кажется, что я что-то чувствую, потому что он помогает мне, а я путаю это с чем-то другим. Но когда я целую его… Она замолчала, и в тишине, повисшей между ними, было слышно, как за окнами капает вода — дождь начинал накрапывать, и капли стучали по стеклу. — Внутри меня что-то происходит, — сказала она тише. — Как будто сила, которая всегда была у меня внутри, просыпается. Я чувствую её всем телом. Она идёт откуда-то глубоко, из груди, из живота, разливается по рукам, по ногам, заставляет сердце биться быстрее. В тот момент, когда мы поцеловались в зале, впервые… мои глаза стали фиолетовыми. Я не почувствовала этого сама, я увидела позже в зеркале. Но я знала — это он. Моя сила откликнулась на него. Не на угрозу. Не на страх. На него. — Как будто он якорь для твоей силы, — тихо сказала Блум. Муза кивнула, чувствуя, как к горлу подступает что-то, похожее на слёзы. — Да. Наверное. Я никогда не чувствовала ничего подобного. И это меня пугает, потому что я не знаю, это по-настоящему или я просто хочу, чтобы это было по-настоящему. Может быть, я придумала всё, что чувствую, потому что он просто нужен мне для того, чтобы контролировать свою силу? Может быть, это просто слабость? Может быть, я путаю зависимость с чувствами? — А он знает? — спросила Блум. — Знает, что он стал твоим якорем? — Нет, — покачала головой Муза. — Я не говорила ему. Как я могу сказать ему такое, если я сама не понимаю, что это? И потом… он закрытый. Ты же знаешь. Он не говорит о чувствах. Он не говорит вообще о том, что чувствует. Он просто… показывает. Иногда. Когда не прячется. — Он сложный, — сказала Блум после короткой паузы, и её голос стал немного осторожнее, мягче. — Скай говорил мне, что у него было непростое детство. Проблемы с отцом. Он не вдавался в подробности, но сказал, что Ривен… он не умеет показывать чувства. И иногда у него бывают вспышки агрессии. Не потому что он злой — потому что он не знает, как иначе. Не все могут его выдержать. Не все хотят. Она протянула руку и накрыла ладонь Музы. — Я не говорю, чтобы ты оставляла его. Это не моё дело. Но я хочу, чтобы ты была осторожна. Ты слишком много пережила, чтобы кто-то — даже если он тебе нравится — делал тебе больно. Даже не специально. Муза смотрела на подругу, чувствуя, как внутри неё поднимается что-то тёплое, почти болезненное — благодарность. Блум не говорила «оставь его». Она говорила «будь осторожна». И в этом было больше любви, чем в любых запретах. — Я знаю, — сказала Муза тихо. — Я знаю, что он сложный. Но он не делает мне больно. Наоборот. Когда я рядом с ним, мне становится легче. Он просто… не знает, как быть по-другому. И я хочу ему помочь. Не спасти, нет. Просто помочь. Если он позволит. — Ты уверена, что он позволит? — спросила Блум. — Пока нет, — призналась Муза. — Но я хочу попробовать. Потому что если я отступлю сейчас, я никогда не узнаю, что могло бы быть. — Тогда попробуй, — мягко сказала Блум. — Но не забывай, что ты тоже важна. Ты не должна терять себя ради того, чтобы спасти кого-то другого. Если почувствуешь, что теряешь — возвращайся ко мне. Хорошо? Муза кивнула. Она чувствовала, как тепло подруги проникает в неё, как её пальцы сжимают ладонь. — Спасибо, — сказала она. — Не за что, — улыбнулась Блум. — Ты знаешь, я всегда рядом. Но… это останется между нами, если хочешь. — Да, — быстро сказала Муза. — Пожалуйста. Никому не говори. Особенно Стелле. Я ещё не готова, чтобы все знали. Даже я не понимаю, что у нас происходит. Наверное, это слишком рано или неправильно или… — Хорошо, — перебила её Блум мягко. — Я не скажу. Обещаю. Она крепче сжала её ладонь и улыбнулась. — Но если захочешь поговорить — я здесь. Всегда. Муза выдохнула, чувствуя, как напряжение, которое держало её плечи в постоянном тонусе, наконец начинает отпускать. Блум не осудила её. Не стала делать большие глаза. Просто приняла её такой, какая она есть — растерянную, запутанную, влюблённую и испуганную одновременно. — Ты лучшая, — сказала Муза. — Я знаю, — ответила Блум с той своей тёплой, чуть виноватой улыбкой, которая всегда появлялась, когда она позволяла себе шутить. Они пошли к выходу, и Блум больше не спрашивала. Она просто шла рядом, и её присутствие было успокаивающим — как якорь в бушующем море, как свет в конце длинного туннеля. Когда они вышли во двор, холодный осенний воздух ударил в лицо. Влажный, пронизывающий, с запахом увядающей листвы и сырой земли. Небо было серым, низким, и казалось, что вот-вот пойдёт дождь. Муза глубоко вдохнула, чувствуя, как он прочищает лёгкие, вытесняет чужие эмоции, возвращает её к себе. — Мне нужно прогуляться, — сказала она Блум. — Одна. Блум кивнула, отпуская её руку. — Только не замерзни. — Не замерзну. Муза пошла по дорожке, мимо деревьев, с которых слетали жёлтые и багряные листья, кружась в воздухе и падая на мокрую землю, устилая её влажным, шуршащим ковром. Где-то вдалеке хлопнула дверь, кто-то засмеялся — звуки казались далёкими, почти нереальными, как будто принадлежали другому миру, в который она не хотела возвращаться. Холодный ветер обдувал её лицо, касался щёк влажными пальцами, и она чувствовала, как дыхание становится глубже, ровнее, как чужие эмоции постепенно отступают, оставляя её наедине с собой. Её ноги сами привели её в старую оранжерею, которую давно забросили. Она стояла в глубине сада, почти скрытая зарослями кустов и высокими деревьями, и казалось, что о ней забыли все — даже те, кто когда-то за ней ухаживал. Стеклянные стены, за которыми виднелось серое, низкое небо, были покрыты трещинами — некоторые из них расходились от краёв длинными серебристыми линиями, другие напоминали паутину, которая вот-вот рассыплется. Кое-где стёкла были заменены на куски фанеры, и они выглядели чужеродными на фоне старых, запылённых рам. Внутри было пусто — только голые стеллажи, покрытые слоем пыли, да старый деревянный стол в углу, на котором стояла забытая кем-то банка с засохшей землёй. Запах пыли, старого дерева и сырости окутывал её, как одеяло, и в этом было что-то успокаивающее — как будто время здесь остановилось, и ничто не могло нарушить эту тишину. Девушка вошла и прикрыла за собой дверь. Дверь была старой, деревянной, с петлями, покрытыми ржавчиной, и она скрипнула, когда Муза потянула её на себя, но звук был тихим, почти нежным — как вздох. Она прислонилась спиной к стене на секунду, позволяя глазам привыкнуть к полумраку, и только потом шагнула вглубь. Внутри было тихо. И холодно. Холод был особенным — не резким, а каким-то глубоким, пронизывающим, как будто он проникал не только под кожу, но и в самые кости. Но эта тишина не давила — она была другой. Без чужих голосов, без чужих эмоций, без того липкого шума, который преследовал её в коридорах и аудиториях. Только она, ветер, который гулял сквозь треснутое стекло, заставляя его слегка дребезжать, и свет, который пробивался сквозь облака, падая на пол бледными, размытыми пятнами. Муза прошла к центру, села на подоконник — широкий, каменный, с выщербленными краями, — подтянула колени к груди и обхватила их руками. Стекло рядом с ней было холодным, почти ледяным, и она чувствовала, как холод проникает сквозь ткань джинсов, заставляя её слегка поёжиться. Но она не хотела уходить. Она смотрела на небо — серое, тяжёлое, как свинцовая плита, которая вот-вот рухнет. Оно не обещало солнца. Но сегодня это было даже хорошо. Сначала небо просто темнело. Облака сгущались, становясь всё более плотными, тяжёлыми, наливаясь влагой, как губки, которые вот-вот не выдержат собственного веса. Ветер усилился, заставив листья кружиться в бешеном танце, и где-то далеко, за деревьями, раздался глухой, протяжный раскат грома. Муза почувствовала, как воздух стал плотнее, как запах сырости заполнил оранжерею. А потом начался дождь. Сначала он был робким — тонкие, почти невесомые капли стучали по стеклянной крыше, как пальцы пианиста, пробующего клавиши. Кап. Кап. Кап. Ритм был неровным, почти робким, как будто дождь ещё не решился показать свою настоящую силу. Но потом, словно набравшись смелости, он превратился в настоящий потоп. Капли стали крупными, тяжёлыми, и они обрушились на стеклянную крышу с такой силой, что оранжерея наполнилась грохотом — глухим, ритмичным, почти оглушительным. Вода стекала по стёклам сплошными потоками, размывая серое небо за ними, превращая мир в одну большую, размытую акварель. Ветер завывал в щелях, заставляя старые рамы дребезжать, и Муза чувствовала, как оранжерея вздрагивает от каждого порыва, как будто она вот-вот не выдержит напора стихии. Она сидела на подоконнике, глядя на этот потоп, и чувствовала, как её дыхание постепенно становится ровным. Стук капель по стеклу был громким, но он не давил — он заполнял собой тишину, делал её более глубокой, более уютной. Ей казалось, что она могла бы сидеть здесь вечность, слушая этот дождь, чувствуя, как мир снаружи скрывается за водяной стеной, оставляя её в безопасности этой старой, заброшенной оранжереи. Фея закрыла глаза на секунду, позволяя звукам дождя заполнить её, и в какой-то момент — она не знала, сколько прошло времени, может, минута, может, десять, — она услышала, как ветер принёс что-то ещё. Шаги. Медленные, тяжёлые — кто-то шёл по мокрой листве, не пытаясь скрыть своё приближение, но и не торопясь. Кто-то знал, что она здесь, и не хотел спугнуть её. Она подняла голову и увидела его. Ривен стоял на пороге оранжереи. Дождь лил с такой силой, что его куртка промокла насквозь, волосы прилипли ко лбу, и по лицу стекала вода, но он не выглядел замерзшим — скорее сосредоточенным. Его руки были засунуты в карманы мокрой куртки, плечи чуть напряжены, и он смотрел на неё с порога — не как на чужую, не как на ту, от которой нужно держаться подальше. В его взгляде было что-то, чего она не могла прочитать до конца, но что заставляло её сердце биться быстрее. — Ты пришёл, — сказала она, и её голос прозвучал почти шёпотом, но в грохоте дождя он почему-то был слышен отчётливо. — Ты оставила дверь открытой, — ответил он, и его голос был низким, чуть хриплым — от холода или от того, что он шёл быстро, она не знала. — Я видел, как ты шла сюда. — И решил проследить? — Нет, — он шагнул внутрь, и дверь за ним прикрылась, отрезая шум дождя, но не полностью — стук капель стал глуше, но не исчез. — Решил проверить, не замёрзла ли ты. Она улыбнулась — чуть-чуть, уголками губ. — Ещё нет. Он подошёл ближе, остановился напротив, глядя на неё сверху вниз. Его куртка была мокрой, и вода стекала с рукавов, оставляя на полу тёмные пятна. На его лице не было улыбки — но и холода не было. Только усталость, напряжение и что-то ещё — то, что она начинала узнавать. То, что появлялось в его глазах, когда он смотрел на неё и думал, что она не видит. — У тебя трясутся руки, — сказал он, кивнув на её пальцы, которые сжимали колени. — Мне совсем не холодно, — ответила она, но он не поверил. Ривен сел рядом — на другой конец подоконника, оставляя между ними пространство, но она чувствовала его присутствие. Тёплое. Живое. Настоящее. От него пахло дождём и чем-то ещё — тем самым, что она уже научилась узнавать. Дымом, кофе, чем-то неуловимым, что принадлежало только ему. В грохоте дождя, который обрушивался на стеклянную крышу, его молчание было почти осязаемым. — Они смотрят, — сказала она тихо, не глядя на него. — Все. И шепчутся. Мне трудно отключить это. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе не было привычной резкости. — Поэтому я здесь. Она повернула голову, посмотрела на него. Он смотрел в окно, на дождь, который лил так, будто хотел смыть весь мир. — Ты пришёл, чтобы помочь? — спросила она. — Я пришёл, потому что уже не выдерживаю этот трёп, — ответил он, и в его голосе появилась та самая колючая усталость, которая означала, что он говорит правду. — Они не замолкают ни на минуту. Куда ни пойду — везде шёпот, взгляды, вопросы. Я тоже от них устал. И если уж мы оба не выдерживаем этого шума, то, может быть, вместе его пережить легче. Муза смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. Он пришёл не потому что должен был. Не потому что она просила. А потому что сам не мог больше оставаться там, где все шепчутся у него за спиной. И потому что знал — она чувствует то же самое. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за что, — ответил он, отворачиваясь к окну. Специалист помолчал, потом снова повернулся к ней. — Это странно, — сказал он. — Что? — Быть здесь, — он кивнул на оранжерею, на стёкла, по которым стекали потоки воды. — С тобой. Она хотела ответить, но он продолжил, и в его голосе появилась та самая колючая нотка, которую она знала — не злая, а скорее привычная, как защита. — Мы же договаривались, — сказал он, и его голос стал чуть жёстче. — Ты должна была найти меня после занятий. А вместо этого ты снова убежала в какую-то рухлядь. Прямо как тогда. — Как тогда? — переспросила она. — На вечеринке, — он повернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то — воспоминание. — Когда ты спряталась в том старом зале. — Я не прячусь, — возразила она, но голос прозвучал неуверенно. — Прячешься, — он усмехнулся — коротко, беззвучно, и в этой усмешке не было насмешки. — Ты всегда прячешься. От шума. От людей. От себя. И от меня тоже прячешься. Она подняла на него глаза. — А ты не прячешься? Ривен не ответил. Смотрел на дождь, на стёкла, по которым стекала вода, и молчал так долго, что она уже думала — не скажет ничего. — Прячусь, — сказал он наконец, и это признание прозвучало глухо, почти неслышно. — От тебя — тоже. Но это не значит, что я хочу, чтобы ты убегала. — Тогда чего ты хочешь? — спросила она, и в её голосе была та самая дерзость, которая появлялась, когда он был рядом. Он повернулся к ней, посмотрел прямо в глаза. — Чтобы ты не убегала, — сказал он. — Хотя бы не в дождь. В такую погоду можно простудиться. Она улыбнулась — неожиданно, искренне. — Ты волнуешься, что я простужусь? — Нет, — он снова отвернулся. — Я волнуюсь, что мне придётся искать тебя по всему саду в ливень. — И ты пришёл, — она наклонила голову. — Я пришёл, — согласился он, и в его голосе послышалась усталость. — Потому что ты не пришла. И я понял, что ты снова спряталась. Как всегда. Муза молчала, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти болезненное. Он пришёл за ней. Не потому что должен был. Не потому что она просила. А потому что она не пришла сама. — Я не хотела прятаться от тебя, — сказала она тихо. — Я просто… хотела побыть одна. Чтобы отключиться. — Отключиться от чего? — От их эмоций, — она кивнула в сторону замка, откуда доносились приглушённые голоса. — От шума. От сплетен. От взглядов. От всего. Ривен смотрел на неё. Долго. Внимательно. Потом повернулся к окну, глядя на мокрые стёкла, по которым стекали капли дождя. — Я тебя понимаю. Я сам иногда хочу исчезнуть от всего этого. — Ты? — она удивлённо подняла бровь. — Я, — он усмехнулся — коротко, беззвучно. — Просто я нашёл другой способ. Молчать. — А я не умею долго молчать, — призналась девушка. — Я начинаю думать. И думаю слишком много. — Я тоже много думаю, — он повернулся к ней. — Я просто не говорю. — Это тоже способ, — она пожала плечами. — Может быть, не самый лучший. — Может быть. Они помолчали, глядя на мокрые стёкла, и в этой тишине было что-то уютное — как будто они наконец перестали убегать друг от друга. — Тогда не прячься, — сказал он, и его голос стал чуть тише. — Или хотя бы предупреждай, когда собираешься. — Чтобы ты мог меня найти? — Чтобы я не искал тебя по всему саду в ливень, — поправил он. — Это неудобно. Муза засмеялась — тихо, почти неслышно, но в этом смехе было что-то настоящее, живое. — Обещаю, — сказала она. — В следующий раз я скажу тебе, куда иду. — Договорились, — он кивнул, и в его глазах мелькнул тот самый огонёк, который она видела впервые — усталый, тёплый, почти домашний. Дождь лил, не переставая. Вода стекала по стёклам широкими прозрачными потоками, размывая мир за ними, превращая его в одну большую акварель, где очертания деревьев и замка терялись в серой дымке. Стук капель по стеклянной крыше был ровным, почти гипнотическим, и в этом ритме было что-то успокаивающее — как будто сама природа пыталась заглушить все те голоса, которые преследовали их в стенах школы. Они сидели на старом подоконнике, не касаясь друг друга, но чувствуя друг друга. Тишина между ними не была пустой — она была наполнена дыханием дождя, шорохом ветра в трещинах стекла и тем странным теплом, которое возникало, когда два человека просто находились рядом и не пытались убежать. Но холод постепенно пробирался под одежду, заставляя Музу слегка поёжиться. Она заметила, что Ривен тоже напряжён — его плечи были чуть приподняты, а пальцы, лежащие на коленях, слегка побелели от холода. Его дыхание вырывалось изо рта едва заметными облачками пара, и она поняла, что он замёрз сильнее, чем показывал. — Ты замёрз, — сказала она, и это был не вопрос. — Нормально, — ответил он, но она заметила, как его голос чуть дрогнул от холода. — Ты мокрый, — она повернулась к нему, рассматривая его куртку, которая всё ещё была влажной. — И в оранжерее холодно. Так нельзя сидеть. — А что ты предлагаешь? — он усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки — только усталость. — Развести костёр? Стекла вокруг, дождь снаружи — хорошая идея. — Нет, — она огляделась по сторонам. — Но, может быть, здесь есть что-то, чем можно укрыться. Или хотя бы просто встать и подвигаться. Он фыркнул, но в его глазах мелькнул лёгкий интерес. — Ты предлагаешь мне танцевать? — Я предлагаю тебе не превратиться в ледышку, — ответила она, поднимаясь с подоконника. — Давай поищем. В таких старых зданиях всегда есть что-то полезное. Она прошла к дальнему углу, где стоял старый деревянный стол, покрытый слоем пыли. Под ним лежала потрёпанная тряпка — когда-то она была белой, а теперь стала серой от времени. Рядом валялся кусок плотного полиэтилена, наверное, от старой упаковки. Не идеально, но лучше, чем ничего. — Здесь есть что-то, — сказала она, поднимая тряпку и отряхивая её. Ривен подошёл к ней, взял тряпку из её рук, повертел в руках. — Это не согреет, — сказал он, но не выбросил. — Но лучше, чем ничего. Она посмотрела на него — мокрого, с прилипшими ко лбу волосами, с каплями воды на ресницах, которые дрожали от холода. Он выглядел почти уязвимым, хотя никогда бы не признал этого. — Сними куртку, — сказала она. — Что? — Сними куртку, — повторила она, забирая у него тряпку и отряхивая её ещё раз. — Я вытру её, и она станет чуть суше. Или хотя бы перестанет быть такой мокрой. — Я справлюсь сам, — сказал он, но его голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы. — Ривен, — она посмотрела на него с лёгкой усмешкой. — Ты дрожишь. Сними куртку, пока я не начала думать, что ты боишься. Он усмехнулся — коротко, беззвучно — и неохотно стянул мокрую куртку. Она была тяжёлой от воды, и когда он протянул её Музе, та чуть не уронила её от неожиданности. — Ты что, в ней плавал? — спросила она, выжимая ткань. — Почти, — ответил он, скрещивая руки на груди. — Дождь был сильный. Она промокнула куртку тряпкой, насколько это было возможно, и повесила её на спинку старого стула, который стоял у стены. — Сядь, — сказала она, кивнув на подоконник. — И не стой так. Ты только больше замёрзнешь. — Ты командуешь мной, — заметил он, но послушно сел на то же место. — Кто-то должен, — ответила она, садясь рядом и подтягивая колени к груди. — Если бы я не сказала, ты бы стоял там до вечера и просто замёрз. — И что? — он усмехнулся. — Я бы не умер. — Но был бы недоволен, — она повернулась к нему. — А ты не любишь, когда ты недоволен. Ривен фыркнул, но в его глазах мелькнул тот самый огонёк, который она начинала узнавать — усталый, тёплый, почти домашний. — Я не люблю, когда мной командуют, — сказал он. — А я не люблю, когда кто-то замерзает в мокрой куртке, — ответила она. — Мы оба недовольны. Ривен посмотрел на неё, и на его губах дрогнула тень улыбки. — Ты странная, — сказал он. — Ты тоже, — ответила Муза. — Это не комплимент. — А я и не говорила, что это комплимент. Парень покачал головой, но она заметила, как его плечи чуть расслабились. Холод всё ещё пробирал, но теперь он сидел рядом, и от него исходило тепло — не физическое, а какое-то другое, от которого внутри неё становилось легче. Дождь всё ещё лил, стуча по стеклянной крыше, но в оранжерее стало чуть теплее — от их дыхания, от присутствия друг друга, от того, что они больше не были одни. — Ривен, — сказала она тихо. — Что? — Спасибо, — она посмотрела на него. — Что пришёл. Правда. Ривен помолчал, глядя на дождь, потом повернулся к ней. — Не говори мне спасибо, — сказал он. — Это странно. — Почему? — Потому что я не делаю что-то хорошее, — он пожал плечами. — Я просто делаю то, что хочу. — И ты хотел прийти ко мне? — спросила она. Специалист посмотрел на неё. Долго. Внимательно. — Да, — сказал он наконец, и это одно слово прозвучало так просто, так честно, что у неё защемило сердце. Муза повернулась к нему, и в её взгляде была та самая дерзость, которая появлялась, когда она чувствовала, что может позволить себе быть собой. — Ладно, — сказала она. — Раз мы оба замёрзли и не можем уйти, пока дождь не стихнет, может, расскажешь что-то? — Что именно? — он нахмурился. — Не знаю, — она пожала плечами. — Что-нибудь о себе. Ривен усмехнулся — коротко, беззвучно. — Ты хочешь, чтобы я разговаривал о себе? Это не мой стиль. — Знаю, — она улыбнулась. — Но сегодня — исключение. Парень фыркнул, но в его глазах мелькнул лёгкий интерес. — Хорошо, — сказал он, откидываясь головой к стене и закрывая глаза. — Тогда ты первая. — Что? — Ты первая рассказываешь, — он открыл один глаз и посмотрел на неё. — Потом я. Муза улыбнулась, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти радостное. — Это шантаж, — сказала она. — Это называется «справедливость», — ответил он и снова закрыл глаза. — Так что начинай. Я слушаю. Муза помолчала, собираясь с мыслями. Ветер завывал в щелях старой оранжереи, заставляя стёкла слегка дребезжать, но внутри было почти уютно. — Я не знаю, с чего начать, — призналась она. — Обычно я не рассказываю о себе. — Странно — это сидеть в заброшенной оранжерее под дождём и молчать, — ответил он, не открывая глаз. — А разговаривать — нормально. Так что давай. Фея усмехнулась, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Хорошо, — сказала она, делая глубокий вдох. — Меня рисовать научила мама. Когда мне было девять, она купила мне первый набор карандашей. Она сама любила рисовать, но у неё никогда не было времени на себя. Она говорила, что я — её продолжение. Что всё, что она не успела сделать, я смогу. — Чем она занималась? — спросил Ривен, приоткрывая один глаз. — Она была певицей, — ответила Муза, и её голос стал мягче, почти шепотом. — Выступала на частных мероприятиях, иногда в специальных кафе-клубах. Там она и познакомилась с моим отцом. Она говорила, что её голос — это её душа, и что она может петь о чём угодно, потому что каждая песня — это история, которую она проживает заново. Когда она пела, я видела, как она светится. Она забывала обо всём — об усталости, о проблемах, о том, что завтра снова надо рано вставать. Она просто была. Муза замолчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. Ривен не перебивал, не торопил. Просто сидел и слушал, и этого было достаточно. — Она учила меня слушать, — продолжила Муза. — Не только музыку, но и тишину. Говорила, что в тишине можно услышать то, что не говорят словами. Я не всегда понимала, о чём она, но сейчас… сейчас я понимаю. Она хотела, чтобы я чувствовала мир так же глубоко, как она. И она научила меня рисовать, потому что для неё рисунок был как песня — если ты не можешь спеть, ты можешь нарисовать. Девушка подняла глаза на Ривена, и в её взгляде была та смесь боли и тепла, которая появлялась, когда она говорила о маме. — Она умерла, когда мне было двенадцать, — сказала Муза тихо. — Я видела её за день до этого. Она сидела у окна, смотрела на закат и что-то напевала. Я не помню, что именно. Но я помню её голос. Тихий, немного хриплый, как будто она прощалась. Я не знала тогда. Я просто слушала. Тишина повисла между ними. Не тяжёлая, но глубокая, как вода, в которую опускаешься без страха. Ривен не сказал «мне жаль», потому что это было бы неправильно. Он просто молчал, давая ей пространство. — Ты поэтому рисуешь? — спросил он наконец, и его голос был ровным, без привычной колючести. — Чтобы помнить её? — Чтобы чувствовать её рядом, — ответила она, поднимая на него глаза. — Когда я рисую, я понимаю, почему она это любила. Почему так хотела, чтобы и я тоже. Я чувствую её руки в своих. И это помогает. — Она была права, — сказал он просто. — У тебя наверное хорошо получается. — Откуда ты знаешь? — она нахмурилась. — Ты не видел мои рисунки. — Не видел, но ты часто сидишь под деревом во дворе, — ответил Ривен, и она удивлённо подняла бровь. — Я видел тебя с блокнотом. Иногда ты рисуешь. Иногда просто смотришь на бумагу. Я видел, как ты стараешься над чем-то, и у тебя такое лицо, будто ты разговариваешь с кем-то, кого никто не видит. Муза почувствовала, как внутри что-то ёкает. Он видел. Он запоминал. Он заметил то, чего другие не замечали. — Ты не хотел бы показать мне тот рисунок? — спросил он, и в его голосе не было любопытства — только уважение, как будто он просил не просто посмотреть на бумагу, а заглянуть в её мир. Муза покачала головой, опуская взгляд на свои руки. — Не сейчас, — сказала она тихо. — Пока не готова. — Хорошо, — он кивнул, не настаивая. — Когда будешь готова, я посмотрю. — Ты будешь ждать? — Я умею ждать, — ответил он, и в его голосе не было насмешки. — Главное, чтобы ты не передумала. Девушка улыбнулась, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и почти забытое — доверие. — А ты чем занимался в детстве? — спросила она, меняя тему. — Когда был маленьким? Ривен усмехнулся — коротко, беззвучно. — С четырёх лет я занимался спортом. Готовился стать специалистом. Мой отец так хотел. — А ты этого хотел? Ривен не ответил сразу. Смотрел на свои руки, на сбитые костяшки. — Я не думал об этом, — сказал он наконец. — Я просто делал, что велели. И никогда не задумывался, есть ли что-то другое. — А если бы у тебя был выбор? — спросила она. — Чем бы ты хотел заниматься? Он пожал плечами. — Не знаю. Я никогда не думал об этом. — Давай придумаем что-нибудь, — она улыбнулась, и в её голосе появилась та самая дерзость. — Что-то, что тебе могло бы понравиться, кроме спорта. — Зачем? — Чтобы ты понял, что ты можешь выбирать, — ответила она. — Даже сейчас. Ривен посмотрел на неё. Долго. Внимательно. — И что ты предлагаешь? Она задумалась, глядя на старые стеллажи, на пыльные полки, на то, как свет пробивается сквозь размытые капли и падает на пол бледными золотистыми пятнами. — Может быть, что-то, что требует времени, — сказала она, глядя на него с лёгким вызовом. — Терпения. Например, мастерить что-то руками. Или разбираться в механизмах. Или, — она прищурилась, — научиться играть на гитаре. Парень поднял бровь. — На гитаре? — А что? — она пожала плечами. — Это не спорт. Нужно терпение и чувство ритма. И если у тебя нет ни того, ни другого — ты быстро поймёшь, что это не твоё. — Ты просто хочешь посмотреть, как я буду мучиться, — ответил он, но в его голосе не было раздражения. — Возможно, — Муза усмехнулась. — Но это не главное. Главное — чтобы ты понял, что можешь пробовать что-то новое. Даже если это не связано с тренировками. — Я никогда не играл на инструментах, — сказал он, и в его голосе послышалась лёгкая настороженность. — Это неважно, — ответила она. — Я могу научить тебя. Ривен удивлённо поднял бровь. — Ты? — А что, не похоже? — она усмехнулась. — Я не профессионал, но могу показать пару аккордов. Этого достаточно, чтобы начать. — И ты предлагаешь мне уроки игры на гитаре, — сказал он медленно, как будто пробуя слова на вкус. — Прямо сейчас? — Не прямо сейчас, — она покачала головой. — Сначала нужно найти гитару. А потом — время. И желание. — А если у меня нет желания? — Тогда я найду другое занятие для тебя, — она пожала плечами. — Но гитара — хороший вариант. Ты можешь злиться на струны, и они не будут спорить. Ривен фыркнул, но в его глазах мелькнул лёгкий интерес. — И сколько времени это займёт? — Зависит от того, как быстро ты учишься, — ответила она. — Но если ты не бросишь на первом занятии — ты уже победил. — А если я брошу на первом занятии? — Значит, гитара не твоё, — Муза улыбнулась. — Но ты хотя бы попробуешь. Он молчал, глядя на неё, и в его взгляде была та самая смесь настороженности и любопытства, которая появлялась, когда он позволял себе задуматься о чём-то, кроме привычных тренировок. — Ладно, — сказал он наконец. — Попробую. Фея почувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое. — Правда? — Не заставляй меня передумать, — ответил он, но в его голосе была лёгкая усмешка. — Не буду, — она улыбнулась. — Но запомни: ты сам согласился. — Я согласился попробовать, — поправил Ривен. — Не согласился становиться музыкантом. — Это уже начало, — ответила она. Дождь прекратился так же неожиданно, как и начался. Последние капли срывались с края стеклянной крыши, падая в лужи с тихим, почти музыкальным звоном. Сквозь размытые стёкла пробивался свет — бледный, золотистый, обещающий, что скоро выглянет солнце. Тишина после ливня была особенной — мягкой, влажной, как будто сам воздух выдохнул после долгого напряжения. Ривен поднялся и провёл рукой по своей куртке — она была почти сухой, лишь слегка влажной на плечах. — Дождь кончился, — сказал он, глядя на небо, которое начинало светлеть. — Да, — ответила Муза, тоже поднимаясь. Она чувствовала странную пустоту — как будто дождь забирал с собой что-то важное, что было между ними. — Мне пора, — сказал он, и в его голосе появилась привычная ровность. — Тренировка через час. — Хорошо, — она кивнула, стараясь, чтобы голос звучал так же ровно. — Завтра мы со специалистами уезжаем на разведку, — добавил он, застёгивая куртку. — В город. Кто-то там видел сожженного, нужно проверить. Вернёмся через пару дней. — Осторожно, — сказала она тихо. — Ладно, — он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Насчёт гитары… я напишу тебе, когда вернусь. Муза улыбнулась. — Хорошо. Они стояли друг напротив друга, и между ними повисла та самая неловкость, которая возникает, когда разговор исчерпан, но уходить не хочется. Муза опустила взгляд на свои руки, потом снова подняла на него. — Я тоже пойду, — сказала она. — У меня дела. — Хорошо, — он кивнул, не веря ей ни на секунду. Муза хотела сказать что-то ещё, но не успела. Ривен сделал шаг к ней, и в следующую секунду его губы коснулись её — нежно, спокойно, без той жадности и страсти, которая была в прошлый раз. Просто поцелуй, в котором не было требований. Только то, что он хотел сказать, но не мог выразить словами. — До встречи, феечка, — сказал он, и в его голосе была та самая лёгкая усмешка, которая появлялась, когда он позволял себе быть чуть мягче. Ривен развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Муза стояла, чувствуя, как губы ещё хранят тепло его поцелуя, и смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверью. Сквозь стекло она видела, как он идёт по мокрой дорожке, и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака, освещали его фигуру золотистым светом. Фея выдохнула — медленно, с улыбкой, которую не могла спрятать. — До встречи, — прошептала она в пустоту оранжереи.