Там, где тише

Утро ворвалось в комнату резко, грубо, без предупреждения — как удар, как выстрел, как что-то, что не должно было случиться в этом хрупком, почти невесомом пространстве, которое они создали за ночь. Дверь распахнулась с громким, оглушительным звуком, врезавшись в стену с такой силой, что задребезжали стёкла в окне и со стола слетела старая кружка, ударившись о пол с глухим, мокрым звоном. Осколки разлетелись в разные стороны, один из них отскочил к ножке кровати, оставляя на дереве тонкую, блестящую царапину. Муза подскочила, как от удара тока, и голова девушки дёрнулась вверх так резко, что на секунду потемнело в глазах, а в висках застучала острая, пульсирующая боль. Сердце забилось где-то в горле, и фея почувствовала, как Ривен тоже вздрогнул — его голова соскользнула с её коленей, и специалист сел, напряжённый, готовый к удару, кулаки уже сжались, а плечи стали жёсткими, как камень. — Ой! — выпалил Дейн, застыв в проёме. Глаза парня округлились, когда увидел их — Ривена, сидящего на кровати, и Музу, которая потирала шею, пытаясь прийти в себя после резкого пробуждения. На лице Дейна было то самое выражение, которое появляется, когда человек понимает, что влез туда, куда не должен был, и теперь не знает, как выбраться. — Я… э-э… я не то чтобы… простите, я думал, тут никого нет! Я просто хотел забрать куртку! Дейн неловко потянулся к стулу, схватил свою куртку, задел локтем дверной косяк, и, пятясь, вывалился обратно в коридор. Дверь захлопнулась за ним с глухим хлопком, но даже через закрытую дверь было слышно, как парень выдохнул — громко, облегчённо, как человек, который только что избежал чего-то очень неудобного. Тишина, которая наступила после его ухода, была напряжённой, почти осязаемой, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Муза чувствовала, как сердце всё ещё колотится где-то в горле, как не может унять дрожь в руках, как дыхание сбито и неровно. Фея повернулась к Ривену. Специалист сидел на кровати, и на его лице было то самое выражение, которое девушка уже научилась узнавать — смесь усталости и раздражения, смешанная с чем-то более глубоким, что он пытался спрятать за привычной маской. — Я даже не хочу знать, что он теперь обо всём этом думает, — сказал Ривен, и в его голосе послышалась глухая злость — не на неё, а на ситуацию. На Дейна. На то, что его застали врасплох. На то, что позволил себе быть уязвимым, и кто-то это увидел. Пальцы специалиста сжались в кулаки, и Муза видела, как побелели костяшки, как напряглись вены на его руках. — Дейн не станет никому рассказывать, — сказала девушка тихо. — Он просто ушёл. — Ты его не знаешь, — ответил Ривен, и голос его был ровным, слишком ровным для того, чтобы быть спокойным. — Он будет улыбаться мне весь день и подмигивать, и я буду знать, что он знает. — И что в этом плохого? — Муза наклонила голову, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и упрямое. — Что он знает, что ты был не один в комнате? — Я не должен был позволять тебе остаться, — сказал Ривен, и голос его стал глухим, почти безжизненным. — Ты не должна была видеть меня таким. — Почему? — спросила Муза, и голос её стал мягче. — Потому что ты боишься, что я увижу, какой ты на самом деле? — Я не хочу, чтобы ты видела меня слабым, — сказал специалист, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто выдыхал их после долгой задержки дыхания. — Ты не слабый, Ривен, — фея подвинулась ближе, чувствуя, как его плечи напрягаются, когда она сокращает дистанцию. — Ты просто устал. Ты боялся. И ты позволил мне быть рядом. — Ты не понимаешь, — Ривен резко поднял на неё глаза, и в них вспыхнуло что-то — не злость, а отчаяние, смешанное с растерянностью. — Ты думаешь, что знаешь меня, потому что провела со мной одну ночь. Но ты не знаешь ничего. Ты не знаешь, что я сделал. Ты не знаешь, что я видел. Ты не знаешь, какой я на самом деле. Муза смотрела на него, чувствуя, как его слова бьют по ней, но не отступала. Девушка знала, что это не агрессия — это страх. Она видела это по тому, как дрожали его пальцы, по тому, как он избегал её взгляда, упираясь глазами в стену за её спиной. — Тогда расскажи мне, — сказала фея. — Расскажи, что ты видел. Расскажи, что ты сделал. Я не уйду. Я хочу знать. Ривен молчал. Челюсть сжалась так сильно, что на скулах заходили желваки, и на лице проступили тени, которые делали черты ещё более резкими, почти болезненными. Специалист смотрел на свои руки, на сбитые костяшки, на мелкие царапины, покрывающие пальцы, и дыхание его было тяжёлым, прерывистым. — Я не знаю, как это сказать, — сказал он наконец, и голос его был низким, хриплым, как будто говорил через боль. — Меня не учили говорить о том, что чувствую. Меня учили терпеть. Меня учили не показывать. И теперь, когда я пытаюсь сказать что-то важное… у меня просто нет слов. — Тогда не говори, — Муза взяла его руку, чувствуя, как он дрожит под её пальцами, как кожа горячая и влажная, как под ней бьётся пульс — быстро, неровно. Ривен поднял на девушку глаза, и в них была та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал. Муза видела, как он борется с собой — с желанием закрыться, с привычкой держать всё внутри. — Я не знаю, что со мной происходит, — сказал специалист, и голос его дрогнул. — Когда я был там, в том городе, я думал только об одном. Что я не вернусь. Что я не увижу тебя снова. И это было страшнее, чем всё, что я видел. Чем сожжённый. Чем засада. Чем удар, который должен был прийтись на меня. Муза смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и болезненное одновременно. Она видела, как он сжимает кулаки, как пытается удержать себя, как боится того, что говорит. — Ты боялся, что не вернёшься ко мне? — спросила фея тихо. Ривен не ответил. Но он не отвёл взгляда. И этого было достаточно. — Я не знаю, что это значит, — сказал специалист, и голос его был глухим, почти неслышным. — Я не знаю, как это называется. Я никогда не чувствовал ничего подобного. И это пугает меня больше, чем любой враг. — Это называется «скучать», Ривен, — Муза сжала его руку, чувствуя, как пальцы дрожат в её ладони. — Это называется «волноваться». Это называется «бояться потерять». И это нормально. — Для меня это не нормально, — он покачал головой, и на губах появилась горькая усмешка, которая не касалась глаз. — Для меня нормально — быть одному. Для меня нормально — не чувствовать. Я привык к этому. А ты пришла и всё сломала. — Я не ломала, — фея подвинулась ближе, чувствуя, как его плечи напрягаются, когда она сокращает дистанцию, как он задерживает дыхание, когда её колено касается его бедра. — Я просто показала тебе, что может быть по-другому. Что можно не быть одному. Что можно чувствовать. Что можно позволить кому-то быть рядом. Ривен не ответил. Специалист смотрел на свои руки, и дыхание его было неровным, как будто всё ещё боролся с собой. Пальцы сжимались и разжимались, и Муза видела, как он пытается удержать контроль, как пытается не дать себе сорваться. Фея не торопила его. Девушка просто сидела рядом, чувствуя его тепло, его дрожь, его присутствие. И ждала. Потому что знала — он скажет, когда будет готов. Она не должна была торопить его. Она должна была просто быть рядом. Тишина между ними была тягучей, как мёд, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. Муза чувствовала, как его дыхание постепенно становится ровнее, как он перестаёт дрожать, как пальцы перестают сжиматься в кулаки. — Я не знаю, как это делать, — сказал он наконец, и голос его был тише, чем раньше, почти неслышным, но девушка слышала его — потому что она слушала. — Я не знаю, как быть с кем-то. Как не убегать. Как доверять. Я никогда не умел. Меня не учили этому. — Я знаю, — ответила Муза, и голос её был мягким, как тёплый свет, который проникает в комнату через неплотно задёрнутые шторы. — Я не прошу тебя быть идеальным. Я прошу тебя просто быть. Быть рядом. Позволять мне быть рядом. Ривен смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что девушка не могла прочитать до конца. Специалист хотел что-то сказать — она видела это по тому, как его губы приоткрылись, как он подбирал слова. Но он не сказал ничего. Вместо этого он просто сжал её руку. — Скай ранен, — сказал Ривен наконец, и в его голосе появилось что-то новое — вина. — Он в медпункте. Лежит весь перебинтованный. Муза замерла. Мысли, которые всё это время были заняты им, резко переключились на Блум. На то, как она ждала. На то, как она боялась за своего парня. — Что? — переспросила девушка, и голос её стал напряжённым. — Скай ранен? Как? Что случилось? Он в порядке? Фея начала подниматься, но Ривен не двинулся с места. — Он заслонил меня собой, — сказал специалист, и голос его был глухим, безжизненным. — Удар должен был прийтись на меня. Но он шагнул вперёд. Я не успел его остановить. Муза смотрела на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Блум. Она должна быть там. Должна быть рядом с ней. — Я должна идти, — сказала девушка, вставая. — Блум там одна. Она не знает. Я должна быть с ней. Муза уже сделала шаг к двери, но его голос остановил её. — Он жив, — сказал Ривен, и в голосе его появилась та самая ровная, отстранённая нотка, которую она знала. — Он очнётся. Но он лежит там, и я не могу смотреть на это. Девушка обернулась. Специалист сидел на кровати, и в его глазах была та самая пустота, которую Муза видела вчера — но теперь она знала, что это не пустота. Это была боль, которую он не мог выразить словами. — Ты не виноват, — сказала фея, подходя к нему. — Виноват, — он покачал головой, и голос его был твёрдым, как будто уже решил это для себя. — Отец всегда был прав насчёт меня. Муза нахмурилась, не понимая. Что значит «всегда был прав»? О чём он говорит? — Что ты имеешь в виду? — спросила девушка, но он не ответил. Ривен встал и начал ходить по комнате — быстрыми, нервными шагами, как загнанный зверь. Туда-обратно. Пальцы сжимались в кулаки, разжимались, снова сжимались. Муза чувствовала его напряжение — оно било по ней волнами, хотя он не произносил ни слова. Фея смотрела на него, и внутри неё росло странное, непривычное чувство. Она всегда могла прочитать людей. Всегда знала, что они чувствуют, даже когда они молчали. Это было её силой, её проклятием, её способом выживать в этом мире. Девушка привыкла к тому, что эмоции других — это открытая книга, которую она может читать, не спрашивая разрешения. Но с ним всё было иначе. Муза не видела его эмоций. Не чувствовала их привычным образом. Вместо привычного потока — глухая стена, за которой что-то было, но что именно — девушка не могла понять. И это пугало её больше, чем любой враг. Потому что она не знала, как ему помочь. Не знала, что сказать. Не знала, как пробиться сквозь эту стену. Фея видела его боль — по тому, как сжаты кулаки, по тому, как он ходит по комнате, по тому, как дыхание сбивается. Она чувствовала её — как холод, который пробирается под кожу, как тяжесть, которая давит на плечи. Но девушка не могла прочитать его. Не могла найти ту самую точку, за которую можно зацепиться, чтобы вытащить его из этого состояния. «Это потому, что я не знаю тебя, Ривен? — подумала Муза, глядя на него. — Или потому, что ты не позволяешь мне узнать?» Она хотела сказать что-то, что могло бы помочь. Хотела найти те самые слова, которые пробили бы эту стену. Но слова не приходили. Впервые за долгое время Муза чувствовала себя беспомощной. — Ривен, — сказала девушка снова, и голос её стал твёрже. — Остановись. Он не остановился. — Я не могу быть там, — сказал специалист, и голос его сорвался на высокую ноту. — Я не могу смотреть на него. Потому что это я виноват. Это всегда я виноват. Муза подошла к нему, сокращая дистанцию, и положила руки ему на плечи. Ривен дёрнулся, но она не отпустила. — Посмотри на меня, — сказала фея, и голос её был мягким, но настойчивым. Он не смотрел. Специалист смотрел в стену, в пол, в свои руки — куда угодно, только не на неё. — Ривен, — девушка взяла его лицо в свои ладони, поворачивая к себе. — Посмотри на меня. Он поднял на неё глаза, и в них была та самая боль, которую он так тщательно прятал. Муза чувствовала, как он дрожит под её пальцами, как дыхание его сбито, как он пытается удержать себя. — Ты не виноват, — сказала девушка. — Ты слышишь меня? Ты не виноват. — Я знаю, — сказал Ривен, и голос его был глухим, почти безжизненным. — Но я не могу перестать чувствовать это. Она не стала спорить. Вместо этого фея притянула его к себе и обняла. Крепко, молча, чувствуя, как он дрожит, как утыкается лицом в её плечо, как его руки, висящие вдоль тела, медленно поднимаются и сжимают её спину. Сначала Ривен стоял неподвижно, как будто не знал, что делать с этим теплом. Его пальцы дрожали, касаясь ткани её рубашки, и она чувствовала, как он борется с собой — с желанием оттолкнуть её и с потребностью держаться за неё. Она не торопила его. Просто стояла, обнимая его, чувствуя, как его дыхание постепенно становится ровнее, как напряжение начинает уходить из его плеч. — Мне страшно, — сказал он, и голос его был приглушённым, уткнувшись в её плечо. — Я не знаю, что со мной происходит. Я не знаю, что я чувствую. Я не знаю, как это остановить. — Не надо останавливать, — ответила она, и её голос был мягким, как тёплый свет, который проникает в комнату через неплотно задёрнутые шторы. — Просто позволь себе чувствовать. — Ты не понимаешь, — его руки сжались на её спине сильнее, почти до боли. — Я не хочу, чтобы ты уходила. Но я боюсь, что если ты останешься, я сделаю тебе больно. Я всегда делаю больно тем, кто рядом. — Ты не сделаешь мне больно, — сказала она, и её голос был твёрдым, как обещание, которое она давала ему. — Ты не такой, каким тебя сделали. И я знаю это. Я вижу тебя, Ривен. Настоящего. Он замер на секунду. Его дыхание остановилось, и она чувствовала, как он пытается справиться с тем, что она сказала. — Ты не должна быть здесь, — сказал он, и голос его был глухим, почти безжизненным. — Ты не должна видеть меня таким. — Я хочу быть здесь, — возразила она. — Я хочу быть рядом с тобой. Даже когда ты пытаешься прогнать меня. Даже когда ты говоришь, что не хочешь меня видеть. Потому что я знаю, что это неправда. Он не ответил. Но его руки не отпускали её. И этого было достаточно. Они стояли так долго, что свет за окном начал меняться, становясь более золотистым, более тёплым. Муза чувствовала, как его дыхание становится ровнее, как его тело расслабляется в её объятиях. — Я пойду с тобой, — сказала она наконец, и голос её был мягким, но твёрдым. — Ты не должен идти один. Я буду рядом. — Я не хочу видеть его таким, — сказал он, и голос его был приглушённым, уткнувшись в её плечо. — Я не хочу видеть, что я сделал. — Я знаю, — ответила она. — Но ты должен. Чтобы перестать винить себя. Чтобы увидеть, что он жив. Что он очнётся. Что он не винит тебя. Она отстранилась на секунду и заглянула ему в глаза. — Пойдём. Вместе. Ривен смотрел на неё. В его глазах была та самая смесь сопротивления и надежды, которую она уже знала. Он хотел отказаться — она видела это по тому, как его челюсть сжалась, как он снова сжал кулаки. Но он не сказал ни слова. Вместо этого парень просто кивнул. — Ладно, — сказал он, и голос его был тихим, почти неслышным. — Пойдём. Она взяла его за руку, и он не сопротивлялся. Его пальцы сжались вокруг её ладони, и она чувствовала, как он держится за неё, как за якорь, как за единственное, что держит его на плаву. Они вышли в коридор, и их шаги были ровными, спокойными. Муза чувствовала, как пальцы Ривена сжимают её ладонь, как он идёт рядом, как он доверяет ей вести его, даже если не хочет этого показывать. Его дыхание было ровным, но она чувствовала, как он всё ещё напряжён, как его плечи не до конца расслаблены, как он готовится к тому, что увидит за дверью. Когда они подошли к медпункту, Ривен остановился. Фея почувствовала это по тому, как его пальцы сжались вокруг её ладони — сильнее, чем раньше, почти до боли. Она повернулась к нему и увидела, как он смотрит на дверь, за которой лежал Скай. Его лицо было напряжённым, на скулах заходили желваки, а на лбу выступила тонкая сетка пота, хотя в коридоре было прохладно. Он стоял неподвижно, как каменное изваяние, и только его дыхание — тяжёлое, прерывистое — выдавало ту борьбу, которая происходила внутри него. Муза не торопила его. Девушка просто стояла рядом, чувствуя, как он дрожит, как его дыхание становится прерывистым, как его пальцы сжимаются и разжимаются вокруг её ладони. Она знала, что ему нужно время. Что он должен собраться с силами. Она была готова ждать столько, сколько потребуется, даже если тишина между ними будет длиться вечность. — Ты не должен идти внутрь, — сказала она наконец, и её голос был тихим, ровным, как тёплый свет, который не давит, а просто согревает. — Ты можешь просто постоять здесь. Если хочешь. — Я должен, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, как будто он говорил через боль. — Я должен это сделать. Он сделал шаг вперёд, и она пошла рядом с ним. Они вошли в медпункт. Свет был приглушённым, мягким, пахло лекарствами, стерильной чистотой и чем-то ещё — тем особенным запахом, который появляется в местах, где люди ждут, надеются и боятся. Муза увидела Ская. Он лежал на койке, бледный, с закрытыми глазами. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но фея видела, как под тонкой кожей пульсирует голубая жилка на виске, как его грудь ровно поднимается и опускается — он был жив. Он дышал. Его тело было покрыто бинтами, один из них был на лбу, спускаясь на левый висок, другой закрывал плечо, и она видела, как ткань слегка пропиталась розоватым. Блум сидела рядом на стуле, держа его за руку. Её лицо было заплаканным, опухшим от слёз, но в глазах уже появилась надежда — та самая, хрупкая и трепетная, которая появляется, когда человек начинает верить, что всё будет хорошо. Её пальцы сжимали руку Ская, и она время от времени поглаживала его ладонь большим пальцем, как будто пыталась передать ему своё тепло. Муза почувствовала, как Ривен напрягся рядом с ней. Девушка не смотрела на него — она просто чувствовала это. Как он задерживает дыхание, как его пальцы сжимают её руку, как он пытается справиться с тем, что видит. Его плечи стали жёсткими, как камень, и она слышала, как его дыхание стало поверхностным, почти паническим. Она сжала его пальцы в ответ — коротко, молча, давая ему знать, что она рядом. Что он не один. Что она не отпустит его. Блум повернула голову и увидела их. Её глаза наполнились слезами, но на этот раз она улыбнулась — слабо, почти незаметно, но искренне. В этой улыбке была благодарность, надежда и та особенная теплота, которая появляется, когда человек знает, что он не один. — Он жив, — сказала Блум, и голос её был сорванным, хриплым, как будто она плакала уже несколько часов. — Он жив, Муза. Он дышит. — Я знаю, — ответила фея, и её голос был мягким, но твёрдым. — Я знаю, Блум. Он очнётся. Блум кивнула, и слёзы потекли по её щекам, но она не вытирала их. Она просто смотрела на Ская, сжимая его руку, и в её взгляде была та самая любовь, которая не нуждается в словах. Муза стояла рядом с Ривеном, чувствуя, как он медленно, неохотно расслабляется рядом с ней — не полностью, но достаточно, чтобы она поняла: он сделал шаг. Она видела, как его взгляд скользит по лицу Ская, по бинтам, по ровному дыханию, и как в его глазах появляется что-то новое — не вина, а облегчение. — Мы подождём снаружи, — сказала девушка тихо, обращаясь к Блум. — Если что-то понадобится — мы рядом. Блум кивнула, не отрывая взгляда от Ская, но на её губах появилась слабая, почти незаметная улыбка. Муза мягко потянула Ривена за руку, и он позволил ей увести себя. Когда они вышли в коридор и дверь медпункта закрылась за ними с тихим, почти неслышным щелчком, он остановился. Его лицо было бледным, а глаза — влажными, хотя он не плакал. — Я не могу, — сказал он, и голос его был глухим, почти безжизненным. — Я не могу смотреть на это. На то, как она плачет. На то, как он лежит там. Это всё из-за меня. — Ривен, — начала она, но он уже отстранился от неё, делая шаг назад. Его пальцы разжались, и она почувствовала, как его рука соскальзывает с её ладони. Он отступил на шаг, потом на другой, и она видела, как он закрывается, как он снова уходит в себя, в ту самую пустоту, которую выстроил годами. — Я подожду здесь, — сказал он, и его голос был ровным, слишком ровным для того, чтобы быть спокойным. — Ты нужна ей. Иди. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается боль — не его, а своя, от того, что он отталкивает её. Она видела, как он сжимает кулаки, как его челюсть сжата, как он борется с собой. — Я вернусь, — сказала она, и её голос был мягким, но твёрдым. — Я обещаю. Он не ответил. Просто кивнул, и она видела, как он прислоняется спиной к холодной каменной стене, закрывает глаза и делает глубокий вдох. Муза задержалась на секунду, глядя на него. Она видела, как он пытается справиться с тем, что чувствует, как он пытается удержать себя. И она знала — он не хочет, чтобы она уходила. Он хочет, чтобы она осталась. Но он слишком упрям, чтобы сказать это вслух. Девушка шагнула обратно в медпункт, оставляя его одного в коридоре. Она знала, что он будет ждать. Что он не уйдёт. И это знание согревало её, даже когда она чувствовала холод его отсутствия рядом с собой. Коридор был пустым — только тусклый свет дежурных ламп падал на каменный пол, выхватывая из темноты длинные прямоугольники, в которых медленно кружились пылинки. Где-то в конце коридора тихо гудела старая лампа, и этот звук смешивался с тишиной, делая её почти осязаемой. Ривен стоял у стены, прижимаясь спиной к холодному камню, и слышал, как за дверью медпункта Блум тихо плачет — этот звук разрывал его изнутри, потому что он знал: это его вина. Он слишком быстро рванул вперёд, слишком самоуверенно решил, что успеет, и Скай заплатил за это. Парень зажмурился, пытаясь унять дрожь в руках. Дышать было трудно — воздух застревал где-то в груди, не желая проходить дальше. Он вжался в стену сильнее, и холод проник сквозь тонкую ткань футболки, оставляя на коже мурашки. Где-то глубоко внутри, там, куда он не пускал никого, что-то трещало по швам, грозя рассыпаться на части. Он слышал, как его собственное дыхание становится всё более прерывистым, как сердце колотится где-то в горле, мешая думать. Когда дверь медпункта открылась и Муза вышла к нему, в груди что-то разжалось. Как будто он всё это время не дышал и только сейчас, увидев её, позволил себе вдохнуть. Девушка подошла вплотную — так близко, что он чувствовал тепло её тела даже сквозь прохладный воздух коридора. От неё пахло чем-то цветочным и немного лекарствами, и этот запах смешивался с холодом, создавая странное чувство реальности происходящего. Она ничего не говорила — просто стояла рядом, давая ему время прийти в себя. Её присутствие было тёплым, живым, и он чувствовал, как она ждёт, пока он соберётся с мыслями. — Блум останется на всю ночь с ним, — наконец сказала Муза. — Он поправится. Медсестра сказала, что угрозы нет. Её голос был ровным, без того привычного давления, которое он так ненавидел. Просто факт. Просто констатация. Ривен молчал. Его пальцы, сжатые в кулаки, медленно разжались, и он смотрел в сторону, не в силах встретиться с ней взглядом. Внутри всё ещё бушевала вина, но её присутствие делала её чуть тише, чуть менее оглушительной. — Я должен был видеть, — сказал он глухо, и голос его звучал хрипло, как будто он не говорил несколько часов. — Я всегда должен был видеть. — Ты не мог, — сказала девушка, и её голос был мягким, но твёрдым, как рука, которая не даёт упасть. — Он сам шагнул вперёд. — Я слишком быстрый, — его голос дрогнул, и он снова сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Всегда слишком быстрый. Думаю, что успею, а потом… Слова застряли в горле, и он не мог их вытолкнуть. Боль была слишком большой, слишком острой. Он чувствовал, как его лицо искажается от напряжения, как он пытается удержать себя, чтобы не развалиться на части прямо здесь, в этом пустом коридоре. — От этого не застрахован никто, — сказала Муза. Она подошла ещё ближе, и её рука легла на его сжатый кулак. Пальцы были тёплыми, живыми, и он чувствовал, как её тепло проникает под его кожу, согревая там, где холод уже начал оседать. — Ты не бог, Ривен. Ты просто человек. Он поднял на неё глаза. В них всё ещё стояла боль, но что-то начало меняться — она видела это по тому, как он перестал сжимать челюсть, как напряжение уходило из его плеч. Его дыхание становилось ровнее, медленнее, и он чувствовал, как её пальцы мягко разжимают его кулак, поглаживая ладонь. — Ты не должен быть идеальным, — сказала Муза. — Ты должен быть собой. Просто собой. Парень смотрел на неё долго. Слишком долго для того, чтобы это можно было списать на усталость. В её глазах было что-то, что он не мог прочитать, но что заставляло его сердце биться ровнее, спокойнее. Его руки, всё ещё висящие вдоль тела, медленно поднялись и коснулись её талии — осторожно, почти робко, как будто он боялся, что она исчезнет, если он сожмёт пальцы слишком сильно. — Ты не боишься меня? — спросил он, и голос его был низким, хриплым, почти неслышным в тишине коридора. — Нет, — ответила Муза, и её голос был твёрдым, без колебаний. — Я боюсь только одного — что ты снова закроешься от меня. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Усталое, но настоящее. Она видела, как он борется с собой, как пытается сделать шаг, которого боится больше всего на свете. Её пальцы сжали его ладонь, и она чувствовала, как он дрожит под её прикосновением. — Я не знаю, как быть нежным, — сказал он, и голос его дрогнул. — Меня не учили этому. Меня учили быть сильным. Меня учили не чувствовать. — Просто будь со мной, Ривен, — сказала она почти шёпотом. Он наклонился к ней, и её сердце пропустило удар. Его пальцы на её талии сжались чуть сильнее, притягивая её ближе, и она чувствовала, как он дрожит, как его дыхание становится прерывистым, как он пытается справиться с тем, что делает. Его губы коснулись её — мягко, почти робко, как будто он учился заново. Этот поцелуй был непохож на тот, что был в зале под лестницей. Там было отчаяние, там была боль, там была попытка заполнить пустоту. Здесь была осторожность, надежда и что-то новое, что только начинало прорастать. Она чувствовала, как его губы дрожат, как он боится сделать что-то не так, как он пытается найти правильный ритм. Её пальцы скользнули в его волосы, и она чувствовала, как они мягкие, тёплые, как он чуть заметно выдыхает в её губы, как его руки на её талии сжимаются чуть сильнее, притягивая её ближе. Она чувствовала, как он постепенно успокаивается, как его дыхание становится ровнее, как он позволяет себе расслабиться. Она чувствовала, как он дрожит — мелко, почти незаметно, — и в этой дрожи было всё. Его страх, его надежда, его неуверенность, его желание быть рядом. Она не торопила его. Просто позволяла ему быть. Ривен отстранился первым, но его лоб остался касаться её лба. Его дыхание было ровным, спокойным, и она чувствовала, как он смотрит на неё — так, как не смотрел ни на кого. В его глазах не было привычной колючей защиты. Только усталость и что-то новое — то, что она не могла назвать, но что заставляло её сердце биться быстрее. — Я не знаю, что это, — прошептал специалист, и голос его был тихим, почти неслышным. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. — Это называется «начало», — ответила она, и её голос был мягким, как тёплый свет, который проникает в комнату через неплотно задёрнутые шторы. Он не ответил. Просто стоял, прижимаясь к ней, и в его глазах было то самое спокойствие, которого она никогда в нём не видела. Его пальцы всё ещё сжимали её талию, и она чувствовала, как он держится за неё, как за единственное, что держит его на плаву.