Там, где тише

В комнате пахло старым деревом, пылью и чем-то ещё — тем особым, терпким запахом, который остаётся от досок, годами лежавших в сыром сарае. Ривен сидел на полу, поджав под себя ноги, и сжимал в руках самолётик, который вырезал сам. Из старой доски, найденной под ворохом гнилой соломы. Доска была серой, потрескавшейся, с тёмными сучками, похожими на застывшие глаза, и он таскал её в комнату тайком, прятал под кроватью, когда дом наполнялся чужими голосами. Он строгал её по ночам, когда отец уезжал на задания, а мать задерживалась на работе. Строгал, пока пальцы не начинали болеть, пока нож — старый, тупой, с выщербленным лезвием — не выскальзывал из рук и не оставлял на коже длинные, тонкие порезы. Кровь была яркой, тёплой, и он прижимал рану к губам, чувствуя солёный, металлический привкус, и плакал — тихо, чтобы никто не услышал. Но слёзы быстро высыхали, потому что он хотел закончить. Хотел, чтобы самолётик летал. Мальчик строгал до тех пор, пока доска не стала похожа на птицу. Крылья получились кривыми — одно чуть короче другого, и он пытался их подровнять, но пальцы дрожали, а нож всё равно был слишком тупым. Фюзеляж вышел толстым и неуклюжим, как тело жука, а хвост — слишком тяжёлым, так что самолётик, если поставить его на стол, заваливался набок. Но он был его. Он сделал его сам. Из ничего. Из старой доски, которую никто не замечал. Он поставил его на подоконник и долго смотрел, как свет заходящего солнца падает на кривые крылья, делая их золотистыми, почти живыми. Внутри разливалось что-то тёплое — он не знал, как это назвать, но чувствовал всем телом, каждой клеткой. Как будто он сделал что-то важное. — Ривен. Голос отца был ровным, без интонации, как звук закрывающейся двери. Мальчик поднял голову и увидел его в дверях — высокого, с жёсткими плечами, в тёмной куртке, пахнущей улицей и холодом. Отец только что вернулся с задания. Ривен знал это по запаху — дым, металл, сырая земля, — и по тому, как он стоял в дверях, не снимая куртки, не закрывая дверь, словно всё ещё был там, где его учили убивать. Свет из коридора падал на его лицо, делая его резким, почти каменным. Ривен улыбнулся. Широко, по-детски, всем лицом. Он подбежал к нему, босые ноги гулко стучали по деревянному полу, как маленькие барабаны. Он протянул самолётик вверх, обеими руками, как самое дорогое, что у него было. — Папа, смотри! Я сделал его сам! — голос звенел от гордости, и он сам слышал, как он звенит, как колокольчик, который вот-вот разобьётся. Отец взял самолётик в руки. Его пальцы — большие, с тёмными ногтями и мозолями от тренировок — повертели его, покрутили, посмотрели на кривые крылья. Лицо не изменилось. Ни тени улыбки. Ни тепла. Ни одобрения. Только то же каменное выражение, которое было у него всегда, когда он смотрел на сына. — Ты тратишь время на ерунду, — сказал он, и голос его был холодным, как воздух за окном в начале зимы. — Но я… — начал Ривен, и улыбка начала сползать с его лица, как краска, которую смывает дождь. — Я хотел… Он хотел сказать: «Я хотел, чтобы ты гордился мной». Но не успел. Отец сломал самолётик. Одним движением — резким, сильным, как удар. Треск дерева раздался по комнате, как выстрел, и эхо этого звука отскочило от стен, заставив Ривена вздрогнуть. Крылья отломились, и обломки разлетелись в разные стороны, ударившись о пол, о стену, о ножку кровати. Фюзеляж развалился на две части, и одна из них упала к ногам отца, а другая — к ногам Ривена. — Нет! — выкрикнул он, и голос сорвался на высокую, отчаянную ноту. Слёзы хлынули из глаз — горячие, быстрые, как вода из прорванной плотины. — Зачем? Я же… я же старался! Он смотрел на обломки, на фюзеляж, который ещё минуту назад был самолётиком, а теперь был просто мусором. Внутри что-то сжалось, как кулак, и он почувствовал, как боль разливается от груди к горлу. Отец не ответил. Он подошёл к окну — шаги тяжёлые, как удары по земле, — и открыл его. Холодный воздух ворвался в комнату, и Ривен почувствовал, как он касается его лица, заставляя съёжиться. Отец взял обломки — сначала крылья, потом фюзеляж, потом хвост, — и выбросил их вниз. Ривен слышал, как они упали на землю с глухим, мокрым звуком. Мальчик подбежал к окну. Внизу, на мокрой траве, лежали обломки его самолётика — серые, кривые, разбитые. Крыло лежало отдельно, фюзеляж — чуть дальше, а хвост застрял в кусте, как будто пытался спрятаться. Он смотрел на них, и слёзы текли по его щекам, капая на подоконник, оставляя тёмные, влажные пятна на старом дереве. Ривен всхлипнул. Громко, отчаянно, так, как плачут только дети, когда теряют что-то важное. Слёзы душили его, и он не мог их остановить. — Прекрати, — сказал отец, поворачиваясь к нему. Голос стал жёстче, как сталь, закалённая в огне. — Прекрати, я сказал. Он не мог остановиться. Плач вырывался из него, как дыхание. Он вытирал слёзы рукавом, но они текли снова и снова. Отец шагнул к нему. Ривен замер, когда тень отца упала на него, делая маленьким, крошечным, почти невидимым. Он не ударил сильно. Просто шлепнул по затылку — резко, жёстко, так, чтобы тот замолчал. Не больно. Унизительно. Ривен замолчал, чувствуя, как его трясёт от сдерживаемых рыданий. Он смотрел в пол. На деревянные доски, на трещины между ними, на грязь, налипшую на его босые ноги. — Ты уже слишком большой для слёз, — сказал отец, наклоняясь к нему. — Слёзы — это слабость. Ты думаешь, что воины плачут? Что настоящие специалисты, те, кто возвращается с заданий, когда другие не возвращаются, позволяют себе ныть? Ривен покачал головой, сглатывая слёзы. Они душили его, но он пытался сдержать их. — Нет, — прошептал он. — Тогда соберись, — сказал отец, беря его за плечо и разворачивая к двери. Пальцы впились в кожу, оставляя следы. — Идём. Он потащил его вниз — по лестнице, мимо кухни, где горел тусклый свет и пахло забытым ужином, мимо гостиной, где на стене висел портрет деда, которого Ривен никогда не видел. Он хотел остановиться, хотел крикнуть: «Мама!», но мамы не было. Она всегда уходила на работу, когда отец возвращался. На заднем дворе было холодно и сыро. Трава — мокрой, примятой, с тёмными лужами, в которых отражалось серое небо. Солнце садилось за горизонт, прячась за деревьями, и мир становился чужим, враждебным. На земле лежал деревянный меч — тяжёлый, неудобный, слишком большой для детских рук. Отец поднял его и протянул Ривену. — Возьми, — сказал он, и в голосе не было ни злости, ни раздражения — только ледяное спокойствие. — Отрабатывай выпады. Делай, как я покажу. Пока не получится правильно. Ривен взял меч. Дерево было холодным, шершавым, с заусенцами, которые впивались в пальцы. Он поднял его, стараясь держать правильно, как учил отец, но руки дрожали — от холода, от усталости, от того, что внутри всё ещё дрожало после слёз. Он сделал выпад. Нога соскользнула на мокрой траве, и он чуть не упал. — Криво, — сказал отец, и его палка ударила по ноге — не сильно, но достаточно, чтобы стало больно. — Ещё. Повторил. Снова неудачно. Палка отца ударила по запястью, и боль разлилась по пальцам, заставляя их разжаться. — Ещё, — повторил отец, и голос его был ровным, как ледяная гладь. Ривен продолжал. Выпад — удар. Выпад — удар. Боль становилась всё сильнее, по ногам и рукам бегали огненные точки, но он сдерживался, не позволяя себе заплакать. Он слышал, что отец сказал о слезах, и знал: если заплачет — будет только хуже. Но в какой-то момент колени подкосились. Он упал на мокрую траву, выронил меч, и слёзы хлынули из глаз — громкие, отчаянные, детские. — Я не могу, — прошептал он, всхлипывая. — Я не могу… Отец посмотрел на него сверху вниз. В его глазах не было жалости. Только ледяная ярость. Он отшвырнул меч в сторону, и тот ударился о забор с громким, пугающим звуком, оставляя на дереве тёмную отметину. — Посмотри на себя, — сказал отец, и голос стал тихим и опасным, как шипение змеи. — Ты плачешь, как девочка. Ты ноешь, как маленький ребёнок. А тебе уже пять лет. Я в твоём возрасте уже знал, что такое боль. Я не плакал. Я терпел. Потому что знал: слабость — это смерть. Он наклонился, схватил Ривена за подбородок и заставил смотреть в глаза. Пальцы впивались в кожу, мешали дышать. — Я говорил твоей матери, что ничего из тебя не выйдет, — сказал он, и в голосе не было сомнений. — Что ты будешь второсортной шавкой, которая никогда не станет тем, кем должна. Что ты опозоришь нашу семью. Что ты будешь слабаком, которого никто не возьмёт на серьёзное задание. Она не слушала. Просила быть с тобой мягче. И посмотри, что из этого вышло. Он отпустил подбородок, и голова Ривена упала вниз. Он смотрел на мокрую траву, на свои дрожащие руки, на колени, которые не держали его. — Ты не достоин быть специалистом, — сказал отец, и голос его был ровным, как ледяная гладь озера зимой. — Ты никогда не станешь тем, кем должен быть. Ты будешь никем, Ривен. Если продолжишь быть таким — ты будешь никем. Он развернулся и пошёл к дому, не оборачиваясь. Его шаги были тяжёлыми, уверенными, без тени сомнения. Он ушёл, оставляя Ривена одного на мокрой траве. Мальчик сидел на коленях, сжимая кулаки, чувствуя, как слёзы смешиваются с дождём. Он смотрел на меч у забора, на обломки самолётика в грязи, на свои руки — маленькие, беспомощные. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Он просто сидел на мокрой траве, чувствуя, как холод проникает под кожу, как дождь падает на лицо, как ветер шевелит волосы. Внутри что-то сломалось в тот день. Что-то, что он не мог назвать, но что определило всю его жизнь. Он больше никогда не плакал. Мальчик лежал на траве, чувствуя, как капли дождя падают на его лицо, и смотрел в серое небо. Не знал, сколько прошло времени. Просто лежал и смотрел вверх. Он больше никогда не показывал слабости. Стал тем, кого сделал из него отец — холодным, замкнутым, недоверчивым, готовым к удару в любой момент. Но где-то глубоко внутри, там, куда никто не заглядывал, осталась та маленькая часть, которая хотела, чтобы его самолётик летал. Которая хотела, чтобы отец сказал: «Молодец, сын». Которая хотела, чтобы кто-то просто обнял его и сказал, что всё будет хорошо. Никто не обнял. Никто не сказал. И он научился обходиться без этого.

***

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, которые растянулись в бесконечность, как жвачка, прилипшая к подошве, — её невозможно отодрать, невозможно игнорировать, она просто есть, липкая, надоедливая, напоминающая о себе каждый раз, когда ты пытаешься сделать шаг. Муза перестала считать после седьмого дня. Сначала она ждала — смотрела на телефон, проверяла уведомления, держала его под подушкой, когда ложилась спать, чтобы не пропустить вибрацию. Но телефон молчал. Экран оставался тёмным, как ночное небо без звёзд, и она заставляла себя не писать первой, не звонить, не спрашивать: «Ты жив? Ты вернулся? Ты передумал?» Тишина была громче любых слов. Она проверяла сообщения каждое утро, как только просыпалась. Сначала это было автоматически — протянуть руку, взять телефон, открыть чат. Пусто. Снова пусто. Чат с ним оставался без изменений, как застывшая фотография, как страница книги, которую никто не переворачивает. Она закрывала глаза, делала глубокий вдох и заставляла себя встать, умыться, жить дальше. Но внутри, под рёбрами, что-то медленно, неумолимо сжималось, превращаясь в тугой, болезненный узел, который она не могла развязать. Это был не просто страх, что он передумал. Это было что-то более глубокое, более первобытное — страх потери. Тот самый, который жил в ней с детства, с того дня, когда мама не вернулась домой. С того дня, когда она поняла, что люди могут исчезать. Навсегда. Без предупреждения. Без прощания. Муза помнила, как сидела у больничной койки, сжимая в своих маленьких ладонях холодную, почти безжизненную руку матери. Помнила, как монитор пищал ровно, монотонно, отсчитывая последние удары сердца, как пахло лекарствами и смертью, как она молилась всем богам, в которых не верила, чтобы мама открыла глаза. Помнила, как мама открыла их — на мгновение, всего на мгновение, — и улыбнулась. Той самой улыбкой, которую Муза носила в себе все эти годы. Улыбкой, которая говорила: «Всё будет хорошо, дочка». А потом монитор зазвучал по-другому — длинно, непрерывно, и медсестра мягко, но настойчиво отстранила её от кровати. Она помнила, как стояла в коридоре, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Как будто канат, который держал её в этом мире, лопнул, и она повисла в пустоте, не зная, за что ухватиться. Теперь это чувство вернулось. Оно накрыло её с головой, как тёмная, холодная вода, и она задыхалась, пытаясь выплыть, но не могла найти опору. Каждое утро она просыпалась с одной и той же мыслью: «А вдруг он тоже не вернётся? А вдруг я больше никогда его не увижу? А вдруг смерть заберёт у меня ещё одного важного человека?» Девушка не могла дышать. Буквально. Иногда, посреди занятия или в столовой, она чувствовала, как воздух застревает в груди, как лёгкие отказываются работать, как мир вокруг начинает сужаться, темнеть, исчезать. Она сжимала край стола, пальцы в кулак, зубы, пытаясь удержать себя в реальности, но внутри неё разрасталась пустота — та самая, которую она так боялась. Она находила тысячу оправданий. Он занят. Они на задании. Связь прервана. У них нет сигнала. Он напишет, когда сможет. Но с каждым днём оправдания становились всё тоньше, как бумага, которую держишь в мокрых руках, — она размокает, рвётся, расползается на части, и ты остаёшься с пустыми ладонями. На восьмой день она чуть не написала ему сама. Пальцы дрожали над экраном, она уже начала печатать: «Ты в порядке?», но стёрла, чувствуя, как внутри поднимается липкий, тягучий страх: а вдруг он не ответит? А вдруг он ответит холодно, коротко, как отчуждённо? А вдруг он вообще больше не хочет с ней говорить? Фея не отправила сообщение. Просто смотрела на пустой экран, чувствуя, как телефон нагревается в её руке, как он становится тяжёлым, почти невыносимым. И внутри неё, где-то глубоко, закипало то самое чувство, которое она ненавидела больше всего — беспомощность. Муза не могла контролировать это. Не могла заставить его ответить. Не могла заставить себя не ждать. Единственное, что она могла, — это продолжать жить. Ходить на занятия, сидеть в столовой, разговаривать с подругами, делать вид, что ничего не произошло, что она не ждёт звонка каждую секунду, что её сердце не пропускает удар каждый раз, когда в коридоре появляется чей-то силуэт, похожий на его. Силуэт, который всегда оказывался чужим. Но хуже всего был шум. Тот самый шум, который она научилась подавлять, — чужие эмоции, чужие голоса, чужие страхи. Они всегда были фоном, привычным, почти невидимым, но сейчас они стали громче. Намного громче. Они просачивались через её защиту, как вода через трещины в плотине, и она не могла их остановить. Сначала Муза не понимала, что происходит. Просто чувствовала, как внутри неё нарастает напряжение, как воздух становится плотнее, как дыхание сбивается. Она думала, что это её собственный страх — он был достаточно сильным, чтобы объяснить всё. Но потом, когда она сидела в столовой и смотрела, как Блум водит ложкой по тарелке, она поняла. Она слышала Блум. Не слова — эмоции. Страх, который душил подругу, отчаяние, которое разъедало её изнутри, надежду, которая угасала с каждым днём. Всё это било по Музе с такой силой, что она почувствовала, как слёзы подступают к глазам — не её слёзы, а Блум, чужие, но такие же настоящие. Девушка надела наушники. Сначала это помогло — музыка заглушила чужой шум, создала тонкую прослойку между ней и миром. Но страх не уходил. Он жил в ней, под кожей, в груди, в каждой клетке, и она не могла от него спрятаться. Блум сидела напротив, и её руки дрожали, когда она ставила чашку на стол. Она пыталась улыбнуться, когда Стелла сказала что-то смешное, но улыбка не доходила до глаз. Она смотрела в окно, на дорогу, на ворота, и Муза слышала, как внутри неё бьётся одна мысль: «Где ты? Почему ты молчишь?» Муза не выдержала. Она сняла один наушник, оставив второй на месте, и протянула руку. Её пальцы накрыли ладонь Блум — мягко, но настойчиво, как делала мама, когда она была маленькой и боялась темноты. Блум вздрогнула, подняла на неё глаза. В них был вопрос — не сказанный, но понятный. Муза ничего не сказала. Просто сжала её руку крепче, передавая тепло, которое сама едва могла удержать. И в этот момент она почувствовала, как шум внутри неё начинает стихать. Не полностью — он всё ещё был там, под кожей, но стал тише, как волны, которые наконец начали отступать от берега. Она слышала страх Блум, но теперь он был не чужим — он был их общим. И в этом общем было что-то успокаивающее. Блум сжала её пальцы в ответ, и они сидели так, не говоря ни слова. Стелла что-то говорила, Аиша отвечала, но для них двоих мир сузился до этого маленького жеста, до тепла, которое передавалось через ладони, до тишины, в которой они обе могли дышать. Теплица встретила её привычным теплом и запахом влажной земли — тем особенным, густым ароматом, который всегда действовал на неё успокаивающе, как тёплое одеяло в холодную ночь. Вечерний свет пробивался сквозь запотевшие стёкла, окрашивая всё вокруг в мягкие золотисто-зелёные тона, и капли конденсата медленно стекали по стенам, оставляя за собой прозрачные дорожки. Сэм сидел на корточках у старого деревянного стеллажа, пересаживая маленький суккулент в новый горшок. Его пальцы двигались с той особенной, почти медитативной медлительностью, которая была у него всегда, когда он работал с растениями. Он аккуратно расправлял корни, присыпал их землёй, слегка утрамбовывал — и в каждом его движении чувствовалась та спокойная, глубокая любовь к тому, что он делал. Муза сидела на перевёрнутом деревянном ящике в углу, поджав под себя ноги и кутаясь в старый клетчатый плед, который Сэм накинул ей на плечи, когда она только вошла. Плед пах сухими травами, землёй и чем-то ещё — тем особенным, домашним теплом, которое она так ценила в этом месте. Она смотрела на его руки, на то, как они двигались, и чувствовала, как внутри неё постепенно отпускает напряжение, которое держало её в постоянном тонусе последние дни. — Ты сегодня другая, — сказал он, не отрываясь от работы. Его голос был ровным, спокойным, как всегда. — В каком смысле? — она повернула голову, чувствуя, как плед сползает с плеча, и машинально поправила его. — Пару дней назад ты была как натянутая струна, — он отложил инструменты в сторону и повернулся к ней всем корпусом. — Вся сжатая, готовая сорваться в любой момент. А сегодня… тише. Как будто смирилась с чем-то. Муза задумалась на секунду. Он был прав. Пару дней назад она всё ещё ждала — с отчаянием, с болью, с тем липким страхом, который не отпускал её ни на минуту. Сейчас же она просто устала ждать. Не перестала надеяться — нет, это было бы слишком просто. Она просто поняла, что не может больше жить в этом состоянии постоянного ожидания, которое высасывало из неё все силы. — Наверное, я просто устала бояться, — сказала она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Внутри всё сжимается, а потом… просто перестаёшь чувствовать. Как будто онемело. Сэм посмотрел на неё с той своей внимательной, понимающей улыбкой. В его глазах не было жалости — только мягкое, тёплое принятие. — Ты сильная, — сказал он просто. — Ты справляешься. Даже когда кажется, что не справляешься. — Это потому что я привыкла, — она усмехнулась, но в этой усмешке не было горечи. — Привыкла ждать. Он хотел что-то ответить — она видела, как он открыл рот, как он подбирал слова. Но в этот момент в кармане её куртки завибрировал телефон. Муза замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле — быстро, неровно, как у зверя, который почуял что-то важное. Она медленно, почти боясь, достала телефон и посмотрела на экран. Одно сообщение. От Ривена. «Я вернулся.» Она смотрела на эти два слова так долго, что они начали расплываться перед глазами. Два слова. Всего два слова. Но в них было всё — его голос, его запах, его руки, его поцелуи, его обещание, его тишина, которая длилась две недели и наконец закончилась. Пальцы дрожали. Она не могла заставить их напечатать ответ, потому что внутри неё всё смешалось — облегчение, злость, страх, надежда, и она не знала, что из этого сильнее. — Он вернулся, — сказала она, и голос её звучал хрипло, как будто она не говорила несколько дней. Сэм посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнула та самая мягкая, понимающая тень. Он не удивился. Не расстроился. Просто принял это — как принимал всё, что касалось её. — Иди, — сказал он, и в его голосе не было ни капли горечи. — Он ждёт тебя. Муза поднялась, чувствуя, как ноги дрожат, как сердце колотится где-то в горле, как мир вокруг неё сужается до одной точки — до него. Она посмотрела на Сэма, и внутри неё поднялась благодарность, смешанная с той тихой, спокойной нежностью, которую он дарил ей каждый раз, когда она приходила сюда. — Спасибо, — сказала она. — За всё. Снова. Он улыбнулся той своей тёплой, чуть виноватой улыбкой, которая была только у него. — Иди, — повторил он. — И не бойся. Ты сильнее, чем думаешь. Она выбежала из теплицы, даже не оглянувшись. Воздух ударил в лицо — прохладный, влажный, с запахом мокрой земли и увядающих листьев. Она бежала, не разбирая дороги, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как волосы хлещут по щекам, как телефон сжимается в её руке, нагреваясь от пальцев. Ноги сами знали путь — в его крыло, на второй этаж, к двери, за которой он был. Она добежала и остановилась, тяжело дыша. Сердце колотилось так громко, что она боялась — он услышит его через дверь. В коридоре было тихо, только где-то внизу хлопнула дверь, и этот звук показался ей оглушительным. Она подняла руку, чтобы постучать, но не успела. Дверь открылась раньше, чем её пальцы коснулись дерева. Он стоял на пороге. Живой. Настоящий. Бледный, с глубокими тенями под глазами, с запавшими скулами, которые делали его лицо резче, жёстче. На нём была чёрная футболка, и она видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки, висящие вдоль тела. Он выглядел так, будто не спал несколько суток и за это время успел выжечь внутри себя всё, что оставалось. — Ты здесь, — выдохнула она, и голос сорвался на шёпот. — Я здесь, — ответил он, и его голос был низким, хриплым, почти безжизненным. Секунду они смотрели друг на друга. Она — с мокрыми от слёз глазами, с растрёпанными волосами, с дрожащими губами. Он — ровный, холодный, как каменная стена. Она шагнула к нему, протягивая руки, чтобы обнять, почувствовать, что он настоящий, что он не исчез. Он отстранился. Резко, почти грубо, перехватив её запястья и оттолкнув её руки от себя. Она замерла, не понимая. — Ривен, что ты… — Зачем ты пришла? — спросил он, и его голос был ровным, без интонации. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах не было ни тепла, ни облегчения. Только пустота. Та самая пустота, которую он выстроил за годы тренировок и боли. — Что? — она моргнула, чувствуя, как внутри что-то холодное начинает разрастаться. — Ты написал мне. Сказал, что вернулся. Я пришла, потому что… — Потому что что? — он шагнул к ней, и она инстинктивно сделала шаг назад, в коридор. Он вышел за ней, и дверь за ним закрылась с глухим, окончательным звуком. — Ты думала, я буду ждать тебя с распростёртыми объятиями? Думала, я скучал? Муза смотрела на него, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он был другим. Не тем, кто целовал её в оранжерее. Не тем, кто притянул её к себе на пороге той же комнаты две недели назад. Перед ней стоял кто-то чужой — холодный, колючий, готовый к удару. — Ты скучал? — переспросила она, и её голос дрогнул. — Нет, — ответил он, и это слово ударило больнее, чем любая пощёчина. — Я был занят. Там было на что посмотреть, кроме тебя. Она почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но заставила себя не плакать. Не перед ним. Не сейчас. — Зачем ты тогда написал? — спросила она, и голос её стал твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Зачем ты позвал меня? Он усмехнулся — коротко, беззвучно, но в этой усмешке не было ни тепла, ни иронии. Только холод. — Мне было скучно, — сказал он, и каждое слово падало как камень. — А ты всегда рядом. Всегда готова прибежать, когда я позову. Это удобно. Она стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Это была не та игра, к которой она привыкла. Это была жестокая, намеренная попытка оттолкнуть её. И она не понимала, что сделала, чтобы заслужить это. — Что случилось с тобой? — спросила она, и голос её дрожал. — Там, куда вы ездили? Что ты видел? — Ничего, — он шагнул к ней, и теперь между ними не осталось расстояния. Она чувствовала его дыхание — горячее, с горчинкой кофе, — но в этом дыхании не было близости. Только угроза. — Ты слишком много думаешь, Муза. Я просто устал притворяться. Ты думала, что я что-то чувствую к тебе? Ты ошибаешься. Она смотрела на него, чувствуя, как внутри неё что-то ломается. Но где-то там, глубоко, под слоями боли и обиды, шевелилась другая мысль: он врёт. Она знала это. Она чувствовала — не его эмоции, они были закрыты, но его тело говорило о другом. Как дрожали его пальцы, когда он сжимал кулаки. Как он избегал смотреть ей в глаза, упираясь взглядом в стену за её спиной. — Я знаю, что ты врёшь, — сказала она тихо, и он замер. — Ты хочешь, чтобы я ушла. Чтобы я обиделась. Чтобы я не возвращалась. Это было бы проще для тебя. Он молчал. Его челюсть сжалась так сильно, что на скулах заходили желваки. — Тебе проще оттолкнуть меня, чем признаться, что ты боялся, — сказала она. — Что ты боялся не вернуться. Что ты боялся, что я перестану ждать. Что когда ты вернёшься — я не встречу тебя… не захочу видеть тебя. Ривен резко дёрнулся к ней, схватил за плечи и прижал к стене коридора. Не грубо, но так сильно, что она почувствовала, как каменная стена впивается в спину через одежду. — Замолчи, — сказал он, и голос его был низким, почти рычащим. — Ты ничего не знаешь. Ты не была там. Ты не видела того, что мы нашли. Ты не знаешь, что я чувствую, потому что я сам не знаю! Я не умею этого. Я никогда не умел. Она смотрела на него — в его глаза, которые горели отчаянием, в его лицо, которое было искажено болью, которую он не мог выразить словами. И она вдруг поняла. Ривен не хотел делать ей больно. Он просто не знал, как быть рядом, не разрушая всё вокруг себя. Он привык к одиночеству. К пустоте. К тому, чтобы не чувствовать. А она появилась, и эта пустота начала заполняться чем-то, чего он боялся. Девушка протянула руку и коснулась его щеки. Ривен вздрогнул, но не отстранился. — Ты можешь не знать, — сказала она тихо, и её пальцы скользнули по его скуле. — Ты можешь не уметь. Но я здесь. Я не уйду. Даже если ты будешь кричать на меня. Он смотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло. Стена, которую он так тщательно строил, дала первую трещину. Он хотел сказать что-то резкое. Муза видела это. Он готовил новые слова, чтобы оттолкнуть её, чтобы она ушла и оставила его одного. Фея не дала ему этого сделать. Она потянулась к нему и поцеловала его. Не нежно. Не требовательно. Просто — чтобы он замолчал. Чтобы он понял, что её не так легко прогнать. Он замер, не отвечая, но и не отстраняясь. Его руки всё ещё сжимали её плечи, но давление ослабло. Он стоял неподвижно, как будто не знал, что делать с этим теплом. Муза отстранилась первой, чувствуя, как её губы горят. — Ты не можешь оттолкнуть меня, — сказала она. — Потому что я не уйду. Ривен смотрел на неё, и в его глазах была та самая уязвимость, которую он так тщательно прятал. Он открыл рот, чтобы ответить, но ничего не сказал. Вместо этого он развернулся, открыл дверь и, схватив её за запястье, буквально втащил в комнату. Дверь захлопнулась за ними с глухим, окончательным звуком. Внутри было темно. Только тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на полу бледные полосы. Он не включил свет. Он толкнул её к стене — той же, что и в коридоре, — и его руки сжались на её бёдрах, притягивая ближе. Его поцелуй был грубым. Не тем, медленным и нежным, который был в оранжерее. Это был поцелуй отчаяния. Ривен целовал её так, будто пытался забыться. Будто она была единственным способом заглушить то, что он видел, то, что он чувствовал, то, чего боялся. Муза не сопротивлялась. Она позволила ему целовать себя, позволила его рукам скользить по её телу, позволила ему толкнуть её к кровати. Она чувствовала, как он дрожит — не от холода, не от желания, а от того, что внутри него всё разрывалось, и он не знал, как это остановить. Ривен не думал о ней. Он думал о том, что она была здесь. Что она не ушла. Что она не исчезла, как все остальные. Он не знал, как сказать ей, что он боялся. Что он не мог дышать. Что каждый раз, когда он закрывал глаза, она была там — перед ним, и он боялся, что не успеет вернуться. Он навис над ней, и его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Его руки уже начали скользить по её бёдрам, и она чувствовала, как он теряет контроль — или пытается его удержать, но не может. Девушка упёрлась ладонями в его грудь. — Ривен, подожди. Парень замер мгновенно. Его руки застыли, и он отстранился — резко, почти испуганно. Он смотрел на неё, и в его глазах был тот самый страх, который он так тщательно прятал. Он отступил от неё, как от огня, и его руки, которые только что сжимали её бёдра, теперь висели вдоль тела. — Ты права, — сказал он, и голос его был глухим, почти безжизненным. — Я не умею по-другому. Я не умею чувствовать. Я не умею быть рядом без этого. Он отвернулся, и она увидела, как он сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Просто уходи, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Пока я не сделал тебе больно. Муза смотрела на его спину, на то, как он дрожит, как он сжимает кулаки, как он борется с собой. — Ты не сделаешь мне больно, — сказала она. — Я уже делаю, — он повернулся к ней, и его лицо было искажено болью, которую он не мог скрыть. — Ты не понимаешь. Я не могу быть другим. Я не умею. Я хочу быть нормальным, но я не знаю как. Она смотрела на него. Видела сломанного человека, который пытался оттолкнуть её, потому что боялся, что она увидит его настоящего. Муза медленно поднялась с кровати и подошла к нему. Он стоял неподвижно, глядя на неё, и в его глазах была такая отчаянная надежда, что у неё сжалось сердце. — Ты не должен быть другим, — сказала она. — Ты должен просто быть. Я не жду от тебя того, чего ты не можешь дать. Я хочу быть рядом с тобой, даже если ты не умеешь чувствовать. Она взяла его лицо в свои ладони. — Ты не умеешь чувствовать? — она улыбнулась — мягко, с теплом. — Хорошо. Тогда я буду чувствовать за нас обоих. Девушка притянула его к себе и обняла. Нежно. Мягко. Без требований. Он не ответил — просто замер, как будто не знал, что делать. Но его руки медленно поднялись и обвили её спину. Муза чувствовала, как его плечи дрожат. Как он сжимает её так, будто боится, что она исчезнет. — Я здесь, — тихо сказала она. — Я не уйду. Ривен ничего не ответил. Просто прижал её к себе крепче, уткнулся лицом в её волосы. Они стояли так долго. В темноте. В тишине. Только их дыхание, только тепло, которое постепенно заполняло комнату. Муза чувствовала, как его тело медленно расслабляется — не сразу, не полностью, но достаточно, чтобы она поняла: он перестал бороться. Он больше не пытался оттолкнуть её. Он просто позволил себе быть. — Сядь, — сказала она тихо, и он послушался. Опустился на край кровати, и она почувствовала, как он устал. По-настоящему устал. Не физически — нет, он был сильным. Он был выносливым, привыкшим к нагрузкам, к боли, к бессонным ночам. Но была другая усталость — та, которая живёт под кожей, в костях, в том месте, где прячутся страхи, которые он никогда не показывал. Она подошла ближе, встала между его ног, и её пальцы скользнули по его лицу — по впалым щекам, по твёрдой линии челюсти, по вискам, где билась голубая жилка. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде не было привычной колючей защиты — только тихая, почти детская уязвимость. — Ты дрожишь, — сказала она. — Это не имеет значения, — ответил он, и его голос был хриплым. — Имеет, — она провела рукой по его волосам — жёстким, чуть влажным у корней. — Дрожь — это не слабость, Ривен. Это просто… признак того, что ты живой. Специалист хотел ответить — она видела, как его губы приоткрылись, как он подбирал слова. Но ничего не сказал. Просто опустил голову, уткнулся лбом в её грудь, и его плечи снова дрогнули. Муза не спросила, что он видел там, в городе. Не спросила, почему он злится. Не спросила, почему он пытался оттолкнуть её. Она просто стояла, гладя его по голове, чувствуя, как он постепенно успокаивается. — Ложись, — сказала она мягко. — Ты должен отдохнуть. Он поднял на неё глаза, и в них была та самая смесь сопротивления и надежды, которая появлялась, когда он не знал, как принять заботу, но отчаянно хотел её. — Я не хочу спать, — сказал он, но его голос уже был тяжёлым, с той сонной хрипотцой, которая появляется, когда организм берёт своё, несмотря на все попытки сопротивляться. — Я знаю. Муза подвинулась, отодвигая его к стене, чтобы освободить место, и опустилась на кровать рядом. Он следил за каждым её движением, как будто проверял, не исчезнет ли она, не передумает ли. Она легла на спину и, протянув руку, мягко потянула его к себе, укладывая его голову на свои колени. Ривен не сопротивлялся. Это было странно — видеть его таким послушным, таким уязвимым. Обычно он сражался за каждую секунду контроля, за каждое проявление слабости, но сейчас он просто позволил ей вести. Может быть, потому что слишком устал. Может быть, потому что знал, что она не причинит ему боли. Его голова опустилась на её колени, и она почувствовала, как он выдохнул — глубоко, протяжно, как будто держал этот выдох внутри себя все две недели. Он закрыл глаза, и в тусклом свете уличных фонарей его лицо казалось почти спокойным. Почти. Она провела пальцами по его волосам — медленно, мягко, чувствуя, как он реагирует на каждое прикосновение. Сначала напрягается, потом постепенно расслабляется, снова и снова. — Ты не обязан говорить мне, что случилось, — сказала она тихо, и её голос был ровным, как тёплый чай. — Но когда будешь готов — я здесь. Он ничего не ответил. Только вздохнул глубже. Муза гладила его по голове, чувствуя, как его дыхание становится ровнее, глубже, как его тело постепенно расслабляется, как напряжение уходит из плеч, из пальцев, из всего его тела. Девушка не знала, сколько времени прошло, но в какой-то момент она поняла, что его дыхание стало медленным, тягучим, как у человека, который наконец-то позволил себе провалиться в сон. Его лицо было спокойным — не тем холодным спокойствием, которое он носил как маску, а настоящим, почти беззащитным. Он выглядел младше, почти мальчишеским, и это было так непохоже на того Ривена, которого она знала. Того, кто всегда был готов к удару, кто всегда держал спину прямой и руки сжатыми в кулаки. Здесь, на её коленях, он был просто человеком. Уставшим. Испуганным. Таким, который не хотел быть один. Она продолжала гладить его по голове, чувствуя, как его волосы скользят между её пальцами, как его дыхание согревает её кожу. В комнате было тихо, только ветер за окном шевелил листья, да где-то далеко ухнула сова. Муза не думала о том, что будет завтра. Не думала о том, что скажут подруги, когда увидят её глаза. Не думала о том, сколько ещё продлится эта ночь. Она просто сидела, чувствуя тепло его головы на своих коленях, и слушала, как он дышит — ровно, спокойно, впервые за долгое время. Когда она наконец решила, что он уже спит, и медленно, очень медленно начала убирать руку, чтобы не разбудить его, он чуть заметно сжал пальцы на её колене. Не сильно, почти невесомо, но достаточно, чтобы она поняла: он не хочет, чтобы она уходила. — Я здесь, — прошептала она. — Я никуда не уйду. Его пальцы разжались. Дыхание стало ещё ровнее. Фея не убрала руку. Она продолжала гладить его по волосам, смотреть, как тени от веток танцуют на его лице, чувствовать его дыхание, его тепло, его присутствие. В комнате было тихо. Только она, он и эта странная, хрупкая близость, которая не требовала слов. Она не знала, что будет завтра. Не знала, сможет ли он снова посмотреть на неё без этой стены в глазах. Не знала, сможет ли она выдержать его холод, когда он проснётся. Но сейчас это не имело значения. Сейчас он был здесь. Он был жив. И он позволил ей быть рядом. А завтра — завтра она разберётся.