Когда всё идёт не по плану

      Ночь после лапшичной тянется вязко и странно.       Кюхён возвращается домой поздно, разувается в коридоре и почти сразу понимает, что квартира слишком тихая. Не пустая — именно тихая, так, будто она сама уже знает, что он сейчас будет ходить из угла в угол и злиться на вещи, которые не заслужили такого внимания.       Он проходит на кухню, достаёт кружку, потом передумывает, ставит ее обратно, открывает холодильник, закрывает его и в итоге просто опирается ладонями о столешницу.       Телефон лежит рядом.       Экран чёрный.       Он не ждёт сообщений от неё.       И это, честно говоря, раздражает почти сильнее всего.       Проблема даже не в том, что она молчит. Скорее в том, что молчание почему-то начинает занимать слишком много места. Не как тоска, не как романтическая чушь из дешёвой мелодрамы — просто как пауза, которую кто-то забыл закрыть.       И это чувство неприятно царапает изнутри. Не больно. Не драматично. Просто не даёт успокоиться.       А ещё в голове слишком отчётливо сидит чужая фраза.       “Могу не идти, если тебе будет некомфортно.”       Кюхён морщится, выпрямляется и проводит рукой по лицу.       Вот этого ему как раз и не нужно.       От одной этой мысли у него внутри всё скручивается так, будто Хичоль уже начал отступать, хотя ещё даже ничего не произошло.       И это совершенно бесит.       А вместе с раздражением приходит тревога. Совершенно необъяснимая и потому ещё более неприятная. Как будто он увидел что-то важное краем глаза и теперь не может рассмотреть нормально.       Он отталкивается от столешницы и идёт в гостиную.       Потом обратно на кухню.       Останавливается возле холодильника, сам не понимая зачем.       Снова открывает дверцу.       Несколько секунд смотрит внутрь.       Закрывает.       В квартире достаточно места, чтобы жить в ней годами.       И почему-то совершенно недостаточно места, чтобы спокойно пережить один вечер.       Чем дольше он остаётся один, тем сильнее ощущает какую-то дурацкую внутреннюю взвинченность. Словно организм до сих пор не понял, что вечер закончился и можно перестать находиться в состоянии повышенной готовности.       Он берёт телефон, открывает переписку с Хичолем, пару секунд смотрит на пустое поле для сообщения и начинает печатать.       Потом стирает.       Снова печатает.       Стирает.       Он смотрит на экран ещё несколько секунд.       Потом всё-таки набирает:

«Доехал?»

      И почти сразу злится на себя.       Потому что они разъехались по домам минут тридцать назад.       Потому что Хичолю сорок с лишним лет, а не двенадцать.       Потому что это абсолютно идиотский вопрос.       Сообщение всё равно улетает.       Кюхён бросает телефон на стол.       Через две секунды хватает его снова. Ответ приходит почти сразу. «Нет. Меня похитили по дороге три женщины и цирковой медведь.»       Кюхён закатывает глаза.       Конечно.       Разумеется.       Было бы странно, если бы ответ оказался нормальным.       И всё же вместе с раздражением приходит облегчение. Маленькое, почти незаметное. Настолько маленькое, что Кюхён предпочёл бы его вообще не замечать.

«Отпусти медведя.»

      Он отправляет сообщение и машинально начинает мерить шагами комнату. От дивана до телевизора. От телевизора до окна. Потом обратно. «Не могу.»

«Почему?»

«Он единственный в этой компании, кто меня понимает.»       Кюхён невольно улыбается. Совсем чуть-чуть, только одним уголком губ.       И это почему-то раздражает отдельно.       Потому что вечер был странным. Потому что разговор в лапшичной был ещё страннее. И потому что Хичоль смотрел ему в глаза и говорил вещи, которые вообще не имели отношения к реальной проблеме.       Но улыбка всё равно не исчезает сразу. Наоборот. Несколько секунд держится совершенно самостоятельно. Против его воли. Как будто организм решил участвовать в происходящем отдельно от мозга.       Телефон снова вибрирует. «Он сказал, что ты выглядишь грустным.»       Кюхён невольно задерживает дыхание.       Глупость.       Обычная шутка.       Но почему-то именно сейчас он слишком отчётливо вспоминает взгляд Хичоля в дверях. Тот короткий момент, когда тот перестал смеяться и просто смотрел на него. Будто действительно пытался что-то понять.       И вместе с этим воспоминанием неожиданно приходит тёплое чувство. Настолько короткое, что его почти не удаётся поймать. Потому что беспокойство Хичоля было настоящим. Полностью ошибочным — но настоящим.       Потом быстро печатает:

«Медведь тебя обманул.»

      Ответ появляется почти сразу. «Ну конечно.»       И следом: «Нет, серьёзно. Кюхённи, ты в порядке?»       Вот теперь становится сложнее. Потому что вопрос внезапно оказывается слишком нормальным. Без шуток. Без подколок. Без привычного хичолевского цирка.       Кюхён несколько секунд смотрит на экран. Потом пишет:

«Да.»

      Сообщение отправляется. И сразу же вызывает раздражение. Потому что это очевидная ложь. Не потому, что ему плохо. Просто он сам уже не понимает, что именно с ним происходит.       Хичоль молчит почти минуту. А потом приходит ответ. «Врёшь ты так себе.»       Кюхён тихо выдыхает через нос.       И почему-то снова улыбается. Уже совсем незаметно. Внутри становится одновременно приятно и неловко. Потому что Хичоль заметил. Потому что Хичоль всегда замечает. И потому что Кюхён совершенно не представляет, что с этим делать.       Через несколько секунд экран снова загорается. «И прежде чем ты начнёшь накручивать себя...»       Кюхён хмурится.

«Я не накручиваю себя.»

      Он садится на подлокотник дивана. Через секунду понимает, что сидеть неудобно, и снова встаёт. «Конечно.»

«Хён.»

«Кюхённи, она не обязана писать тебе сразу после секса.»       Кюхён замирает. Потом медленно печатает:

«Я вообще ничего такого не говорил.»

      И чувствует смесь раздражения и бессильного веселья. Потому что спорить с Хичолем примерно так же полезно, как спорить со стихийным бедствием. «Тебе и не нужно.»

«Ты сам себе сейчас придумал сюжет.»

«Я старше тебя.»

«Это не аргумент.»

«Это буквально мой главный аргумент.»       Кюхён закатывает глаза. Настолько сильно, что начинает болеть переносица.       Сообщения продолжают появляться. «Нормальные люди после таких вечеров иногда просто спят.»

«Спасибо за ценную информацию.»

«Обращайся.»       Потом ещё одно сообщение. «И нет, если она не написала через три часа, это не значит, что она сбежала в монастырь принимать монашеский обет.»       Кюхён невольно фыркает. И на этот раз уже откровенно смеётся. Потому что фраза настолько идиотская, что сопротивляться ей бессмысленно.

«Ты невозможен.»

«Я опытен.»

«Это ещё хуже.»

«Справедливо.»       Несколько секунд ничего не происходит. Потом приходит новое сообщение. «Серьёзно, Кюхённи. Не придумывай себе лишнего.»       Кюхён смотрит на экран чуть дольше, чем нужно.       Потому что проблема как раз в том, что он ничего не придумывает.       И от этого внезапно становится грустно. Не сильно. Совсем немного. Просто потому, что Хичоль сейчас искренне пытается помочь, а объяснить ему настоящую причину невозможно.

«Ложись спать.»

«Сначала убедись, что меня отпустил медведь.»

«Надеюсь, не отпустит.»

«Жестокий ребёнок.»       Кюхён качает головой. «Ты же в курсе, что написал мне буквально через двадцать минут после расставания?»       Кюхён несколько секунд смотрит на сообщение. Потом печатает:

«Через тридцать. И мы не расставались.»

      И почти сразу хочет выбросить телефон в окно. Потому что это звучит странно.       Очень странно.       Настолько, что он даже зажмуривается на секунду от смущения.       К счастью, Хичоль отвечает не сразу. Будто тоже перечитывает сообщение.       Потом приходит: «Вот дерьмо.»       Следом ещё одно: «Тебе правда плохо.»       Кюхён морщится. И одновременно чувствует совершенно неуместное веселье. Потому что Хичоль опять делает абсолютно неверный вывод с такой уверенностью, будто защищал по нему диссертацию.

«Я просто спросил, доехал ли ты.»

«Конечно.»

«Это нормальный вопрос.»

«Особенно посреди ночи.»

«Иди спать.»

      Пауза длится несколько секунд. Потом Хичоль отвечает неожиданно спокойно: «Я дома.»       И следом: «Живой.»       Ещё одно сообщение появляется почти сразу. «И ты тоже иди спать.»       Кюхён смотрит на экран чуть дольше, чем нужно. И неожиданно чувствует спокойствие. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы впервые за весь вечер перестать слоняться по квартире без цели.       Печатает.       Стирает.       Снова печатает.

«Спокойной ночи.»

      Ответ приходит через пять секунд. «Господи, ты реально пережил эмоциональную травму.»       Кюхён даже не отвечает. Просто бросает телефон на стол и уходит в душ.       Потому что отвечать на такое сейчас совершенно невозможно.       Горячий душ помогает примерно так же, как советы Хичоля.       То есть почти никак.       Он стоит под водой дольше, чем собирался.       Потом ещё дольше.       Потом понимает, что уже несколько минут думает об одном и том же разговоре по кругу.       И это раздражает ещё сильнее.       И одновременно совсем не раздражает. Потому что, если быть честным хотя бы с самим собой, разговор был лучшей частью этого странного вечера.       Когда он наконец возвращается в гостиную, его волосы всё ещё мокрые. Телефон лежит на столе. Экран тёмный.       Никаких новых сообщений.       Никаких пропущенных звонков.       Ничего.       Кюхён забирает его с собой и уходит в спальню, ложится на кровать.       Открывает переписку.       Перечитывает последние сообщения.       Закрывает.       Откладывает телефон.       Потом снова берёт.       Потому что, оказывается, за последние полчаса квартира стала тише, чем раньше. На самом деле, конечно, ничего не изменилось. Просто тишина почему-то стала ощущаться особенно остро.       Он смотрит на последнее сообщение Хичоля.       На разговор про дурацкого медведя.       На идиотские шутки.       На совершенно неправильные выводы Хичоля про девушку.       И ловит себя на том, что улыбается. По-настоящему. Как полный идиот. В пустой спальне. Посреди ночи. Просто глядя на переписку.       И неожиданно чувствует странную смесь нежности, раздражения и тоски. Настолько нелепое сочетание эмоций, что хочется немедленно забыть о его существовании.       И где-то в этот момент с абсолютной ясностью понимает одну очень неприятную вещь.       Прошло меньше получаса.       А он уже скучает по переписке.       Не по девушке. Не по вечеру. Не по сексу.       По переписке.       По Хичолю.       И от этого хочется разбить себе голову о ближайшую стену.