Ольве сжёг корабли

Тулкас подошел к делу с тем азартным размахом, которого от него и ждал покойный Ольве. Он не стал осаждать Ангбанд — он просто выбил парадные ворота и, ухватив Моргота за шиворот, как нашкодившего котенка, потащил его к темным провалам Нан-Дунгортеб. Саурон, пытавшийся обернуться летучей мышью, был пойман на лету и теперь болтался в другой руке Астальдо, зажатый в кулаке. — Куда ты меня тащишь, безумец?! — вопил Моргот, чьи пятки выбивали дробь по острым камням. — Будет тебе и приговор, и полный рацион! — гоготал Тулкас. — Ольве просил позаботиться о голодных, а я всегда был милосерден! Когда они достигли логова, Тулкас, не теряя времени, зашвырнул обоих злодеев прямо в центр липкой паутины. Унголиант, обезумевшая от векового голода, медленно выступила из пустоты. Тулкас стоял на краю обрыва, подбоченясь, и с любопытством наблюдал, как челюсти Твари смыкаются над теми, кто считал себя властелинами мира. Окрестности огласил предсмертный вопль Моргота, который вскоре захлебнулся в чавканье и хрусте. — Ну что, умничка? — ласково спросил Тулкас, глядя на копошащуюся во тьме громаду. — Хорошо пошло? Наелась, бедняжка? В ущелье воцарилась тишина. Но через мгновение Вала Астальдо понял: «Оп-с-с». Тварь не наелась. Напротив, отведав божественной плоти, Унголиант раздулась до невероятных размеров. Ее многочисленные глаза, вспыхнувшие багровым огнем, медленно повернулись к золотому воителю. Она не просто смотрела — она присматривалась, оценивая объем новой, еще более сияющей порции. Тулкас, чья храбрость была легендой, внезапно почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Когда Унголиант издала утробный рык и метнулась вверх по склону, Вала Астальдо, совершив немыслимый прыжок назад, бросился наутек так быстро, что его пятки сверкали ярче звезд. Спустя час он сидел на прибрежном камне, понурив голову и вычищая паутину из бороды. Феанаро, который уже понемногу ходил сам, хоть и двигался осторожно, медленно подошел к нему. — Ты чего такой кислый, силач? — спросил эльф, останавливаясь рядом. — Враг повержен, Ольве отомщен. — Я думал, что ничего в этом мире не боюсь... — тихо пробасил Тулкас. — А от этой... от этой твари... убегал! Как последний трус, Феанаро. Она на меня так посмотрела, будто я — десерт. Феанаро долго молчал, глядя на свои ноги, в которых всё еще ныла память о Хэлкараксэ. Затем он усмехнулся и похлопал валу по плечу. — Не грусти, Астальдо. Посмотри на меня. Я вон в великий поход шел, чеканя шаг и мня себя покорителем стихий. А потом взял — и яйца отморозил в первом же торосе. Висел там растопыренный, в рваных штанах, пока не вытащили, а потом лежал в шалаше под плащами, и меня всем отрядом отогревали теплым дыханием, чтобы хоть как-то жизнь в пах вернуть. Тулкас замер, а потом не выдержал и заржал на весь берег: — Прям сидели и пыхтели над твоим пахом?! Он расхохотался так, что вздрогнули скалы. Феанаро, глядя на него, не выдержал и засмеялся тоже. Отсмеявшись, Тулкас утер выступившие от смеха слезы, и глянул на Феанаро. В улыбке эльфийского короля, нашедшего в себе силы признать свой позор, светилась странная, спокойная мудрость. — Жизнь коварна, — добавил Феанаро, осторожно переступая с ноги на ногу. — Она любит щелкнуть по носу именно тогда, когда ты кажешься себе самым великим. Но согласись, зато не скучно. Тулкас усмехнулся. — Твоя правда, кузнец! Не скучно — это уж точно. Пойдем, я отсюда слышу, там Эльве прислал в дар десяток бочек доброго старого вина. Думаю, нам обоим пойдет на пользу что-то покрепче. * * * Феанаро таки получил свою великую битву. В самый темный час перед рассветом Великая Паучиха приползла за Сильмариллом, ведомая бесконечным голодом, который не смогли утолить даже души богов. От нее сам Тулкас бегал, спасая свою золотую бороду, но что остановит творца, чье творение хотят сожрать? Когда черная тень накрыла лагерь, погасив звезды, Феанаро не стал звать на помощь. Он шагнул вперед, прихрамывая, но крепко сжимая рукоять меча. Боль в израненном теле отступила, вытесненная яростью, которая была жарче недр Ородруина. Перед ним колыхалась живая гора тьмы, усеянная багровыми глазами, и в каждом из них отражалось желание поглотить его свет. Унголиант метнулась к нему, выбрасывая липкие жгуты пустоты, но Феанаро встретил её не сталью, а самим Сильмариллом. Он выхватил камень из ларца, и сияние ударило в морду твари, выжигая ей зрачки. Тварь взвыла, и этот звук был похож на скрежет ржавых мечей о камни, но творец не отступил. Он бил короткими, точными ударами, вонзая клинок в сочленения панциря там, где из-под хитина сочился яд. Каждый раз, когда Унголиант пыталась сомкнуть над ним свои челюсти, он ослеплял её вспышкой кристалла, заставляя тварь захлебываться собственной злобой. Это была битва не силы, а воли — огонь души Феанаро оказался настолько невыносим, что Унголиант впервые в своей жизни почувствовала, как её собственная пустота начинает гореть. Она бежала. Великая Ткачиха, сожравшая Моргота, позорно скрылась в расщелинах гор, подвывая от боли и страха перед этим маленьким, разъяренным эльфом. Феанаро стоял на песке, тяжело опираясь на меч, и свет Сильмарилла в его руке медленно угасал до ровного, спокойного мерцания. Его дыхание было тяжелым, а лицо покрывала серая пыль вперемешку с копотью от сожженной паутины, но в осанке снова читалась та невыносимая гордость, что когда-то подняла Тирион на бунт. Тулкас подошел к нему не сразу. Он долго топтался поодаль, разглядывая огромные обгоревшие ошметки паутины, которые медленно таяли под светом Сильмарилла. Наконец, Вала Астальдо кашлянул, заставив горы отозваться гулким эхом, и остановился в нескольких шагах от эльфа. — Слушай, кузнец... — Тулкас поскреб затылок, стараясь не смотреть на Сильмарилл, который все еще пульсировал яростным белым светом в руке Феанаро. — Ты это... знатно её. Я ведь видел, как она на тебя пошла. Она же Моргота целиком проглотила, не подавилась, а от тебя шарахнулась, как кошка от углей. Феанаро медленно повернул голову. На его губах заиграла та самая тонкая, ядовитая улыбка, которую Тулкас видел у него еще в Амане, но теперь в ней не было злобы — только чистое, дикое торжество. — Что, Астальдо? — прохрипел Феанаро. — Оказалось, что золотые мускулы пасуют там, где справляется обычное упрямство? Ты бегал от неё, потому что тебе было что терять — твой покой, твою силу, твой смех. А мне терять нечего. Она хотела сожрать мой свет. А свет — это всё, что у меня осталось. Тулкас хмыкнул, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Ну, бегал — это громко сказано... — пробасил Вала, пытаясь вернуть себе достоинство. — Я просто совершал тактический маневр. Но ты... ты её реально подпалил. Она теперь из своей норы до конца времен не вылезет. Феанаро вложил меч в ножны и, превозмогая остаточную боль в теле, выпрямился во весь рост. — Маневр, значит? — эльф негромко рассмеялся, и этот смех был сухим и резким. — Помни об этом маневре, Астальдо, когда в следующий раз решишь поучать меня мудрости. Валар сильны, когда мир светел. Но когда мир погружается во тьму, зажигать огонь приходится тем, кто умеет обжигать руки. Тулкас посмотрел на Феанаро, на его горящие глаза и заплеваный паутиной плащ, и широко улыбнулся, ударив кулаком о ладонь. — Твоя правда, кузнец! За твое упрямство я готов простить тебе даже твой длинный язык. Идем в лагерь. Майтимо места себе не находит, да и остальные заждались. Сегодня мы будем пить не за победу богов, а за огонь, который оказался слишком ярким и жгучим для Тьмы. * * * Пир в Лосгаре был шумным и ярким, каким может быть только праздник народа, вырвавшегося из пасти вечной тьмы. Серебристый свет солнца-Тинувиэль заливал столы, отражался в кубках и заставлял доспехи воинов сиять мягким, мирным блеском. Синдар, Нолдор и Ваниар сидели вперемешку, и громче всех звучали здравицы в честь Феанаро. Его называли Пламенем Эндорре, победителем Ужаса и тем, кто вернул миру надежду. Но сам Феанаро сидел молча, почти не касаясь вина. Он смотрел на Сильмарилл, лежащий перед ним, и в отсветах камня ему чудилось совсем другое зарево — пожар лебединых судов и горький дым Альквалонде. Когда гул голосов достиг предела, Феанаро медленно поднялся. За столами воцарилась тишина. Все ждали гордой речи, слов о триумфе или проклятий в адрес павших врагов. Но вождь Первого Дома поднял свой кубок и посмотрел на Нолофинвэ, а затем — на пустующее место, где должен был сидеть король Тэлери. — Вы чествуете мой меч и мое пламя, — заговорил Феанаро, и голос его, лишенный прежней яростной хрипоты, разнесся над берегом чисто и печально. — Но я хочу поднять этот тост за того, чья мудрость оказалась острее любой стали, и чье пламя стало лучшим уроком. За Ольве. Он сделал паузу, и в его глазах промелькнуло воспоминание о том холодном дне в гаванях, когда между ними стояла обнаженная сталь. — Я помню, как стоял перед ним на белом песке, ослепленный собственной нуждой. Я называл его скупым, я считал его привязанность к кораблям слабостью, — Феанаро горько усмехнулся, глядя в свой кубок. — Он спросил меня тогда, чем я буду отличаться от Врага, если заберу чужой труд силой. Я ответил ему, что разница — в цели. Но только теперь, пройдя через лед и увидев, как он отдал свой свет ради возрождения мира, я понял, что он имел в виду. Феанаро обвел взглядом пирующих, и в его взоре было странное, новое смирение. — Ольве переиграл не только Моргота. Он переиграл мою гордыню. Он показал мне, что свет, который мы так яростно защищаем, по-настоящему начинает сиять лишь тогда, когда мы готовы его отпустить. Он сжег свои корабли, чтобы спасти нашу честь, и он погиб, чтобы мы научились уважать друг друга. Он высоко поднял кубок, и небесный свет Лютиэн вспыхнул в вине, как расплавленное серебро. — За хитреца в просоленных сапогах! За того, кто научил нас, что творец велик не тем, чем владеет, а тем, что он готов принести в жертву ради жизни. Пусть его паруса всегда будут белыми в чертогах Намо. Феанаро выпил до дна, и всё воинство, как один человек, поднялось вслед за ним. В эту ночь над Белериандом летело имя короля Тэлери, и даже тени гор казались менее мрачными, ведь огонь, зажженный в сердцах, теперь был общим.