Там, где тише

Муза проснулась затемно — не от будильника, а от того, что внутри неё что-то щёлкнуло, как часовой механизм, отсчитывающий важную минуту. Она не знала, когда именно он уезжает, но чувствовала — надо встать. Надо увидеть его. Хотя бы издалека. Она бесшумно поднялась с кровати, набросила на плечи тёплую кофту и подошла к окну. Стекло было холодным, почти ледяным, и она чувствовала, как прохлада касается её лица, пробирается под кожу, помогает проснуться окончательно. За окном только начинало светать — небо было бледным, молочным, с лёгким розоватым отливом на горизонте, как будто кто-то размыл акварель по влажной бумаге. Во дворе уже кипела жизнь. Группа специалистов собиралась у двух больших внедорожников, проверяла снаряжение, переговаривалась негромкими, деловыми голосами. Муза прижалась лбом к стеклу, вглядываясь в полумрак, пытаясь найти его среди фигур, которые двигались внизу с той уверенной, отточенной точностью, которая бывает у людей, привыкших к опасности. Она увидела его, когда он вышел из тени здания. Ривен был в лёгкой куртке, с рюкзаком за плечом, и его движения были такими же, как всегда — спокойными, выверенными, без лишних жестов. Он что-то сказал Дейну, тот хлопнул его по плечу и засмеялся. Ривен не улыбнулся в ответ, но и не отстранился — просто кивнул и закинул рюкзак в открытый багажник. Фея смотрела, как он поправляет лямку, как проверяет что-то в кармане куртки, как поворачивается к машине — и вдруг, на секунду, замирает. Поднимает голову. Смотрит прямо на её окно. Муза почувствовала, как сердце пропустило удар — не от страха, а от того, что он знал. Знал, что она смотрит. Знал, что она встала ради него. Его лицо было в тени, но она видела, как он поднял руку — короткий жест, почти незаметный для тех, кто стоял рядом. Прощание. Или «я знаю». Или «я вернусь». Она не махнула в ответ. Просто улыбнулась — той улыбкой, которую он не мог видеть, но которая была только для него. Он опустил руку, сел в машину, и через несколько секунд двигатели заурчали, машины тронулись с места и медленно, но неумолимо выехали за ворота. Муза стояла у окна ещё долго после того, как они исчезли за поворотом. Внутри неё разливалось что-то тёплое и одновременно горькое, как чай, который заварили слишком крепким. Она чувствовала его присутствие — или его отсутствие. И это было странно, потому что он был рядом всего несколько дней, а его не стало, и мир показался ей чуть менее ярким. День тянулся медленно. Муза сидела на лекции, смотрела на профессора, который что-то рисовал на доске, и не видела ничего. Вокруг неё был шум — голоса, шепот, звонок, перемена, снова голоса, — но она была отделена от них тонкой, почти невидимой стеной. Блум несколько раз касалась её руки, заглядывала в глаза, спрашивала, всё ли в порядке. Муза кивала и улыбалась, делая вид, что её мысли здесь, хотя на самом деле они были где-то там, за горизонтом, в машине, которая увозила его всё дальше и дальше. На обеде она почти не ела, водила вилкой по тарелке, слушая, как Стелла рассказывает о ком-то, и не слышала ни слова. Аиша заметила её состояние, но ничего не сказала — только посмотрела внимательно и отвела взгляд. Иногда тишина была лучшей поддержкой. К вечеру ей стало невыносимо сидеть в комнате. Подруги что-то обсуждали, Стелла смеялась, Аиша читала книгу, и этот привычный, теплый шум начинал давить, как тяжёлое одеяло, которое нельзя сбросить. Муза встала, надела лёгкую куртку, и сказала, что хочет подышать воздухом. Блум посмотрела на неё с лёгкой тревогой, но не остановила. Она вышла в коридор, и прохладный вечерний воздух, врывающийся через открытое окно, обдал её лицо, заставляя на секунду замереть. Где-то вдалеке слышались голоса, смех, хлопанье дверей — но всё это было где-то там, не здесь. Она прошла через двор, мимо деревьев, с которых слетали жёлтые листья, и направилась к теплице. Девушка не знала, зачем идёт туда. Может быть, потому что там было тихо — тишина не давила, не требовала ответов. Может быть, потому что там пахло землёй и зеленью, тем, что успокаивает, не задавая вопросов. А может быть, просто потому, что знала: Сэм будет там. И он не станет спрашивать о том, что она не готова говорить. Муза вошла в теплицу — и тёплый, влажный воздух окутал её, как мягкое одеяло. Здесь пахло влажной землёй, свежей зеленью и ещё чем-то неуловимым — тем особым, живым запахом, который появляется только там, где за растениями ухаживают с любовью. Стеклянные стены были влажными от конденсата, свет вечерних ламп преломлялся в каплях, и на полу танцевали причудливые тени. В углу мерно капала вода — звук, привычный для этого места, почти сливающийся с тишиной. Сэм стоял у дальнего стеллажа, поливая цветы из старой, потёртой лейки. Его движения были медленными, почти медитативными, как будто он делал это не для того, чтобы выполнить работу, а для того, чтобы быть рядом с ними. Вода тихо журчала, падая на влажную землю, и этот звук смешивался с шелестом листьев, которые чуть дрожали от его дыхания. Он не обернулся, когда она вошла, но она знала, что он знает о её присутствии. Он всегда чувствовал, когда кто-то появлялся в его пространстве. Это было частью его — быть настолько внимательным к миру вокруг, что он замечал даже то, что другие пропускали. — Ты пришла посмотреть на папоротник? — спросил он, всё ещё глядя на цветы, и его голос был ровным, без удивления, как будто он ждал её. В нём не было вопроса — скорее мягкое приглашение. — Может быть, — ответила она, подходя ближе. Её шаги были тихими, почти неслышными на деревянном полу, но она знала, что он их слышит. — Или просто хотела побыть здесь. — Хорошее место для этого, — он поставил лейку на пол и повернулся к ней. Его пальцы были чуть влажными от воды, и он машинально вытер их о джинсы, оставляя тёмные следы на ткани. — Растения не задают вопросов. Они просто принимают тебя такой, какая ты есть. Муза улыбнулась, чувствуя, как напряжение, которое держало её плечи в постоянном тонусе, начинает отпускать. Теплица всегда действовала на неё так — успокаивала, заставляла дышать глубже. Внутри неё что-то оттаивало, как лёд под весенним солнцем, оставляя после себя чувство лёгкости, которого она не испытывала последние дни. — Я никогда не понимала, как можно так много времени проводить с растениями, — сказала она, садясь на старый деревянный ящик рядом с его рабочим столом. Тот скрипнул под её весом, но она не обратила внимания. — Мне всегда казалось, что они молчат. — Они и молчат, — он усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот тёплый, понимающий свет, который она успела полюбить. В нём не было насмешки, только мягкое знание. — Но это не значит, что они не разговаривают. Они просто говорят по-другому. — Как же? — она положила руки на колени и посмотрела на него с любопытством. Ей хотелось слышать его голос, хотелось отвлечься от того, что давило на неё снаружи. — Листьями, — он подошёл к одному из горшков и провёл рукой по большому зелёному листу, осторожно, почти нежно, как будто касался чего-то очень хрупкого. Его пальцы задержались на нём на секунду, и она заметила, как он смотрит на лист с той же внимательностью, с которой люди смотрят на лица близких. — Когда им хорошо, они блестят. Когда им плохо — они опускаются. Иногда они тянутся к свету, иногда прячутся от него. Нужно просто научиться видеть. Девушка посмотрела на его руки, на то, как они двигались. Его пальцы были чуть испачканы землёй, и это было странно… естественно. Как будто это было правильное состояние для него. Как будто он был создан для того, чтобы касаться земли, чтобы чувствовать её под пальцами. — Ты всегда так умел? — спросила она, глядя на его пальцы. — Чувствовать их? — Нет, — он покачал головой, садясь напротив неё на другой ящик. Его поза была расслабленной, но в ней не было лени — только спокойствие человека, который находится там, где ему положено быть. — Это пришло со временем. Когда я был маленьким, я не понимал, зачем всё это нужно. Мне казалось, что это просто трата времени. А потом я понял, что они никогда не обманывают. — Растения? — она улыбнулась, чувствуя, как её собственные мысли отступают на второй план, уступая место этому тихому, ровному разговору. — Да, — он кивнул. — Они не говорят того, чего не чувствуют. Если им что-то нужно — они показывают это. Если им что-то не нравится — они не скрывают. С ними легче. Фея посмотрела на него, и в её глазах мелькнула лёгкая грусть. Она думала о том, как тяжело ей иногда бывает с людьми, как она устаёт от их масок и игр. — А с людьми сложнее? — С людьми сложнее, — согласился он. — Но не с тобой. Муза удивлённо подняла бровь. — Почему? — Потому что ты тоже не врёшь, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у неё на секунду перехватило дыхание. — Ты можешь молчать, но ты никогда не говоришь того, чего не чувствуешь. Я заметил это ещё в тот день, когда мы встретились под деревом. — Ты запомнил? — она наклонила голову, чувствуя, как её сердце бьётся чуть быстрее. — Я запоминаю то, что важно, — ответил он просто, и в этой простоте было столько искренности, что она почувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое. Она отвела взгляд, чувствуя, как её щёки начинают гореть. Он был так спокоен, так уверен в том, что говорил, что это нельзя было игнорировать. Это была не игра, не попытка флиртовать — просто честность. — Ты не похож на остальных, — сказала она тихо, глядя на свои руки. — Спасибо, — он улыбнулся. — Я считаю, что это хороший комплимент. — Это и был комплимент, — она подняла на него глаза. — Я редко встречаю людей, с которыми можно молчать. А с тобой можно. — Это потому что я умею слушать, — он пожал плечами. — Не только слова, но и тишину. Твоя тишина всегда о чём-то говорит. Муза задумалась на секунду, глядя на его руки, которые лежали на коленях — спокойные, чуть испачканные землёй. Внутри неё поднимался вопрос, который она давно хотела задать. — Как ты научился этому? — спросила она. — Слышать тишину? Сэм посмотрел на неё, и его глаза стали чуть мягче. На его лице появилось то выражение, которое появляется, когда человек вспоминает что-то далёкое и личное. — Когда я был маленьким, я много времени проводил один, — сказал он. — Родители были заняты, и я научился слушать то, что вокруг. Не слова. Просто звуки. Дождь. Ветер. Как растут цветы. Со временем я понял, что тишина — это тоже музыка. Просто другая. Она не заглушает, она заполняет. Девушка смотрела на него, и внутри неё что-то менялось. Не любовь, нет, но что-то похожее на уважение, смешанное с теплотой. Она видела его таким, каким он был на самом деле — не просто садовником, а человеком, который нашёл свой способ быть в этом мире. — Ты странный, — сказала она, и в её голосе была улыбка. — Я знаю, — он усмехнулся. — Терра говорит, что я родился в неправильную эпоху. — Может быть, ты просто родился в правильном месте, — ответила она, чувствуя, как уголки губ сами собой тянутся вверх. — Здесь. Сэм посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то новое — нежность, которую он обычно прятал. Она видела, как он колеблется, как собирается с мыслями. — Ты тоже, — сказал он. — Ты родилась в правильном месте. Ты просто ещё не поняла этого. Муза хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Он смотрел на неё так, как будто видел больше, чем она хотела показывать. И это было одновременно страшно и приятно. Страшно — потому что она привыкла прятаться, приятно — потому что он не осуждал. — Сэм, — начала она, не зная, что сказать дальше. — Что? — он наклонил голову, и в его глазах был тот же тёплый свет. — Ты когда-нибудь хотел уехать отсюда? — спросила она, меняя тему, потому что её собственные мысли становились слишком тяжёлыми. — Из Алфеи? Сэм задумался на секунду, глядя на свои руки, на следы земли на пальцах. Его взгляд стал чуть рассеянным, как будто он смотрел в себя. — Иногда, — признался он. — Когда слишком много людей. Или когда хочется увидеть что-то другое, кроме этих стен. Но каждый раз, когда я думаю об этом, я понимаю, что оставлю здесь слишком многое. — Например? — она наклонила голову. — Терру, — он улыбнулся, и в этой улыбке была та особая теплота, которая появляется, когда говоришь о ком-то близком. — Растения, которые я вырастил. И тебя. — Меня? — она удивилась, чувствуя, как внутри что-то ёкает. — Ты стала частью этого места для меня, — сказал он просто, и в его голосе не было пафоса. — Когда ты приходишь сюда, всё становится… легче. Даже если ты просто сидишь и молчишь. Девушка опустила взгляд, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. Ей было одновременно неловко и приятно слышать это — он говорил так, как будто это было само собой разумеющееся. — А ты не боишься? — спросила она. — Что когда-нибудь тебе придётся уйти отсюда? — Боюсь, — ответил он, и в его голосе была тихая честность. — Но я стараюсь не думать об этом. Пока я здесь, я могу ухаживать за тем, что люблю. — И что ты любишь? — она подняла на него глаза, и в её взгляде было искреннее любопытство. Сэм посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, что она не могла прочитать до конца. Какая-то глубина, которую он редко показывал. — Многое, — сказал он. — Тишину. Растения. Твои улыбки, когда ты забываешь, что надо быть серьёзной. Муза почувствовала, как сердце пропустило удар — не от страха, а от того, как просто и честно он говорил. Это не было попыткой произвести впечатление. Это было просто правдой. — Ты говоришь это всем? — спросила она, пытаясь скрыть смущение за шуткой. — Только тем, кто умеет слушать, — ответил он, и в его голосе была та самая лёгкая усмешка, которая появлялась, когда он позволял себе быть чуть мягче. — А ты умеешь. — А если я не умею слушать? — спросила она, наклоняя голову. — Ты умеешь, — он улыбнулся. — Ты просто иногда забываешь об этом. Девушка хотела что-то ответить, но в этот момент он поднялся, подошёл к одному из стеллажей и взял небольшой горшок с растением, которое она уже видела раньше. Маленькое, с яркими зелёными листьями, которые блестели под светом ламп, как будто их покрыли лаком. Они были упругими и живыми, и она видела, как они тянутся к свету. — Хочешь, я отдам тебе его? — спросил он, протягивая горшок ей. Его пальцы касались керамики, и на ней оставались следы его рук — чуть влажные, чуть испачканные землёй. — Он называется «Маленькое чудо». Я так его назвал, когда он только начал прорастать. Фея взяла горшок, чувствуя, как его пальцы касаются её пальцев на мгновение дольше, чем нужно. Керамика была тёплой, и это тепло передавалось её рукам. — Я буду заботиться о нём, — сказала она тихо, глядя на маленькие листья, которые, казалось, улыбались ей. — Я знаю, — ответил он. — Поэтому я и отдаю его тебе. Ты умеешь заботиться о том, что важно. Муза смотрела на него, и внутри неё поднималась благодарность, смешанная с теплотой. Ей хотелось сказать что-то большее, чем просто «спасибо», но слова не находились. — Спасибо, — сказала девушка. — Не за что, — он улыбнулся. — Он будет напоминать тебе, что иногда нужно просто ждать. И тогда всё вырастает. Тишина повисла между ними — не та, тяжёлая, которая требовала заполнения, а та, в которой можно было просто быть. Она чувствовала, как его присутствие успокаивает её, как в этом маленьком мире, полном зелени и тишины, всё становится проще. Сэм шагнул ближе, и она почувствовала его дыхание — тёплое, спокойное, пахнущее землёй и зеленью. Его глаза смотрели на неё с той мягкой, ровной внимательностью, которую она так ценила. В них не было требовательности, только надежда. — Можно? — спросил он тихо. Муза не ответила. Просто смотрела на него, и в этом молчании было столько, сколько не могло выразить ни одно слово. Она не отстранилась, не отвела взгляд. Парень наклонился, и его губы коснулись её — мягко, осторожно, почти невесомо. Это был поцелуй, в котором было всё — и его тишина, и его терпение, и то, что он чувствовал, но не мог сказать словами. Она не отстранилась. Просто замерла, чувствуя, как его тепло проникает в неё, как её сердце бьётся чуть быстрее, но не от страсти, а от той тихой, спокойной нежности, которую он дарил ей. Сэм отстранился, и в его глазах была та же мягкая, тёплая улыбка. Но в ней появилось что-то новое — нежность, смешанная с тихим, спокойным принятием, которое она не видела раньше. Он не отводил взгляда, не смущался, не прятал глаз. Он просто смотрел на неё так, как смотрят на то, что действительно дорого. — Прости, — сказал Сэм тихо. — Я не хотел тебя напугать. — Я… — она не знала, что сказать. Внутри неё смешались чувства — благодарность, растерянность, нежность. Её сердце билось быстрее, но не от страсти, а от того, как искренне он был с ней. — Мне не нужен ответ, — он покачал головой, и его голос был ровным, без тени сожаления. — Я просто хотел, чтобы ты знала. Муза смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти болезненное — благодарность, смешанная с лёгкой грустью. Он не требовал ничего, не ждал, что она ответит. Он просто дал ей понять, что она важна для него. — Ты хороший, Сэм, — сказала она, и её голос был почти шёпотом. — Ты очень хороший. — Знаю, — он усмехнулся. — Терра говорит, что я слишком хороший. Девушка улыбнулась в ответ, и в этой улыбке была благодарность, которую она не могла выразить словами. Она поставила горшок на стол, чувствуя, что ей нужно немного пространства, чтобы собраться с мыслями. Сэм заметил её замешательство и сделал шаг назад, возвращая ей пространство. Его движения были такими же спокойными, как и всегда, но в них появилась новая осторожность — он не хотел, чтобы она чувствовала себя загнанной в угол. — Я знаю, что ты смотришь на него, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. Она подняла на него удивлённые глаза, но он продолжил, не давая ей перебить себя: — Я вижу это, когда ты думаешь, что никто не смотрит. Ты думаешь о ком-то другом. Она открыла рот, чтобы возразить, но он мягко покачал головой. — Не нужно ничего говорить, — сказал он, и в его голосе не было обиды. — Я не спрашиваю тебя об этом. Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. Я не уйду. И если однажды ты решишь, что хочешь, чтобы я был больше, чем просто другом — я буду рядом. Я могу ждать. Сколько потребуется. Фея смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти невыносимое. Он был так спокоен, так уверен в том, что говорил, что это нельзя было игнорировать. Он не пытался заставить её чувствовать то, чего она не чувствовала. Он просто был рядом и говорил правду. — Сэм, — начала она. — Не нужно ничего говорить, — повторил он, и в его голосе была мягкость, которая делала его слова ещё более искренними. — Я знаю, что ты думаешь не обо мне. Это нормально. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой или обязанной. Я просто хочу, чтобы ты знала, что ты можешь рассчитывать на меня. Когда бы ты ни пришла — я буду здесь. Муза хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Он был полной противоположностью Ривена — открытым, спокойным, не требующим ответа. Сэм не убегал, не прятался за маской. Он просто был собой. — Спасибо, — сказала она наконец, и её голос дрогнул. — Ты не представляешь, как много это для меня значит. — Представляю, — он улыбнулся той своей мягкой, чуть виноватой улыбкой. — Я вижу, как тебе тяжело. Как ты пытаешься справиться с тем, что с тобой происходит. Я вижу, как ты устаёшь. И я хочу, чтобы ты знала: ты не одна. Она почувствовала, как к горлу подступает ком. Внутри неё поднималась благодарность, смешанная с той тихой, спокойной нежностью, которую он дарил ей. — Я не знаю, что сказать, — призналась фея. — Может быть, ничего, — он пожал плечами. — Может быть, просто приходить сюда иногда. Сидеть рядом со мной. Молчать. Или разговаривать. Как ты хочешь. Это тоже будет для меня подарком. Муза улыбнулась, чувствуя, как внутри оттаивает что-то, что она держала в себе слишком долго. — Я буду приходить, — пообещала она. — Я не буду убегать от тебя, Сэм. Она ещё раз посмотрела на маленький горшок с растением, который стоял на столе, и взяла его в руки. Его листья блестели, и она почувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое. В этот момент она услышала звук — тихий, почти незаметный, похожий на тот, который уже слышала раньше. Щелчок сухой ветки и быстрый топот, затихающий снаружи. Она замерла, прислушиваясь, но всё было тихо. Только ветер шуршал листьями за стеклом. — Что-то не так? — спросил Сэм, заметив её напряжение. — Нет, — она покачала головой, возвращаясь в реальность. — Наверное, показалось. Муза встала, взяла горшок в руки и посмотрела на него. Ей не хотелось уходить, но она знала, что должна. — Мне пора, — сказала она. — Я понимаю, — он кивнул. — Только не убегай от меня, хорошо? Ты всегда можешь прийти сюда. В любое время. — Не буду, — она улыбнулась. — Я никогда не буду убегать от тебя, Сэм. Муза вышла из теплицы, и вечерний воздух обдал лицо, влажный и прохладный, пахнущий мокрой землёй и увядающими листьями. Внутри было странное чувство — сожаление, нежность, понимание того, что не может дать Сэму то, что он хочет. И тихая благодарность за то, что он не требовал ответа, не давил, не заставлял выбирать. Он просто был рядом. И этого было достаточно. Дорожка вела к общежитию, и Муза шла по ней, сжимая в руках горшок с маленьким растением. Листья слегка блестели в свете фонарей, и она чувствовала, как внутри что-то меняется. Не любовь, нет, но что-то похожее на уважение и теплоту. Сэм будет ждать. Она не сможет дать ему того, что он хочет. Но он не требовал. Он просто был рядом. И этого было достаточно. В комнате было пусто и тихо. Подруги куда-то разбежались, и эта тишина обволакивала, давая пространство для мыслей. Горшок был поставлен на подоконник, и Муза замерла, глядя на маленькое растение. Его листья блестели в свете настольной лампы, и она провела пальцем по краю одного из них, чувствуя, как на губах появляется улыбка. Не знала, что это за растение, но оно было живым, тёплым, и напоминало о Сэме — о его спокойной, твёрдой нежности, о терпении, о готовности ждать. Кровать встретила её мягко, когда она опустилась на неё, откинулась на подушку и уставилась в потолок. Тишина в комнате была почти осязаемой, и в этой тишине мысли начали возвращаться к тому, от чего пыталась убежать весь день. К нему. К Ривену. Глаза закрылись, и перед внутренним взором возник его образ — резкий профиль, тёмные глаза, взгляд, который чувствовала даже на расстоянии. Вспомнила его голос, его руки, его поцелуй в оранжерее, такой спокойный, такой неожиданный. Вспомнила, как он сказал «до встречи, феечка», и как улыбнулся — той своей редкой, почти незаметной улыбкой. Телефон оказался в руке, и Муза просто смотрела на него несколько секунд. Экран был тёмным, и в его отражении видела своё лицо — немного растерянное, немного испуганное. Глубокий вдох. Пальцы начали печатать. «Ты ещё не вернулся?» — стёрла. «Скучаю?» — удалила, чувствуя, как щёки заливает жаром. Слишком глупо. Слишком открыто. «Я сегодня была в теплице» — снова стерла, потому что это звучало как оправдание. Губа закушена. Пальцы дрожат. Сердце колотится где-то в горле. Чувствовала себя глупой, как девчонка, которая пишет первую записку в школе. «Ну давай же, — сказала себе. — Просто напиши что-нибудь». И написала: «Я хочу тебя увидеть». Секунду смотрела на эти слова, чувствуя, как они пульсируют в темноте. Потом, не дав себе времени передумать, нажала «отправить». И сразу пожалела. Телефон вылетел из рук на кровать, как будто коснулась чего-то раскалённого. Подушка оказалась на лице, и она зарылась в неё, чувствуя, как собственное дыхание становится горячим, как хочется провалиться сквозь землю. — Зачем я это сделала? — простонала в подушку. — Зачем?.. Перевернулась на спину, уставилась в потолок, снова взяла телефон — вдруг он уже увидел и не ответил? Или, что хуже, увидел и не знает, что сказать? Пальцы уже начали набирать: «Прости, это было глупо, я просто…», но не успела закончить. Экран загорелся: «Входящий вызов. Ривен». Сердце пропустило удар. Муза ответила, стараясь, чтобы голос звучал легко, как будто она не ждала этого звонка всю ночь. Муза смотрела на него несколько секунд, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и тревожное одновременно. Пальцы дрогнули, но она ответила, стараясь, чтобы голос звучал легко, как будто она не ждала этого звонка всю ночь. — Алло? — Феечка, — голос Ривена был ровным, чуть хриплым, как будто он не спал несколько ночей подряд. Она слышала, как где-то рядом шумит ветер или машины — она не могла понять. — Я только утром уехал, а ты уже хочешь меня увидеть? — Да, — она улыбнулась, хотя он этого не видел. — Ты обещал урок гитары. Я не могу потерять такого перспективного ученика. — Кажется, я зря согласился, — в его голосе появилась лёгкая усмешка, та самая, которую она так хорошо знала. — Думал, ты забудешь. — Не дождёшься, — ответила она, чувствуя, как уголки губ дрожат от улыбки. — Я запоминаю всё, что ты говоришь. Это мой способ тебя доставать. — Я заметил, — он помолчал, и она услышала, как он вздохнул. — А вообще… ты в порядке? — Если не считать того, что я разговариваю с тобой ночью, то да, — ответила она с лёгкой усмешкой. — А ты? — Если не считать пыли, запаха бензина и кучи придурков, которые не знают, когда надо заткнуться, — он помолчал, и она услышала, как кто-то сказал что-то рядом, а он ответил с той колючей ноткой, которая означала, что он раздражён, но не сильно. — Дейн, я сказал, что скоро. Дай мне минуту. — Дейн тебя торопит? — спросила Муза, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. — Дейн думает, что он мой начальник, — его голос стал чуть жёстче, но она знала, что он не злится по-настоящему. — Он ошибается. — А что он говорит? — Что мы теряем время, — он вздохнул, и она услышала, как он провёл рукой по лицу или по волосам — она не могла знать, но звук был знакомым. — Но он не знает, что я разговариваю с тобой. — А если бы знал? — Сказал бы, что я теряю время вдвойне, — в его голосе появилась та самая лёгкая усмешка, которую она так хорошо знала. — Но это не так. — А как? — спросила она, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти дерзкое. — Я вкладываю время в перспективного учителя, — сказал он, и она услышала, как он усмехнулся. — Чтобы потом не краснеть на первом уроке. — Ты не краснеешь, — заметила она. — Краснею, — ответил он, и в его голосе появилась та самая лёгкая насмешка, которая появлялась, когда он говорил что-то, что не хотел бы повторять дважды. — Просто никто не замечает. — Я замечаю, — сказала она, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. — Знаю, — ответил он, и она услышала, как он усмехнулся. — Поэтому ты и достаёшь меня. Она тихо засмеялась, чувствуя, как напряжение, которое держало её плечи в постоянном тонусе, начинает отпускать. — А если серьёзно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровнее. — Вы нашли сожженного? — Нет, — его голос стал серьёзнее, и она услышала, как он сделал короткую паузу, как будто собирался с мыслями. — Но что-то явно не так. Мы нашли следы, но ничего конкретного. Поэтому задержимся. Не знаю насколько. — Ладно… — она помедлила, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и тревожное одновременно. — Только будь осторожен, что ли. — Переживаешь за меня, феечка? — в его голосе появилась та самая насмешка, которая появлялась, когда он чувствовал, что она начинает волноваться. — Да, — ответила она с улыбкой. — Я потеряю потенциального ученика. — А если я не вернусь? — спросил он, и она не поняла, шутит он или нет. Его голос был ровным, но в нём была та самая лёгкость, которая появлялась, когда он говорил что-то серьёзное, но не хотел показывать этого. — Тогда я найду тебя и заставлю вернуться, — ответила она, и в её голосе появилась та самая дерзость, которая появлялась, когда она чувствовала себя в безопасности. — У меня есть свои способы. — Какие? — спросил он, и она услышала, как в его голосе появился интерес. — Скажу, когда вернёшься, — ответила она, чувствуя, как на губах появляется улыбка. — Это стимул. — Ты умеешь договариваться, — сказал он, и в его голосе появилась та самая лёгкая усмешка, которая появлялась, когда он чувствовал, что она его переигрывает. — Я учусь, — ответила она. Где-то рядом с ним снова раздался голос Дейна, и Ривен ответил ему, не отрывая трубки от уха: — Сейчас, Дейн. Дай мне минуту. — Ты должен идти? — спросила Муза. — Да, — он помолчал, и в этой паузе было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. — Но я хочу сказать кое-что, — сказал он, и она услышала, как он сделал паузу, как будто собирался с мыслями. — Что? — Не знаю, как это сказать, чтобы не звучало глупо, — он помолчал, и она слышала, как он провёл рукой по лицу — этот звук она уже узнавала. — Но здесь всё не так. Воздух другой. Пахнет не тем, к чему я начал привыкать. И это бесит, потому что я не должен был замечать таких вещей. Она замерла, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, почти болезненное. Он не сказал «скучаю». Он сказал «воздух другой» и «я не должен был замечать». И этого было достаточно. — Ты же знаешь, — добавил он, и в его голосе появилась та самая лёгкая усмешка, которая появлялась, когда он пытался скрыть, что сказал что-то важное. — Я не умею говорить красиво. И не собираюсь учиться. Так что если это звучит как бред — просто забудь. — Не забуду, — ответила она, чувствуя, как на губах появляется улыбка. — Зря, — сказал он, но в его голосе не было раздражения. — Теперь ты будешь использовать это против меня. — Возможно, — она услышала, как он усмехнулся на том конце. — Спасибо. — За что? — спросил он, и в его голосе появилась лёгкая настороженность. — За то, что позвонил, — ответила она. Он помолчал, и она услышала, как он вздохнул. — Я умею быть неожиданным, — сказал он. — Это моё второе имя. — А какое первое? — Идиот, — ответил он, и она услышала, как он усмехнулся. — По крайней мере, так говорит Дейн. — Он прав, — сказала она, чувствуя, как улыбка становится шире. — Я знаю, — ответил он. — Поэтому я и позволил тебе позвонить. — Я не звонила, — возразила она. — Это ты позвонил мне. — Я знаю, — в его голосе появилась та самая лёгкая усмешка. — Просто проверял. — Что проверял? — Как ты реагируешь, когда я говорю странные вещи, — ответил он. — Ты не разочаровала. — Я никогда не разочаровываю. — Знаю, — сказал он, и она услышала, как где-то рядом с ним снова раздался голос Дейна. — Мне пора. — Тогда до связи, — сказала она, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое. — Когда вернусь, дам знать, — ответил он, и в его голосе появилась усталость, которая появлялась, когда он не хотел заканчивать разговор, но знал, что надо. — Договорились. — И, Муза… — он помолчал. — Никому не говори, что я звоню первым. — Почему? — Потому что Дейн будет издеваться до конца моих дней, — ответил он, и она услышала, как он усмехнулся. — А я это ненавижу. — Тайна, — ответила она с улыбкой. — Хорошо. — Тогда до встречи, феечка, — сказал он, и в его голосе появилась та самая лёгкость, которая появлялась, когда он позволял себе быть чуть мягче. — До встречи, Ривен, — ответила она. Муза положила телефон на тумбочку и почувствовала, как на её губах осталась улыбка, которую она не могла стереть. Девушка закрыла глаза, чувствуя, как веки становятся тяжёлыми, и в этой тишине, где не было ничего, кроме её дыхания и звука его голоса, остававшегося в ушах, она наконец позволила себе расслабиться. Внутри неё разливалось странное спокойствие — не то, которое приходит от уверенности, а то, которое приходит от принятия. Она не знала, когда он вернётся, сколько ещё продлится эта тишина между ними, но впервые за долгое время ей не нужно было знать ответы. Где-то там, далеко, он тоже ложился спать или сидел у костра, глядя на небо, которое не было тем же, что над Алфеей. И, возможно, он тоже думал о том, как странно не чувствовать рядом того, кого начинаешь замечать даже в его отсутствие. Она не знала этого наверняка. Но почему-то ей казалось, что он тоже не может уснуть. Она повернулась на бок, натянула одеяло до самого подбородка и почувствовала, как сон мягко окутывает её, унося в ту тишину, где не было вопросов, где не было ожиданий — только её собственное дыхание и лёгкое тепло в груди. В комнате было темно и тихо. За окном ветер шевелил листья, и где-то вдалеке, наверное, светились звёзды, которых она не видела за шторой. Муза закрыла глаза и улыбнулась в темноту. Завтра будет новый день. И, возможно, он напишет. Или не напишет. Но что-то изменилось — внутри неё, между ними, в том странном пространстве, которое они начали создавать, даже не зная, как оно называется. Муза уснула, чувствуя, как её дыхание становится ровным, как мысли успокаиваются, как на её губах всё ещё остаётся та самая улыбка, которую не могла стереть даже сон.