punctum contra punctum

март, 1995 год

— Говорят, в Токио погибло около десяти человек, — сообщила молодая девушка лет двадцати своей знакомой, сидящей рядом. Её голос был с трудом различим в гуле движущегося по туннелю поезда. — И много раненых. — Это после того взрыва? В токийском метро? — ответила другая, коротко стриженная, в аккуратном вязаном берете. — Это был не взрыв! Какой-то ненормальный распылил газ в самый час пик. Моя сестра чудом спаслась — вышла на станции раньше. — Я ещё слышала, что там замешана секта. Их там целая организация! Не удивлюсь, если случится что-то подобное снова, — она беспокойно поправила свой берет. — И не говори, кошмар. С каждым годом всё страшнее жить. Дазай не собирался подслушивать чужой разговор — просто так вышло, что в переполненном вагоне он оказался рядом с ними и отчётливо уловил каждое произнесённое слово. Неизбежное информирование — даже когда ты этого не хочешь. О вчерашнем теракте он почти ничего не знал: лишь то, что он произошёл в токийском метро утром и что погибли люди. Эти подробности Дазай уловил, пока собирался, услышал обрывки из включённого отцом телевизора. Тогда он даже не задумался о деталях, зато сейчас, когда сам мчался через тёмные туннели в таком же трясущемся, дребезжащем вагоне, его воображение начало подкидывать особенно яркие картинки: …Вот он сидит, вжимается в сиденье — и вдруг начинает задыхаться. Воздух едкий, тяжёлый, сразу проникает в горло, отчего вместо полноценного вдоха получается лишь удушливо кашлять, пока всё внутри сводит от недостатка кислорода. Люди вокруг — тоже. Сгибаясь, хватаясь за горло, они в панике бросаются к выходу, пока внезапно не гаснет свет, погружая всё в непроглядную тьму… В следующий миг поезд резко затормозил и открыл двери, позволяя пассажирам выйти. Станция Йокогама — одна из самых центральных и шумных. Здесь располагалось большинство развлекательных комплексов, прогулочных улиц, а также строилось внушительное количество стеклянных, уходящих под самое небо небоскрёбов. Не то место, где ему часто приходилось бывать. Может, несколько раз, и то лет сто назад. Для одиночных прогулок Дазай предпочитал знакомые районы возле дома или школы, где учился уже одиннадцать лет. Сейчас ему тоже следовало как можно скорее вернуться домой — он и так задержался из-за дополнительного урока математики, отчего не успел доучить композицию к майскому конкурсу. При мысли об этом его рука коснулась футляра со скрипкой: Нужно будет успеть до прихода отца. Людей на станции выходило много. Целая толпа сначала выскользнула из вагона, а затем начала набиваться новая — с уставшими, вымотанными лицами в тёмных строгих костюмах и белых рубашках. Всё больше и больше, пока вокруг совсем не осталось места. Дазай смотрел на них, ощущая, как к горлу подступает паника. Если чему-то и суждено было случиться, то сейчас было самое подходящее время: час пик, куча народа — и он в центре всего. Перед глазами вновь замелькали живые образы: в один миг всех выворачивает наизнанку от ударной волны, в другой — люди падают без сознания, не в силах нормально дышать из-за распылённого газа. Я ещё слышала, что там замешана секта. Их там целая организация. Не удивлюсь, если случится что-то подобное снова. Резко подскочив со своего места, Дазай двинулся к выходу, обходя окружающих его людей, и в последний момент успел проскочить мимо закрывающихся дверей. Раздался гул двигателя, и поезд тронулся, уносясь в темноту раскрывающегося перед собой тоннеля. Он же продолжал стоять на платформе, пока ещё не осознавая, зачем он это сделал, но страх был настолько животным, что оставаться внутри было невыносимо. Хотелось, наоборот, выйти, вздохнуть свежего воздуха и почувствовать контроль над окружающим пространством. Белые кафельные стены образовывали над ним купол, удерживая его, словно в саркофаге. В страшном и холодном. Оглянувшись по сторонам, Дазай пошёл к одному из выходов, где встал на эскалатор и поехал вверх. Станция Йокогама, не отличающаяся оригинальным названием, была одним из транспортных узлов, объединяя в себе всё возможное и немыслимое: автобусы, метро, надземные поезда, кучу такси и людей, спешивших от точки А в точку Б. И всё это — в каменных джунглях, среди высоких домов, где совсем рядом виднелись порт и синева токийского залива. Район развивался активно. Всего за пару лет здесь построили множество небоскрёбов, отчего город стало не узнать, по крайней мере, так говорили те, кто застал его пару десятков лет назад. Подняв голову, Дазай увидел большие часы. Времени оставалось мало, но было лучше пройтись пешком до автобусной остановки, чем снова спускаться в подземку. Подойдя к одной из карт со схемой города, размещённых на высоких стендах, он попытался сообразить, куда ему лучше идти, чтобы дойти до нужного места, — понял плохо. Точнее, его сильно раздражало непонимание дурацких стрелочек и линий, отчего разбираться толком даже не захотелось. Примерно прикинув маршрут, Дазай двинулся в сторону набережной — туда, где расположилось место, названное «Минато-Мирай 21». Солнце, яркое и слепящее, неприятно резало глаза. Жмурясь, Дазай свернул с широкой улицы на более узкую, пешеходную, и побрёл вдоль кустистых карликовых деревьев, которые странным забором рассадили вдоль дороги. Сейчас он пройдёт ещё немного, а потом свернёт туда, где должна быть станция. Точнее, он предполагал. Бывал он здесь так редко, что пришлось покопаться в памяти, вспоминая, куда именно следует идти. Улица становилась всё более многолюдной. Офисные клерки спешили с работы к станции и то и дело врезались в него. Кто-то стоял в очереди на остановку, кто-то громко разговаривал по таксофону или ожидал свою банку колы из гудящего автомата с газировкой.  Дазай уже успел пожалеть, что вышел из метро. Его страх был таким необъяснимым и странным, а сейчас, спустя время, казался и вовсе глупым. К тому же, случись там что-то, оно лишь решило бы все мои проблемы. Но, даже часто думая об уходе из жизни, умирать там, в подземке, точно не хотелось. В темноте, задыхаясь от газа или лёжа под обломками с перемолотыми костями — не та смерть, которую он себе желал. Его страшило всё болезненное и замкнутое, особенно если к этому прибавлялось многолюдие. Не представь он всё так ярко в голове — проехал бы дальше, но, позволив воображению разыграться не на шутку, он  не оставил себе выбора — только выйти и пройти пешком. Отойдя чуть в сторону от людского потока, Дазай шёл, с любопытством разглядывая высокие стеклянные здания. Красивые и бездушные, они устремлялись в самое небо, почти пронзая его насквозь. Рядом с ними — здания просторнее, со старыми окнами и бетонными плотными стенами.  Дазай представлял, сколько в каждой такой башне людей. Тысячи. И каждый из них занят своим маленьким делом, маленькой жизнью, которая вращается вокруг непонятно чего и непонятно зачем. Короткой, глупой, бессмысленной. Своя собственная жизнь Дазаю тоже казалась бессмысленной. Он вообще в последнее время часто думал о будущем, и оно страшило его своей неопределённой тоскливостью. Может, ещё стоит вернуться в метро и позволить судьбе случиться? Вообще Дазай не понимал, почему так свято уверен в теракте. Он даже не в Токио, а лишь в Йокогаме, где пусть и не так много станций, но достаточно, чтобы избежать нападения в случае чего. Просто ему отчётливо ощущалось: вернись он обратно — случится нечто плохое, и поэтому он продолжал идти прочь, мысленно ругая себя за нерешительность и трусость даже в таких вопросах. Нет, лучше дома, пока никого нет — в ванной или в комнате. Желание всё прекратить зрело в нём давно. И, казалось, чем быстрее он приближался к выпускным экзаменам, тем сильнее оно распускалось красно-алым цветком где-то в груди. Сейчас он закончил предпоследний класс старшей школы. Через пару дней начнутся каникулы, а затем — новый учебный год, наполненный экзаменами, тестами, репетициями и выступлениями. Дальше его ждал этап поступления, который, казалось, вытянет из него последние силы, погрузив в поток нескончаемого стресса. От одной только мысли об этом его бросало в дрожь. Хотелось просто сбежать — без цели направления, просто бежать, не дать себя поймать и заставить проходить через всё это. Резко свернув, Дазай крепко сжал пальцами болтающийся на плече футляр со скрипкой. Старшая школа «Сэйран», где он учился, была с музыкальным уклоном, и туда поступали лишь те, кто собирался связать свою жизнь с классической музыкой. Кто-то планировал в будущем играть в оркестре, кто-то — преподавать в школах или высших заведениях, а кто-то был как он — совершенно не понимающий, зачем, куда и почему. Дазай просто шёл туда, куда указывал отец, безвольно плыл по течению, позволяя решать за себя, пока сам вынашивал одно-единственное важное решение в своей жизни. Захотелось покурить. В кармане его школьного пиджака лежала начатая пачка сигарет, которую они раскурили сегодня с одноклассником Рицкой. Вообще Дазай курил нечасто — у него это плохо получалось: он постоянно давился дымом и задыхался. Однако курение его успокаивало. Ему нравилось ощущать тяжесть сигаретного дыма в лёгких — удушливую и плотную, словно согревающую и одновременно затуманивающую разум. А после всего произошедшего сегодня это казалось едва ли не лучшим вариантом. На мгновение он даже вновь пожалел, что ушел из подземки. Вдруг, удушение газом будет похоже на курение — такое же спокойно давящее и расслабляющее… По привычке оглянувшись по сторонам, будто здесь действительно можно было встретить кого-то из школы или окружения отца, Дазай прошёл через сквер к небольшому фонтану, окружённому лавками. Здесь было немного людей — лишь проходящие офисные сотрудники и одинокие фигуры, витающие в своих мыслях. Слишком спокойно и мирно, даже не верилось, что в нескольких шагах отсюда бурлили толпы делового центра Йокогамы. Внезапно, его взгляд зацепился за рыжеволосого парня, стоящего прямо в центре сквера с гитарой наперевес. Он настраивал её и, судя по открытому чехлу у ног, явно собирался играть. С целью собрать деньги. Прямо здесь, где почти никого не было. Дазая это удивило — трудно найти место хуже для выступления. Стоило пройти чуть дальше, туда, откуда он только что пришёл, и сразу оказался бы в потоке людей. Обратят ли они внимание — другой вопрос, но там хотя бы его услышат. А здесь он будто собирался играть самому себе под нос. Достав пачку, Дазай подошёл к одной из лавочек и с облегчением бросил на неё сначала футляр со скрипкой, а затем и себя самого. Закурить с первого раза не получилось — огонёк разгорался вяло и тут же гас под порывами ветра. Когда, наконец, удалось, он сделал затяжку, кашлянул и снова поднял взгляд на парня, продолжающего возиться с настройкой гитары. Образ у того был яркий, притягивающий: чёрная кожаная куртка поверх ярко-красной футболки с выцветшим принтом, рваные чёрные джинсы, тяжёлые ботинки на толстой подошве и гитара, облепленная множеством ярких стикеров с аниме-персонажами. Всё это ещё более странно смотрелось на фоне его невысокого роста. Сам Дазай был «шпалой». Целых 173 сантиметра. В какой-то момент он резко вытянулся, оставшись при этом в своём привычном весе, и по утрам у него даже кружилась голова, когда он резко вставал с кровати. Сейчас всё как-то стабилизировалось, здоровье уже не так сильно мучало. Однако внезапная прибавка в росте будто дала ему карт бланш смотреть сверху вниз на других, особенно на таких панк-героев, которые пытались зарабатывать в полупустых парках, выдавливая базовые аккорды из полурасстроенной гитары. Почему-то у Дазая не возникло ни малейшего сомнения, что этот смазливый мальчишка-панк играть толком не умеет. Да, красивый, стильный — отрицать сложно. Даже больше: Дазай откровенно им любовался, взглядом художника отмечая россыпь веснушек на бледном лице и ярко-голубые глаза. Только вот таких он видел постоянно — тех, кто выучил несколько аккордов, разобрал пару корявых песен и выходит играть, надеясь заработать несколько сотен йен. Осуждать их Дазай не мог — времена и правда были трудные. Он видел это и по своим одноклассникам, которые с каждым месяцем сокращали расходы из-за того, что родители больше не могли давать им карманные деньги. Дазай вообще старался быть понимающим, только вот его почти болезненная придирчивость к музыке не позволяла ему смотреть на любое извлечение звука из инструмента без оценки. Сам он начал заниматься скрипкой, когда ему не было и пяти лет. Сначала мама показывала ему свой инструмент — красивую, гладкую, из тёмного клёна, хранящуюся в бархатном футляре. Он трогал её, затаив дыхание, совсем по-детски искренне восхищаясь тогда эстетичностью и хрупкостью, а потом у него появилась собственная, и к нему начал приходить учитель, посвящая его самым основам. С того самого момента Дазай почти с ней не расставался. Каждый день — долгая изнуряющая практика. Не было ни дня, чтобы он не потратил хотя бы час. Даже тогда, после смерти мамы, он так долго играл, что под конец пальцы сводило от перенапряжения — мерзкой, пробирающей до самого нутра болью. Поэтому в музыке он разбирался. И даже больше. Помимо скрипки, он вроде как неплохо пел, хотя свой голос до ужаса не любил, и даже освоил основы гитары. На гитаре получалось хуже — она была его факультативным инструментом, но знаний и опыта хватало, чтобы затмить любого попрошайку йен на улице. Рыжеволосый парень тем временем наконец расправился с гитарой и, поправив ремень, заиграл знакомый проигрыш. Вслушавшись, Дазай узнал знакомый мотив: какая-то американская рок-группа, клипы которой он видел по телевизору — «Нирвана», кажется. Пальцы парня ловко скользили по грифу, и Дазаю оставалось признать, что делал он это хорошо, даже очень хорошо. Возможно, почти также хорошо, как и он сам. Если не лучше. Признание собственного поражения кольнуло. Дазай никогда не считал себя отменным гитаристом, но он точно не ожидал встретить кого-то, настолько хорошо владеющего инструментом. А рыжеволосый действительно был с гитарой на «ты», и, когда он запел, Осаму понял, что ошибался вообще во всём. Голос у того был низкий, бархатистый, до ужаса приятный. Он не красиво тянул ноты — он их шумно отбивал голосом, почти крича и при этом сохраняя собственную мелодичность. Так истерично, рвано, страстно. Он однозначно привлекал внимание — прохожие начали останавливаться, поглядывать, пара человек даже кинули ему в гитарный футляр купюры. Внезапно пальцы обожгло, и, выругавшись, он бросил на землю догоревший до самого фильтра окурок. Дазай не заметил, как его полностью очаровало и унесло происходящее прямо перед ним. Когда тот доиграл очередную песню, Дазай подскочил со своего места и двинулся прямо к нему. Встав поближе, почти напротив, он начал слушать дальше, среди таких же зевак. Игрались песни в основном из современного или классического западного рока —  The Beatles, The Rolling Stones, Red Hot Chili Peppers и другие. Многое Дазай из этого не знал и, скорее, просто слышал где-то название, которые играющий называл перед исполнением новой композиции. Его собственный интерес больше вращался вокруг классической музыки и японского рока. Дазай не любил, когда он не понимал текст, ему нравилось полностью погружаться в историю, а не чувствовать некоторую недосказанность. А так как английский он знал плохо, то всегда лучше получалось проникнуться теми же Buck-Tick нежели The Cure. А вот рыжеволосый парень, по всей видимости, английский знал хорошо. Он абсолютно спокойно пел песни, имея при этом приятный акцент. В совокупности с игрой, где он не ограничивался базовыми аккордами и даже порой добавлял сольные части, всё выглядело максимально потрясающе. Дазай не заметил, как пролетело время, и вот музыка стихла. Поблагодарив, рыжеволосый отошёл чуть в сторону и принялся возиться с гитарой — настраивать, по всей видимости. Ещё во время выступления Дазай услышал, что ноты поплыли куда-то не туда. Сверля фигуру перед собой взглядом, Осаму понимал, что вот он — его, возможно, единственный шанс познакомиться. Пока тот ничем не занят, точнее занят, но не чем-то, мешающим разговору, нужно подходить и включать всю свою обаятельность. Дазай сам не мог объяснить себе, зачем ему это. Просто его всегда влекли талантливые, неординарные люди, которых, на удивление, в его окружении было немного. Да, он учился в музыкальном лицее, где каждый второй представлял из себя нечто талантливое и выдающееся, однако при этом абсолютно пустое и пресное. Никто из них не стремился заниматься музыкой для самовыражения, создания нечто нового. Она была для них лишь безликим инструментом, с помощью которого они пробивали себе дорогу в жизни. И это вызывало отвращение. Они все были для него отвратительны, отчего этот рыжеволосый чиби-панк выглядел абсолютно невероятно на фоне пресно-скучной окружающей действительности. Сейчас или никогда. Выждав пару секунд, Дазай двинулся вперёд. К счастью, люди вокруг разошлись, позволяя завести разговор без лишних свидетелей. — Хорошо играешь, — а потом, словно не удержавшись, добавил: — Только вот во время пения вокал срывается. Особенно на высоких нотах. Оторвавшись от гитары, парень окинул его недовольным взглядом, словно оценивая, кто это такой, кто решил подвалить с критикой. Выглядел он настолько забавно, что Дазай не удержался, и его язык вконец развязался: — Но первая песня была хороша. Тебе идёт петь настолько дёргано-истерично, как этот, как его… — Курт Кобейн? — Что? — Исполнитель. А песня — «Smells Like Teen Spirit», если ты, конечно, её имеешь в виду, — и он продолжил теребить колки, даже не поднимая на него взгляд. Видимо, не крепкие. Плохо держат струны, — пронеслось у него в голове. — А, точно. Не особо слушаю, видел пару раз по телевизору. Но, на мой взгляд, звучание слишком грязное, у тебя даже лучше получается петь. — Это гранж. Так и нужно. — В любом случае звучит «грязно» и пресно, нет гармонического разнообразия. Я бы туда добавил соло поинтереснее, проигрыш. И второй вокал. Да, второго вокала очень не хватает. — Ты в курсе, что тогда это вообще никак не «Нирвана» будет? — Зато будет что-то действительно лучшее, — с уверенностью ответил Дазай. — Мелодичнее, запоминающее. — Слушай, не тебе говорить, что лучше и хуже про того, кто уже написал достаточно цепляющих песен и отыграл не один концерт перед огромной аудиторией. В голосе звучали злые нотки. Они чувствовались даже несмотря на попытки держаться спокойно, и у Дазая будто язык тянулся дёрнуть за рычаг, чтобы позволить всем этим эмоциям выплеснуться наружу. — Ну, в музыке я достаточно разбираюсь, чтобы мочь судить всяких Хуртой Холейнов. — Курта Кобейна. — Или Курта Кобейна. Не важно. Кстати, ты на него даже похож. Особенно с дырами на половину коленей и в этой клетчатой рубашке, которая больше тебе на два разм…. — Ты хочешь ещё что-то сказать? — резко спросил тот, поднимая голову и впиваясь в него взглядом. Глаза у него ярко-голубые, красиво обрамлённые ресницами. Дазай даже засмотрелся. — Про мой внешний вид или мою музыку? Если нет — отвали и не мешай. — На самом деле есть что. И, чуть наклонившись, Дазай с интересом начал разглядывать его гитару. — Постоянно расстраивается? У тебя колки слабые, не держат натяжение — вот она и плывёт. — Слушай, я твоего совета не спрашивал. — А надо бы. Вон ты почти через каждую песню настраиваешь её. Могу помочь, если хочешь. Я, конечно, не гитарист, но навыки есть, и если… — Может, если ты не гитарист, то пойдёшь нахуй? — буквально прорычал он. От гнева бледное, усыпанное веснушками лицо почти вмиг покраснело, отчего стремительно стало приближаться к цвету его рубашки. Дазаю было смешно — выглядел тот, прямо как маленькая злая собачка. — Да не злись ты, я же тоже музыкант. Мне приятно помочь коллеге. Я, кстати, Дазай Осаму, но можно просто Дазай, — и он по-европейски протянул руку. На рукопожатие ему не ответили. Что-то прошипев сквозь зубы, парень потянул на себя чехол и принялся укладывать в него гитару. — Ты уже уходишь? Обиделся? — Больно надо мне на тебя обижаться. Мне пора. Сложив поверх гитары остальные свои вещи, среди которых были медиаторы и картонка с просьбой оставлять деньги, если понравилась песня, он выпрямился, подцепил рукой лежавший рядом рюкзак и пошёл прочь из парка. Дазай цепко смотрел ему вслед. Отпускать его не хотелось. Он даже сам не до конца понимал почему. Да, он хорошо пел, умело держался и довольно хорошо играл, однако дело было будто совсем не в этом. Его просто необъяснимо тянуло узнать о нём больше, словно тот был интересной книгой или висевшей в музее картиной. Возможно, именно поэтому он так неаккуратно высыпал на него ворох вопросов. Дазай привык вот так цеплять людей, будто кроме колких слов в его арсенале ничего не было. Вести себя в рамках привычной стратегии было просто — действовать по-другому было слишком страшно и непривычно. А рыжеволосый, всё ещё безымянный парень уже почти вышел из сквера, и, казалось, ещё минута — и он исчезнет отсюда навсегда. Можно, конечно, было надеяться, что завтра он вновь придёт в парк играть песни, однако далеко не факт, что придёт, а если и придёт, то непонятно в какое время. Поэтому, даже не дав себе ни секунды на размышление, Дазай, словно поддавшись внутреннему, абсолютно необъяснимому порыву, бросился вперёд за ним следом. Долго бежать не пришлось. Ноги у Дазая были длинные, и для сокращения дистанции понадобилось совсем немного времени. — Какого чёрта ты за мной идёшь?! — ощетинился тот, крепче сжимая ремень чехла и будто ускоряясь. — Не хочу обрывать знакомство на такой некрасивой ноте. Мне правда понравилось, как ты пел, просто это не совсем моё… Я люблю другое. Если хочешь, могу показать. Думаю, тебя там кое-что может зацепить. — Отъебись. Мне не интересно, — и, повернув за угол, он пошёл дальше вдоль прогулочной улицы по направлению к одной из набережных. В другой момент Дазая бы ранили подобные слова, но он не воспринимал их всерьёз, так как они летели в его адрес из-за неосторожных шуточных реплик. Ему просто нужно было показать, что он не настолько плохой и умеет нормально разговаривать, а о музыке так вообще может говорить прекрасно. Нужно было только угнаться за этой мелкой шпаной и не упустить из виду, пока он так проворно петлял между прохожими. Какое-то время они шли молча, пока внезапно тот не остановился и не посмотрел на него: — Слушай, мне правда нужно идти. Давай здесь разойдёмся? — Ты куда-то спешишь? — Да. — Я могу проводить. — Нет. — Мне просто правда хочется загладить тот неловкий разговор. Понимаешь, я не всегда такой. Просто мне так понравилось, как ты играешь, а у меня реакция на то, что мне нравится, всегда одна — нести непонятный бред. Вот я и нёс, хотя на самом деле не хотел тебя никак обидеть. Просто поговорить. Такой спор ради спора, ничего лишнего. Рыжеволосый приподнял бровь. — Ты совсем больной, да? И, не дожидаясь ответа, пошёл дальше, а Дазай последовал за ним. Он сам не до конца понимал, почему его охватила такая мазохистская упёртость. Было понятно: видеть его не хотят, диалог не выйдет, и лучше бы уйти, пока ему не прилетело. Однако ноги сами неслись следом, не обращая внимания на толпу или ругательства, которые щедро сыпались ему каждую минуту. Вскоре они свернули на прогулочную улицу. Здесь в ряд расположились бары, лапшичные, кофейни. В каждой из них сидели посетители; где-то они вышли на улицу, стояли, курили, тихо переговариваясь. Всё вокруг было в густом сигаретном дыму, отчего в горле сразу запершило. Пройдя мимо нескольких баров, они завернули к одному из входов, и там рыжеволосый скользнул внутрь. Даже не помедлив, Дазай прошёл следом. Если он решил, то нужно действовать до конца. — Ооо, кто тут у нас! Чуя! — услышал Осаму, стоило ему войти в зал. Так вот как тебя зовут — Чуя. Имя яркое, звонкое, идеально ему подходящее. Помещение оказалось небольшой закусочной, где в меню предлагали несколько десятков блюд из лапши и риса. Столики — маленькие, деревянные, чуть левее — один большой, где посетители сидели спиной в ряд. По всей видимости оно служило местом обеда для офисных рабочих, которые обитали в соседних небоскрёбах-офисниках. Сейчас людей было немного: всего несколько мужчин и женщин склонились над своими порциями, но страшно было представить, что творилось здесь в ланч-тайм. Чуя тем временем быстрым шагом пересёк зал и подошёл к стоявшему за кассой работнику. — Я пытался от него отвязаться, но не смог. Этот больной придурок увязался следом. — Этот? Дазай скользнул по кассиру взглядом: волосы светлые, растрёпанные, ростом ниже, чем он, хоть и был тот старше. Вероятно, студент — лет двадцать или около того. — Да, — буквально выплюнул Чуя, скидывая гитару на пол. — Я играл, а он прицепился. И не уходит. — Интересно, — хмыкнул он. — И что тебе нужно, парень? — Ничего, — повёл плечами Дазай. — У нас случился неловкий разговор, и мне просто хотелось объясниться. Ничего более. — Чуя, он, видать, тоже музыкант. Смотри, у него чехол. — Альбатрос, ты не представляешь, как мне похуй. Я просто хочу, чтобы он свалил. — А ты, получается, на скрипке играешь? — спросил тот, кого назвали Альбатросом. — А малыш-Чуя у нас гитарист. Правда, хорошо играет? Я каждый раз в восторге. — Блять, ты вообще не помогаешь! — отчаянно простонал тот и попытался уйти, но его притянули назад. — Да брось, как я могу не похвастаться своим братиком Чуей-куном! — Заткнитесь вы, оба, — и, вырвавшись, Чуя подхватил гитару и пошёл через зал в подсобное помещение. Дазай хотел пойти за ним, но понимал, что это будет уже слишком и нужно изменить стратегию. Поэтому он повернулся к Альбатросу. Улыбнувшись, он облокотился на стойку ресепшена и непринужденно спросил: — Он часто бывает здесь? Чуя. — А зачем тебе? — он сощурился. — Видимо, он не шибко хочет тебя видеть. План не сработал. Совсем. Казалось, после его вопроса настроение Альбатроса полностью переменилось. — Мне просто хочется нормально извиниться за ерунду, которую наговорил. Ничего более. — Слушай, парень, не знаю, зачем тебе всё это, но лучше тебе оставить его в покое. Ему не нужны твои извинения. — Ладно-ладно, я ухожу. Последний раз скользнув взглядом по двери, куда вошёл Чуя, Дазай пошёл вон. Пусть им не удалось поговорить, но он хотя бы теперь знает его имя и место, где он часто бывает. Оказавшись вновь на улице, Дазай сразу потянулся к сумке, доставая пачку сигарет. Закуривая, он вновь по привычке кашлянул, когда дым плотным потоком проник в лёгкие. Теперь, обдумывая всё произошедшее, Дазай понимал, сколько ошибок совершил, начиная с самого первого их взаимодействия. Кто знал, что этот Чуя окажется настолько вспыльчивым и обидчивым? Дазай всё ещё не мог понять, почему тот так отреагировал. Ведь он не сказал ничего критичного. Всего лишь поделился своим мнением, неосторожно пошутил. И всё. А тот сразу взорвался и даже не дал ему возможности как-то объясниться. Но Дазай не собирался сдаваться. Завтра снова придёт сюда и попробует увидеться с этим самым Чуей, возможно, даже в качестве извинения притащит ему диск одной из групп, которые он сегодня играл. — Извините, не подскажете, сколько времени? — обратилась к нему молодая девушка в пальто вишнёвого цвета. Она появилась перед ним так внезапно, что он на миг растерялся и не сразу убрал в сторону руку с дымящей сигаретой.  Дазай отрицательно покачал головой и показал своё пустое запястье. — К сожалению, я сам без часов. — Сейчас полседьмого, — внезапно вмешался в разговор стоящий рядом и тоже курящий мужчина. — Спасибо большое, — быстро поклонившись, девушка побежала дальше по тротуару. Полседьмого. От услышанного по спине пробежали мурашки. Ему нужно было быть дома ещё час назад и доучить кусок Паганини — Каприс № 24, который у него совсем не получался. С Каприсом 24 у него вообще ничего не получалось, но почему-то именно с ним его решили отправить на конкурс в начале мая. И Дазай с ним отчаянно сражался, и сегодня ему нужно будет показать результат отцу, когда тот придёт с работы… Дазай бросил сигарету на пол, приминая её ботинком, потому что в другом случае его дрожь в руках была бы особенно заметна. Проведя пальцами по манжетам — ровно там, где скрывались оставленные совсем недавно шрамы, — он бросился через шумный поток людей к метро, совсем позабыв об угрозе, которая ещё совсем недавно так сильно пугала его. Стоило ему переступить порог собственного дома, как он небрежно бросил сумку в угол и тут же потянулся к футляру. Времени почти не оставалось. Будет чудо, если он успеет прогнать хотя бы раз. Сжав пальцами скрипку, Дазай разместил её у себя на плече, вновь ощущая всю её лёгкость и изящество. Когда-то давно, ещё в детстве, он постоянно этим восхищался и боялся случайно её сломать. Ему так хотелось научиться ею управлять, издавать те волшебные звуки, что сливались в один мелодичный, почти магический поток, уносящий сознание куда-то далеко. Делать это так же мастерски — легко мягко… Как мама. Резким движением он провёл смычком по струнам, извлекая несколько пробных нот. Паганини — Каприс № 24 был его конкурсной композицией. Слишком сложной, даже с учётом постоянных репетиций, а он в последнее время не мог дисциплинировать себя даже на самый минимум. Каприс ему совсем не давался. Он буквально рассыпался в руках, превращаясь в ворох грязных, отрывистых, неразборчивых звуков. Дазай ненавидел Кавасаки-сенсея, своего учителя по классу скрипки, который заставил его выбрать этот дурацкий Каприс, зная, что у него ни черта не выходит. Дазай ненавидел школу, где от него хотели слишком многого и постоянно отправляли на эти дурацкие конкурсы, где он выбивался из последних сил, демонстрируя все свои возможные навыки. Но больше всего он ненавидел себя. За всё и сразу. За свою бесталанность, бестолковость, слабость. Он плотно закусил губу, проводя смычком и начиная играть первые ноты темы. Сначала тихо, почти уловимо, будто пробуя мелодию на вкус, уже пару раз сбиваясь, ловя себя на ошибках, но продолжая — чтобы прогнать хотя бы один раз и не оказаться в ситуации, где он вообще ничего не может. Только вот он действительно ничего не мог. Проиграв тему, он перешёл к первой вариации и сначала сыграл её даже довольно сносно, но тут же ошибся на моменте, который так и не отработал накануне. Музыка стихла. Тяжело дыша, Дазай пытался успокоиться. Сейчас главное — взять себя в руки и играть чисто, насколько это возможно. Он же уже играл, его даже хвалил Кавасаки-сенсей, говоря, что получается лучше. Поэтому, выдохнув, он начал сначала, проходя уже сто раз сыгранные моменты и всё так же ошибаясь — в старых или новых местах, не имея возможности в этот раз остановиться, потому что времени почти не оставалось. Внизу раздался звук открывающейся двери, и тремор в руках стал таким сильным, что Дазай с трудом смог удержать смычок. Послышались шаги. Сначала едва различимые, но с каждым мгновением, с методичным усилением, они становились всё отчётливее, пока по ту сторону двери его комнаты не скрипнул паркет и ручка не щёлкнула. — Осаму? Почему в темноте? Отец огромным темным силуэтом заполнил пространство комнаты, заходя внутрь и включая свет — слишком яркий, почти болезненный. От неожиданности Дазай зажмурился. — Сто раз говорил тебе включать свет, когда играешь. Ты портишь глаза. — Мне не нужно никуда смотреть, — тихо ответил он. — Я играю по памяти. — Я не спрашивал, нужно тебе или нет. Я сказал — включать. Отец сел напротив, на стул, внимательно впиваясь в него взглядом. Стоя здесь, Дазай чувствовал себя как на казни — что ни делай, всё равно «расстреляют». — Хочу услышать Каприс с самого начала. — Мне всё ещё нужно тренироваться, я сбиваюсь, когда… — Ты сегодня занимался? Дазай промолчал, лишь повёл плечами и едва заметно кивнул. — Отвечай нормально. — Да. — Ну, показывай. И только попробуй допустить ошибки там, где и в прошлый раз. И только попробуй допустить ошибки. Сколько раз он слышал эту угрозу? Множество раз, начиная с самого детства, когда он с трудом держал скрипку в руках. Ирония заключалась в том, что как бы хорошо он ни играл, насколько чисто и идеально ни звучала извлекаемая им композиция — ошибки всегда находились. Отец находил их с придирчивой точностью человека, который будто сам долгие годы играл на скрипке, а не владел бизнесом по продаже музыкальных инструментов. Раньше Дазай пытался каким-то образом исправить ситуацию: выбивался из сил, тренировался днями напролёт почти не выпуская скрипку из рук. Теперь он понимал: для его отца никогда ничего не будет достаточным, и всё будет зависеть от его настроения. Будет хорошая игра и хорошее настроение — он получит одобрительный кивок и напоминание о том, как важно стараться, чтобы не позорить память о матери. Будет плохое — звякнет пряжка ремня, и тело обожжёт боль от резкого удара. Сегодня всё было в разы хуже. Дазай допускал ошибки, и если он сам их слышал, то отец услышит и подавно. Поэтому, ещё только занося смычок над струнами, он уже готовился терпеть, надеясь, что всё закончится быстрее, чем он успеет очнуться от оцепенения, в которое каждый раз проваливался, когда отец поднимал на него руку.