Ольве сжёг корабли

В глубоких чертогах Ангбанда, где стены сочились ядовитой влагой, разразилась буря, перед которой меркли зимние шторма. Моргот метался перед троном, и каждый его шаг отзывался грохотом рушащихся скал. Он вскинул руку, указывая на далекое сияние, пробивающееся даже сквозь черный дым подземных печей. — Ну и где их ссора?! — взревел Темный Властелин, и эхо его голоса дробилось о камни. — Ты обещал мне пожар раздора, который выжжет их изнутри! Ты обещал, что они перегрызут друг другу глотки за эти блестяшки! А я вижу небо, полное их торжества! Они поют, Саурон! Они делят хлеб и поют под моей же короной! Саурон стоял, опустив голову, но его плечи мелко дрожали не от страха, а от захлестнувшей его холодной ярости. Его глаза пульсировали багровым огнем, отражая крах его самого изящного замысла. — Проклятый хитрец в просоленных сапогах! — выплюнул Саурон, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике его господина. — Ольве разрушил всё. Он превратил золото в пепел, а жадность — в жертву. Я не стану больше плести интриги... Одной отравленной стрелы будет достаточно! Слово можно опровергнуть, но смерть... смерть невозможно заговорить песнями. * * * Это случилось на закате третьего дня, когда коалиция начала движение вглубь материка. Ольве шел чуть поодаль от основных рядов, обсуждая с Тинголом пути к верховьям Сириона. Он смеялся, подшучивая над тем, как непривычно телери Амана наступать на твердую землю, а не на палубу корабля. Его жемчужная корона мягко поблескивала в сумерках, становясь идеальной мишенью. Свист был почти неслышным — его перекрыл шелест листвы и рокот близкой воды. Ольве внезапно осекся на полуслове, его рука непроизвольно потянулась к горлу, но пальцы наткнулись на черное оперение, торчащее из-под ключицы. — Ольве! — крик Тингола разорвал тишину, но было уже поздно. Король Тэлери осел на траву, и его лицо мгновенно стало бледным, как морская пена. Яд Моргота, густой и черный, действовал стремительно, обрывая нити жизни великого корабела. Он посмотрел на брата, на сияющее в небе солнце-Лютиэн, и на его губах в последний раз промелькнула та самая ехидная, торжествующая улыбка. — Ну... — прошептал он, и его взгляд начал тускнеть. — По крайней мере... я заставил его... потратить на меня... целую стрелу. Это... тоже признание. Он закрыл глаза, и море в этот миг отозвалось стоном, докатившимся до самых берегов Валинора. Хитрец, переигравший богов и демонов, ушел в чертоги Мандоса, оставив союзников в тишине, которая теперь пахла не только светом, но и неизбежной, суровой войной. Смерть Ольве стала тем ударом, которого не ожидал никто. * * * Весть о гибели Ольве достигла шатра Феанаро в тот час, когда сумерки начали густеть, окрашивая берег в цвета застывшей крови. Майтимо вошел стремительно, и по его лицу, обычно непроницаемому, Нолофинвэ сразу понял: случилось непоправимое. — Ольве пал, — произнес Майтимо, и голос его надломился. — Орочья засада в перелеске. Отравленная стрела. Нолофинвэ медленно поднялся со своего места. Ларец с Сильмариллом, который он только что обсуждал с братом, выпал из его рук на ковер. Принц замер, глядя в пустоту, и в его глазах отразилась не просто скорбь, а внезапное, леденящее осознание того, что щит, прикрывавший их души от безумия, только что разлетелся вдребезги. — Хитрец... — прошептал Нолофинвэ, и губы его задрожали. — Он ведь только что смеялся. Он говорил, что Моргот не рискнет... что мы теперь под защитой Света. Феанаро, до того лежавший неподвижно, резко приподнялся на локтях. Резкая боль в обмороженном паху прошила его тело, заставив оскалиться, но на этот раз он даже не заметил её. Его лицо, освещенное холодным блеском Камня на столе, стало похожим на маску из белого мрамора. — Значит, враг выбрал не меня, — голос Феанаро был тихим, но в нем вибрировала такая ярость, от которой пламя светильников в шатре приникло к фитилям. — Он выбрал того, кто научил нас уважению. Того, кто сжег свои корабли, чтобы спасти нашу честь. Он посмотрел на свои дрожащие руки, на Сильмарилл и на брата, что был почти что раздавлен горем. В этот миг Феанаро впервые почувствовал не гордость творца и не жажду обладания, а тяжелую, неподъемную вину. Ольве погиб не за его Камни — он погиб за мир, который Феанаро привел к порогу гибели. — Ноло, — позвал Феанаро, и в его тоне не было прежней колкости. — Помоги мне встать. — Тебе нельзя, — машинально отозвался Нолофинвэ, не оборачиваясь. — Лекари сказали... — К черту лекарей! — Феанаро рванулся вперед, сбрасывая шкуры. — Если я не встану сейчас, чтобы отдать последний долг тому, кто был выше нас всех в своей мудрости, я никогда больше не смогу смотреть на свет своих Камней. Поддерживаемый Майтимо и Нолофинвэ, вождь Первого Дома тяжело опустил ноги на землю. Каждое движение стоило ему чудовищных усилий, пот градом катился по его лбу, но он стоял. Растопырив ноги, чтобы унять пульсирующую боль, опираясь на плечи брата и сына, величайший мастер эльдар смотрел на выход из шатра. — Он переиграл Моргота даже в смерти, — прохрипел Феанаро, глядя на солнечно сияющую в небе Лютиэн. — Тот думал, что убив Ольве, он посеет страх. Но он лишь превратил наш союз в Клятву, которую не разрушить даже огнем. Они вышли из шатра втроем. Впереди, у кромки леса, Тэлери уже запели поминальную песнь, и этот плач, похожий на шум прибоя, сливался с яростным рокотом барабанов Тулкаса. Феанаро стоял, едва удерживаясь на ногах, и свет Сильмарилла, отражавшийся в его глазах, теперь был не светом обладания, а светом грядущего возмездия. * * * Намо Мандос стоял в безмолвии своих чертогов, ожидая прихода великой тени. Когда Ольве предстал перед ним, от него всё еще веяло солью Альквалонде и горьким ядом Ангбанда, но дух его был несломленным и дерзким. Владыка Судеб приготовился услышать слова скорби или вечной памяти, но король Тэлери лишь усмехнулся своей извечной, ехидной улыбкой. Он сделал шаг вперед и впился в лик Намо горящим, цепким взглядом, в котором не было и капли посмертного смирения. — Скажи своему собрату... Тулкасу Астальдо, — заговорил Ольве, и голос его прозвучал в залах ожидания отчетливо и сухо. — Скажи, что как бы он ни бил ни самого Темного, ни его коварного майа, толку будет мало. Они утрутся, спрячут клыки и продолжат пакостить из каждой щели, пока стоит этот мир. Кулаками не выбить ту ложь, что они посеяли. Ольве на мгновение замолчал, и в глубине его зрачков промелькнуло некое лукавое озорство, которое он пронес сквозь саму смерть. — Пусть уделит немного внимания фауне Эндорре. Есть там один большой и очень голодный паучок, затаившийся в тенях. Скажи ему, Намо: пусть покормит бедняжку. Злодеями, да. Она была ими обижена, была ими обманута и брошена в пустоте. Будет высшей справедливостью, если она наконец поужинает этими обманщиками. Пусть это станет ее вирой. Намо, скажи Тулкасу, умоляю. Пусть хоть раз за эпоху проявит не силу, а смекалку. Намо долго смотрел на пришедшего, и в его бесстрастных очах впервые за многие века отразилось нечто, похожее на искру удивления. Он медленно склонил голову, принимая это необычное поручение. Дух Ольве, исполнив свой последний долг хитреца, начал медленно растворяться в сумерках чертогов, уходя к свету возрожденных Древ. Он уходил победителем, зная, что даже за порогом жизни он успел подставить подножку Тьме, предложив врагу участь куда более ироничную и страшную, чем любой удар меча. * * * Военный совет в Белерианде застыл в тяжелом, торжественном молчании. На широкой поляне под сенью древних лесов, освещаемых серебристым светом звезды Лютиэн, собрались те, кто теперь держал судьбу мира в своих руках. Элу Тингол стоял, сжимая рукоять меча, Нолофинвэ замер, погруженный в думы, а Феанаро, превозмогая слабость, сидел в резном кресле, не сводя глаз с северного горизонта. Тишина была разорвана внезапно. Воздух между знаменами уплотнился, став холодным и серым, как туман над морем теней. В самом центре круга вождей возникла фигура, облаченная в одеяния цвета вечного сумеречного покоя. Намо Мандос предстал перед эльдар, и даже Тулкас, собиравшийся что-то выкрикнуть, застыл с полуоткрытым ртом. Владыка Судеб редко покидал свои чертоги, и его явление означало, что само время остановилось, чтобы послушать. — Я пришел, чтобы изречь последнюю волю Ольве, — произнес Намо, и голос его, лишенный земных чувств, прозвучал в головах присутствующих подобно звону погребального колокола. — Да, он просил меня об этом перед тем, как окончательно уйти в покой, и я не нашел в себе сил отказать хитрецу в его последней земной просьбе. Намо обвел взглядом вождей, задержавшись на Феанаро, чей взор вспыхнул мгновенным узнаванием. — Его воля не о мести и не о границах королевств, — продолжал Владыка Судеб. — Он просил передать Тулкасу Астальдо: сила кулака велика, но враг твой искушен в бегстве. Как бы ты ни бил Врага и его коварного слугу, они лишь затаятся, чтобы укусить снова. Ольве завещал тебе не тратить ярость впустую, а уделить внимание фауне этих земель. Намо слегка повернул голову к Тулкасу, который слушал, затаив дыхание. — Есть в недрах земли та, что была обижена и обманута Морготом. Великая Ткачиха Тьмы, чья пустота не знает дна. Ольве просил тебя, Вала Астальдо, покормить её. Покормить теми, кто задолжал ей виру за предательство. Пусть обманщики станут ужином для той, кого они сами обрекли на голод. Это была его последняя мольба — чтобы ложь была поглощена вечным голодом, а не просто разбита сталью. Закончив говорить, Намо начал медленно растворяться в воздухе, оставляя после себя лишь запах озона и холодного камня. Вожди переглянулись. Идея Ольве, переданная через самого судью мертвых, была настолько ироничной и жуткой, что даже Феанаро почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Тулкас медленно поднялся, и на его лице расплылась широкая, пугающая улыбка. — Ну что ж, — пробасил он, разминая огромные кулаки. — Если Ольве просил за зверушку, кто я такой, чтобы отказывать в милосердии? Пора накрыть стол в пустошах. * * * Моргот выслушал донесение шпиона в гробовом молчании, которое было страшнее любого крика. Его железная корона, лишенная камней, теперь казалась лишь тяжелым обручем, давящим на чело, — бесполезным куском металла, не дающим ни света, ни власти. Тени в тронном зале Ангбанда задрожали и съежились, словно пытаясь слиться с камнем под тяжелым, удушливым гневом своего господина. — Даже из чертогов Намо... — прошептал Моргот, и в его голосе послышался скрежет ломающихся костей. — Даже став бесплотной тенью, этот просоленный строитель лодок находит способ плюнуть мне в лицо. У него не осталось ничего, кроме пепла и смерти, но он продолжает свою игру. Он резко вскинул голову, глядя во тьму сводов. Страх перед Унголиант был единственным страхом, который Моргот не мог подавить. Он помнил, как она едва не поглотила его, требуя добычу, и как он остался ни с чем, когда камни ушли из его рук один за другим. Теперь же хитрость Ольве превращала его, лишенного сокровищ властелина, в обычную приманку. — Он хочет скормить меня ей? — Моргот издал короткий, каркающий смех, в котором сквозило чистое безумие. — Он думает, что я стану кормом для обезумевшей твари, потому что мне нечего ей дать, кроме собственной плоти? Он обернулся к Саурону, который стоял по правую руку от трона, неподвижный и бледный. Тот самый Майа, что предлагал интриги вместо честной битвы, теперь сам выглядел как дичь, почуявшая запах капкана. — Слышал ли ты, мой скользкий слуга? — прошипел Моргот, склоняясь к Саурону. — Ольве позаботился и о тебе. Он просил Тулкаса не тратить силы на бой, а проявить милосердие к «фауне». Мы с тобой теперь не короли и не полководцы. В глазах этого покойника мы — лишь два сытных куска мяса для той, чью пустоту мы сами когда-то наполнили ядом. Саурон промолчал, но его пальцы судорожно сжались. Весть о том, что Намо Мандос лично доставил эту просьбу Тулкасу, меняла всё. Без Сильмариллов, которые могли бы ослепить или откупить их от голода Тьмы, они были беззащитны перед тем самым первородным ужасом, который сами же и породили. — Завалите нижние горизонты! — взревел Моргот, срываясь на крик. — Оцепите Ангбанд тройным кольцом стали! Если я услышу хоть один шорох многоножки в темноте, я залью все подземелья огнем! Но в глубине души он уже слышал этот шорох. Ироничное завещание Ольве превратило его неприступную крепость в тесную клетку, где в каждом углу теперь мерещилась голодная, ждущая пасть.