punctum contra punctum

                                                                                                                                                                        сентябрь, 1990 г.

Несмотря на начало осени, на улице стояла по-летнему тёплая погода, отчего окна в аудитории были открыты, и прозрачные занавески теребило резкими дуновениями южного ветра. Всё было таким ярким, приветливым. Окончание лета совсем не печалило, даже скорее наоборот — радовало и заводило в волнительном предвкушении. Дазай сидел на стуле, приятно жмурился под лучами и ждал, пока его учитель по скрипке, Ода-сенсей, наконец вернётся, чтобы начать урок. Ёрзая и неспокойно оглядываясь, он немного переживал по поводу разученного накануне Concerto No. 2. На его взгляд, у него получалось довольно неплохо, однако «неплохо» будто было недостаточно: Одасаку (так Дазай называл своего учителя) хотелось удивить. Не потому, что он его боялся, как того же отца — отнюдь. Дазаю просто хотелось показать всё, что он умеет, и увидеть в глазах напротив тот блеск полного восхищения. В отличие от многих, Дазай с нетерпением ждал окончания каникул, чтобы наконец увидеться с Одасаку. Пусть в начале лета они занимались, но потом Ода уехал, и ему пришлось ходить к унылому древнему Ямамото-сенсею, потому что отец был против любого перерыва в учёбе. Делать было нечего, и Дазай ходил, надеясь на скорое возвращение Одасаку, которое, наконец, состоялось в середине сентября. Достав из футляра скрипку, Дазай провёл смычком по струнам, словно пробуя на вкус и извлекая резкие, полные жизни звуки. Просто чтобы размяться и «почувствовать инструмент». Внезапно дверь в кабинет хлопнула. — О, ты уже готовишься, Дазай-кун, — улыбнулся Одасаку, заходя в класс и сжимая в руках стопку нотных тетрадей. — Рад тебя видеть. Как прошло лето? Их занятия с Одой начались около года назад, когда он после окончания консерватории вернулся из Токио в Йокогаму и устроился на работу в «Сэйран», которую сам же и закончил ранее. Дазая это удивляло. Будучи талантливым двадцатитрёхлетним скрипачом, он вместо продолжения карьеры музыканта в столице зачем-то вернулся к себе на родину, чтобы быть обычным учителем. Однажды Осаму даже поделился этим с Одасаку, на что тот лишь рассмеялся, сообщив, что всегда мечтал быть учителем и работа в школе привлекает его намного больше, чем игра в оркестре. И что дома, в Йокогаме, он чувствует себя намного лучше. Дазаю это было непонятно. Его влекла жажда признания и желание делиться своей игрой с миром, но не просто игрой — он мечтал писать собственные композиции, которые будут восхищать не только исполнением, но и самим звуком — таким личным, почти интимным, способным пробраться в самые потаённые уголки души. Он мечтал менять музыкой мир, использовать то единственное, что он умеет делать хорошо, во благо творчества и красоты. Служить этой красоте, как служит самый настоящий художник. — Так себе, — повёл плечами Дазай, отвечая на вопрос, пока Ода клал тетради на стол и пододвигал стул поближе. — Занятия с Ямамото-сенсеем отвратительные. У него такой ужасный монотонный голос — мне постоянно хотелось спать. Никогда Дазай не решился бы говорить такое учителю, но Одасаку был другим. Ему можно было рассказать абсолютно всё. — Ну, Ямамото-сенсей уже не молод, — добродушно усмехнулся Ода. — У него уже нет былой энергии. Поэтому будь к нему снисходителен, Дазай-кун. — Тогда почему бы ему просто не уйти на пенсию? — хмыкнул Дазай, вновь проводя смычком по струнам. — Лишь место занимает, а от занятий с ним не отказаться. — Зато у него есть большой опыт, старая школа. Он знает столько невероятных вещей, которые точно не сможет дать молодой педагог. Не представляешь, сколько студентов мечтали бы видеть его своим учителем. Поэтому не советую тебе быть настолько снобом по отношению к нему. Даже если его подход к обучению не совсем тебе подходит. Одасаку всегда умел видеть хорошее. Даже там, где, казалось, его почти невозможно разглядеть. Дазая это невероятно восхищало. Сам он цеплялся скорее за мрачное, тёмное — оно тянуло его к себе, несмотря на всё внутреннее влечение к свету, а вот Одасаку умел сам воспроизводить свет. И, начав заниматься с ним скрипкой, Дазай совсем по-новому посмотрел на своё отношение к музыке. Ведь на примере Одасаку, который любил искусство всем сердцем, он смог разглядеть собственное тщеславие и глупое желание быть заметнее лишь благодаря игре. Музыка становилась инструментом, а не способом говорить. А Дазай хотел говорить. Говорить, писать, сочинять. И уроки с Одасаку этому помогали. Они очень много говорили об искусстве, о музыкантах прошлого и современности, порой дискутируя, и Дазая действительно слушали, а не подавляли своим авторитетным учительским мнением. С Одасаку было хорошо, и к нему действительно хотелось прислушиваться. И даже теперь Дазай решил не гнуть свою линию по поводу Ямамото-сенсея, а зацепиться за моменты, когда его советы действительно помогали и делали игру более чистой. — А теперь давай покажи, Дазай-кун, чему ты научился за время моего отсутствия. Поднявшись, Осаму отошёл чуть в сторону и лёгким движением поместил скрипку себе на плечо. Замахнулся смычком. Дальше полилась музыка. Пусть вначале он волновался, боялся налажать и разочаровать Одасаку, потом ему всё же удалось «войти в поток» и ощутить, как ноты начали буквально вибрировать у него под пальцами. Он играл легко и плавно, извлекая музыку и то и дело скользя глазами по лицу напротив, ощущая бесконечную радость, когда видел взгляд, полный одобрения и восхищения.

                                                                                                                                      

                март, 1995 г.

Дождь был таким сильным, что стоило Дазаю лишь пройти всего пять минут без зонта, как он уже весь промок насквозь. Беспомощно кутаясь в свой школьный пиджак, он спустился по лестнице в подземку, где, пройдя по длинному тёмному тоннелю, служившему переходом, вышел к противоположному концу улицы — ровно туда, где вчера встретил Чую. Дазай всё равно приехал сюда, несмотря на окончательно испортившуюся погоду. Когда он ещё был в школе, на своём последнем занятии в учебном году, он надеялся поехать в парк и снова застать там своего нового знакомого. Но к тому моменту, как он добрался до центра Йокогамы, поднялся ужасный ветер, а небо заволокло тучами. Теперь оно свинцовой тяжестью нависало над городом, а дождь, сначала просто моросящий, перешёл в беспощадный ливень, и теперь ему оставалось лишь стоять здесь, дожидаясь, пока станет хоть немного лучше. Зонты Дазай с собой никогда не носил. Где же ты можешь быть сегодня, Чуя? Вообще у Дазая было всего две точки, где он мог его застать, и, если того не будет в парке, можно попытать счастья в лапшичной. В прошлый раз друзья Чуи были не особо рады его видеть, однако у него оставалась надежда показать себя с другой стороны — более вежливой и тактичной, без образа маньяка-преследователя, каким он показался вчера. Обычно создать располагающий к себе образ ему помогала скрипка. Люди любят скрипачей, особенно таких вот красивых мальчиков в пиджаках элитной школы. Видя подобное, они словно заранее начинали испытывать уважение и доверие — ведь играть на скрипке так сложно. Дазая тошнило от этого фальшивого образа, но при необходимости он не брезговал им пользоваться. И люди велись на красивую, аккуратную обёртку, словно стадо баранов. Пусть он и сомневался, что это сильно сработает при общении с тем другом Чуи на ресепшене, но хотя бы позволит ему заговорить прежде, чем его выставят за дверь. Дождавшись в переходе окончания дождя, Дазай побрёл по серой мокрой улице в сторону лапшичной, петляя между потоками людей. Перед глазами всё ещё всплывали образы вчерашней игры в парке. Дазай с удовольствием смаковал в памяти вокал Чуи — такой низкий и одновременно звонкий, наполненный целой плеядой самых разнообразных звуков. И всё это вкупе с игрой на гитаре. Дазай понятия не имел, занимается ли где-то Чуя или это его прирождённый талант, но играл он действительно невероятно. Сам Дазай в игре на гитаре был лишь любителем. Это был универсальный инструмент, который позволял ему быстро набрасывать придуманные песни, но, чтобы по-настоящему освоить его на профессиональном уровне, сил не хватало. То же самое было и с вокалом. Пел он недурно — возможно, для обывателя даже очень хорошо, — но по сравнению с его уровнем игры на скрипке это оставалось где-то далеко внизу и вряд ли когда-нибудь встанет на один уровень. В целом Дазаю это было и не нужно — у него была скрипка, инструмент, который мастерски сломал ему жизнь. Сейчас уже было сложно представить, что когда-то он горел желанием идти по пути профессионального скрипача. Раньше всё было иначе. У него были горящие глаза, вдохновение, любовь к музыке и… был жив Одасаку. Да, именно тогда всё окончательно пошло под откос. Скрипка превратилась в тяжелый груз, обязанность, причиной быть избитым и униженным. Когда-то любимое стало ненавистным и страшным. От воспоминаний в груди мерзко защипало, и Дазай насильно заставил себя мысленно переключиться на Чую. На его игру и вокал. Это заставляло Дазая чувствовать, а значит, уже имело смысл цепляться за этого человека и не позволить ему так просто и быстро ускользнуть из своей жизни. Не унимаясь, он начал представлять различные песни, которые подошли бы голосу Чуи. Сначала начал с классических рокерских шлягеров, потом перешёл к чему-то японскому и незаметно переключился на собственные песни. Представлять Чую, поющего нечто, написанное им самим, было до ужаса интимно. Дазаю уже было стыдно, что он это затеял. Даже мысленно он позволил почти незнакомому человеку коснуться того, что никогда никому не показывал, — написанных им песен. Кроме Одасаку. Одасаку видел намного больше, чем кто-либо, и после его гибели Дазай сильно сомневался, что когда-нибудь подпустит другого человека столь близко к себе. Перейдя широкую дорогу, Дазай свернул на уже знакомом перекрёстке и оказался напротив знакомой вывески. Сегодня людей здесь было значительно больше. Вероятно, всё дело было во времени: вчера они добрались сюда намного позже. Мысленно проговорив возможные варианты развития разговора, Дазай потянул за ручку и вошёл в залитое тёплым светом помещение. Свободных мест сегодня действительно почти не было. Поедающие лапшу люди заняли собой любое свободное пространство. Склонившись над своими огромными порциями, они с чавкающими звуками втягивали в себя полоски лапши, временами отвлекаясь на сообщения, приходившие им на спрятанные в карманах пейджеры. — К сожалению, пока мест нет, — услышал он голос со стороны кассы. — Вам придётся подождать. К нему обращался невероятно красивый парень. Не тот, который был вчера, но тоже светловолосый. Черты его лица были тонкими, резкими, до ужаса правильными, кожа — молочно-белой, а глаза — ярко-голубыми. По возрасту — тоже студент. Одетый в нелепую форму работника лапшичной, он всё равно выглядел чертовски очаровательно и сейчас смотрел на Дазая, приветливо улыбаясь. — Ничего, я подожду, — ответил Дазай. — Обычно время ожидания — около десяти минут, не дольше. А пока могу предложить холодный зелёный чай. И, не дожидаясь ответа, он, предварительно закинув несколько кубиков льда в стакан, налил мятно-зелёный чай. Дазай и не думал отказываться. Поблагодарив, он взял угощение, попутно мазнув взглядом по бейджику — Липпманн. Имя странное, даже очень. Или это фамилия? Дазай не знал. Отпив немного чая, он оглянулся по сторонам в поисках знакомой рыжей макушки, но, судя по всему, Чуи здесь не было. Тогда он решил пойти другим путём. — Чай вкусный, спасибо. Неужели здесь всегда так много людей? — В обед — да, многолюдно, — ответил Липпманн, всё так же лучезарно улыбаясь. — Для Минато-Мирай это обычная ситуация. Все, кто работают поблизости, приходят к нам. Но не переживайте, совсем немного  и столик точно освободится. — Это замечательно, — он снова отпил из стакана. — Хотел бы узнать: вчера я здесь видел сотрудника, такого молодого парня с рыжими волосами. Он здесь работает? Лицо Липпманна на мгновение изменилось, и спокойное дружелюбие сменилось нескрываемой настороженностью. Дазай всё равно продолжил: — Если не ошибаюсь, его зовут Чуя. — Здесь никто с таким именем не работает. — Разве? Он вроде бы заходил в комнату для персонала, вон туда, — и Дазай махнул рукой в сторону дальней двери. — Возможно, я ошибся, но мне очень нужно его найти. И вновь лучезарная спокойная улыбка натянулась на красивое лицо. — Боюсь, вы перепутали. Прошу меня извинить, но мне нужно разнести заказы, — и, подхватив поднос, Липпманн пошёл вглубь зала. Лжец. Дазай был уверен на все сто процентов, что он врёт. Это чувствовалось в каждом его слове и неосторожном жесте. Только вот причину он не совсем понимал. Возможно, Чуя вчера уже рассказал про навязчивое преследование, и теперь никто из его друзей не желал иметь с ним ничего общего. Всего одним неосторожным шагом Дазай умудрился испортить себе репутацию. Просто потому, что поддался глупому, упрямому чувству — получить всё и сразу. Теперь никакой образ правильного мальчика-скрипача не поможет. Какой же я идиот. Тяжело вздохнув, он допил чай и тоскливо посмотрел на часы. Он просто надеялся, что Чуя придёт сюда и ему получится с ним поговорить, объяснить ситуацию. Ему чертовски хотелось это сделать, потому что всё произошедшее оставалось неприятным осадком. До зуда под кожей хотелось всё исправить. Только вот как? — Ого, это опять ты? — услышал он звонкий знакомый голос. Он принадлежал тому самому парню со светлым ёжиком, который вчера стоял за кассой. Теперь, когда тот вновь оказался перед ним, Дазай мог лучше его разглядеть, а ещё прочитать имя на бейджике — Альбатрос. Какого чёрта у них здесь такие сумасшедшие имена?! Удивительно, что Чуя остался просто Чуей. — Я всего лишь пришёл пообедать, — спокойно ответил Дазай. — Жду, пока освободится столик. — А мне кажется, ты чего-то другого ждёшь. Или конкретно кого-то. — Так если знаешь, может, как-то поможешь? — смело спросил Осаму. — Я вроде не какой-то сумасшедший сталкер, личное пространство не нарушаю, просто хочу разобраться в ситуации, которая произошла между мной и Чуей вчера. Не более. — Только вот он разговаривать с тобой не хочет, — Альбатрос скрестил руки на груди. — Поэтому вали отсюда по-хорошему. Тяжело вздохнув, Дазай понял, что ничего, вот просто ничего, не выходит. Всё же его ошибка в самом начале запустила череду неудач, которую он просто не может спокойно разрешить. И от ощущения собственной глупости и жалости внутри всё тоскливо стянуло в груди. — Окей, я просто подожду столик и поем. Никого трогать не собираюсь. И говорить тоже. — Ну, смотри, — хмыкнул Альбатрос. — Я за тобой слежу. Закатив глаза, Дазай отошёл в сторону, а потом передвинулся ближе к входной двери, так как в следующий момент в зал зашла толпа офисных воротничков и заняла всё место у кассы. Но зато теперь Альбатрос с Липпманном полностью занялись работой, отвлекаясь от него и не предпринимая попыток его прогнать. Дазай прислонился к стене и тяжело вздохнул. У него была мысль уйти сейчас и караулить Чую в парке. Пусть не сегодня, но завтра, даже если придётся прождать долгие часы на холоде или жаре. Всё равно рано или поздно он появится — если только не решит сменить место своего обитания. Тогда можно прийти сюда и ждать его на улице, у входа. Этот вариант сейчас казался самым приемлемым. В парке не факт, что получится его застать. Возможно, после неудачного выступления, в плане сбора денег, он решит сменить локацию, а тут появится точно. Рано или поздно. Даже если он правда не работает, то решит повидаться с друзьями. Да, буду ждать его на улице. Там меня никто не погонит. От этих мыслей он даже приободрился. Ситуация перестала казаться безысходной. Витая в своих мыслях, улыбаясь себе, Дазай крутанулся на каблуке своих школьных туфель с намерением выйти через находящуюся позади дверь и сразу же двинулся вперёд, совсем не ожидая, что кто-то начнёт двигаться навстречу. И что дверь будет открываться внутрь. Сначала он даже ничего не почувствовал — его будто оглушило, а в голове загудело, когда он упал на спину. Во рту появился вкус собственной крови. Потом она попала ему в нос, и он закашлял. Плохо соображая, Дазай ничего не видел, но чувствовал, как она железистой, тёмно-красной струёй стекает по подбородку из его разбитого носа — куда, судя по всему, со всей силы прилетело дверью. — Какого, блять, хрена! Голос знакомый. Дазай сразу его узнал — Чуя. В груди мигом потеплело, и он даже перестал думать о разбитом носе. — Почему ты не смотришь, куда идёшь?! — снова воскликнул он. — Эй, парень, с тобой всё в порядке? — раздался уже другой голос, повыше, вроде женский. Дазай с трудом разлепил глаза — вокруг всё плыло, и сфокусировать взгляд не получалось. Прижав край пиджака к разбитому носу, он попытался стереть кровь, но она продолжала литься безудержным потоком. Её было так много, что она пачкала всё вокруг. Как в фильме ужасов. Настоящая кровавая баня, — со злой весёлостью подумал он. Внезапно в его руку сунули нечто тяжёлое и холодное. — Давай, приложи лёд, — сказал, судя по всему, Альбатрос. — И нос запрокинь. — Вообще-то его нельзя запрокидывать, — ответил Липпманн, который тоже вдруг оказался здесь. В следующий миг его подхватили под руки и, подняв с пола, усадили на освободившееся место за столом. Приложив лёд к носу, Дазай почувствовал, как ему немного становится лучше. По крайней мере, он уже мог разглядеть перед собой Чую — недовольного, растрёпанного, в своей вчерашней косухе и смешной шляпе поверх рыжей копны волос. — Удивительно, как мы снова с тобой встретились, — не удержался Дазай, улыбаясь. Кровь из носа продолжала течь, но уже не так сильно, хотя он с ужасом представлял себе свой внешний вид. — Скажи честно, ты ебанутый?! Какого хрена ты вообще стоял у двери! — рявкнул Чуя, скаля зубы. Прям маленькая злая собачка. — Я просто хотел выйти! Зачем так кричать? Очень несправедливо, Чуя! — Так почему нельзя было просто выйти, а нужно было идти напролом, когда кто-то пытается… Постой. Откуда ты знаешь моё имя? — Ты же сам вчера его назвал, когда я был здесь, — улыбнулся Дазай. — Я не подслушивал. Сам бы с большим удовольствием узнал его от тебя. Но вы вчера так громко говорили со своим другом, что это просто невозможно было пропустить мимо ушей. Раздались недовольные ругательства — такие заковыристые, вычурные, что Дазай даже удивился, что кто-то вообще умеет так выражаться. Особенно кто-то с настолько симпатичной мордашкой. Чуя напоминал персонажа французско-итальянских картин девятнадцатого века. Дазай недавно видел одну из них в учебнике по истории — «Падший ангел». И в Чуе было нечто такое возвышенно-прекрасное, буквально ангельское. Но при этом ругался он, как сапожник, и носил эти уродливые тяжёлые ботинки. Дазая это, скорее, даже забавляло. Сочетание высокого и возвышенного с низким и порочным было одной из самых цепляющих его вещей в искусстве. И сейчас он тоже смотрел широко открытыми глазами, до конца не понимая, что именно испытывает по отношению к Чуе. Пока он прикладывал лёд к разбитому носу, а Чуя сверлил его недовольным взглядом, Дазай начал вспоминать ситуацию, случившуюся с ним пару месяцев назад. Стоял самый разгар зимы, канун Рождества. Дазай шёл с очередных занятий с Кавасаки-сенсеем. Тогда ему только сообщили о будущем разучивании Каприса №24. Настроение было отвратительное, потому что дома должен был быть отец, а впереди — несколько выходных, и ему придётся долго находиться с ним в одном пространстве. Дазай был готов уже удавиться от одной мысли об этом. Именно поэтому, внезапно столкнувшись со своим одноклассником Рицкой, который позвал его на рождественскую вечеринку, он, обычно такие вещи игнорировавший, неожиданно согласился — не раздумывая. Так он оказался в роскошном загородном доме Рицки, который был заполнен целой толпой его ровесников и людей постарше. Как понял Дазай, они были однокурсниками его старшего брата. Вообще тогда произошло много того, что случалось с ним впервые: первая взрослая тусовка, первый крепкий алкоголь и первый поцелуй. Точнее, первый поцелуй с парнем. До этого Дазай уже целовался с девочками. Одна из них была его соседкой — это был лёгкий, игривый поцелуй в губы. Сейчас он даже имени её не помнил, лишь то, что от неё приятно пахло жвачкой. Другая — бывшая одноклассница по классу скрипки, Такаши Рин, которая в прошлом году перед отъездом на Хоккайдо призналась ему в любви, а потом они целовались на скамейке в парке до самого её отъезда. Она была такой милой, смущающейся — Дазай так трепетно сжимал её в своих объятиях, что на тот момент подумал, будто действительно влюбился. Когда они наконец попрощались, Рин обещала писать ему каждую неделю, а потом приезжать на каникулы, однако ни одного письма он так и не получил. Вскоре воспоминания о Рин развеялись, оставив после себя лишь опыт первого поцелуя, который напомнил о себе, когда он уже, будучи сильно пьяным после дешёвого вина, оказался втянут в поцелуй с другим парнем. Сначала Дазай хотел вырваться. Настолько дико и неправильно оно ощущалось. До этого он никогда не представлял других парней в подобном ключе, все его немногочисленные фантазии состояли из девочек, отчего всё происходящее выбило его из колеи. Он вообще с трудом понимал, как это произошло. Он просто сидел один наверху, в пустой комнате — кружилась голова, нужно было отдохнуть. А потом рядом появился ещё кто-то, сел близко на диван и притянул его к себе, проводя влажными губами сначала по шее, а затем втягивая в поцелуй. По телу бегали мурашки, Дазай сжимал рубашку, пробуя на вкус чужой язык, который с умелой точностью ласкал его собственный. Во время поцелуя с Такаши Рин ему приходилось брать на себя ведущую роль, хоть первой его и поцеловала Рин. Тогда он обнимал её, прижимал к себе за узкую талию, временами спускаясь к шее. Сейчас же на месте Рин был он сам. Его целовали жадно, почти голодно, водили руками по спине. Из-за алкоголя сознание помутилось, и Дазай сам до конца не понимал, что с ним происходит. Просто было хорошо и волнительно. А ещё его волнами накрывало возбуждение. После, когда его отпустили, Дазай на мгновение встретился с чужим взглядом — таким же затуманенным и жадным. Лицо было красивым, острым, правильным. И тогда казалось самым прекрасным на свете. Потом незнакомец вновь поцеловал его и шепнул: «Иди вон в ту комнату, я скоро», — и исчез в темноте. То, что должно было произойти в «той комнате», было понятно даже сквозь пелену алкоголя. Дазай не был дураком, и, будь его незнакомец умнее и сам отвёл бы его туда, Осаму не сопротивлялся бы. И, скорее всего, позволил бы всему случиться. Однако, оставшись один, он испытал чувство стыдливого беспокойства. Он сразу подумал о том, насколько ему будет стыдно раздеваться перед другим человеком и что не все бинты под одеждой на месте. В какой-то момент стало так невыносимо, что он бросился прочь, не дожидаясь возвращения ушедшего незнакомца. После той ситуации Дазай всё чаще ловил себя на мысли — особенно при встрече с новыми привлекательными мальчиками — «каково будет тебя целовать?». И поэтому Чуя, который сидел напротив него, вызывал примерно такие же невольные мысли каждый раз. Особенно, когда взгляд цеплялся за розовость его пересохших губ. Это не было чем-то осмысленным — просто глупый интерес, странная бесконтрольная мысль, которой никогда не предстоит воплотиться в жизнь. Бессмысленная переборка сценариев в собственной голове. — Кровь остановилась? — поинтересовался Чуя. — Уже почти не идёт. — Отлично, а теперь вали отсюда. — Подожди, Чуя-кун, у меня есть предложение, — он начал говорить без подготовки и без раздумий, просто поддался порыву, чтобы задержаться здесь ещё хоть ненадолго. — Давай играть вместе. Глаза Чуи округлились — Чего? — Ты так круто играл на гитаре. Я бы хотел послушать, возможно, поиграть с тобой. — На чём? На скрипке? — усмехнулся он. — Ну, я могу и на гитаре. Хотя на скрипке было бы тоже неплохо. Представляешь, насколько это будет круто звучать с электрогитарой и особенно с твоим вокалом, а если спеть что-то дуэтом… — Блять, нет, что за бред. Зачем мне это? — Ты разве не хочешь создать свою группу? — Хочу, но не с тобой. — Почему же? — Да я вообще сомневаюсь, что ты умеешь петь и играть, а твоя скрипка мне вообще не нужна. — Ну, давай покажу, — и Дазай протянул руку, указывая на лежавшую в чехле гитару. — Ага, прямо здесь. — А чего такого? Я неплохо играю. Людей повеселю. — Ты и так повеселил, клоун, — Чуя кивнул на следы крови на полу. — Ладно, пойдём в подсобку. Дазай был так удивлён внезапным согласием, что на миг даже растерялся. Он почему-то думал, что Чую придётся уговаривать ещё долго — возможно, сегодня, завтра и ещё несколько дней. В силе его упрямства он не сомневался. Однако, тот действительно согласился, и, подхватив гитару, они вместе направились к подсобному помещению, расположенному в конце зала. Видимо, в Чуе взыграло природное любопытство. Он прекрасно мог его понять: всегда интересно, как играет и поёт другой музыкант, а у Чуи вряд ли таких людей в окружении водилось в избытке. Пройдя до конца зала, Чуя открыл дверь, и они вошли в небольшое складское помещение, где хранились хозяйственные вещи — швабры, губки, полотенца, коробки с чистящими средствами. Места было немного, но достаточно, чтобы они разместились. Сев друг напротив друга на высокие коробки, Чуя достал из чехла гитару и протянул её Дазаю: — Давай, играй. — Для справки, я не гитарист, умею только самую базу, — уточнил Дазай, устраивая гитару у себя на коленях. — Похуй. Сыграй что-нибудь простое, с чем справишься. — Что, например? — Ну, что-нибудь из The Beatles? — Я ужасен в английском. Боюсь, ты после такого меня убьёшь. — Тогда сам выбирай. Правда, похуй. Просто уже играй наконец. Быстро перебрав песни японских групп, которые он играл раньше, Дазай остановил свой выбор на панк-песне «Linda Linda» группы The Blue Hearts. Нельзя сказать, что он был в сильном восторге от них — главное, что текст помнился хорошо. Поэтому, проведя по струнам, он аккуратно поправил колки со словами «снова расстраивается» и, наконец, приступил к игре. Играл он действительно неважно. За время отсутствия практики пальцы одеревенели и с непривычки плохо справлялись с перестановкой аккордов, из-за чего ему пришлось дважды сыграть проигрыш, чтобы собраться и запеть. Зато голосом он умел управлять очень хорошо. Сразу войдя в ритм, он заскользил по мелодии песни, играя нотами, выдыхая их одну за другой и превращая в яркий, вибрирующий звук. Получалось намного мягче, нежнее оригинала. По крайней мере, ему так казалось. В какой-то миг он поднял взгляд и увидел прямо перед собой два распахнутых голубых глаза. Чуя смотрел на него с немым восхищением. От подобной реакции он даже оторопел и почти сбился, фальшивя одну ноту, однако Чуя этого даже не заметил. Он продолжал слушать, впитывая каждое слово, которое пропевал Дазай, и каждую ноту, которую извлекали его пальцы из гитарных струн. Дазай привык к подобному взгляду: обычно, когда он играл на скрипке для далёких от музыки людей, он получал нечто подобное. Но здесь всё было по-другому. Сердце Чуи, испытывавшего к нему неприязнь, будто растаяло, стоило ему услышать его голос. Неужели тебе правда так понравилось? Происходящее было приятным. Очень приятным. Однако магия быстро рассеялась, стоило ему доиграть последний припев. Чуя будто тут же встрепенулся, выходя из наваждения. Взгляд обожания и восхищения снова стал равнодушно-холодным. Хотя теперь это ощущалось лишь дешёвой показухой, отчего сердце Дазая ликовало. Теперь ты меня уже не обманешь, Чуя. — Неплохо. — Просто «неплохо»? — ухмыльнулся Дазай, возвращая ему гитару и случайно задевая его пальцы. От прикосновения по телу пробежали мурашки. — Да, просто неплохо. Но Дазай прекрасно знал, что тот лукавит. Его с потрохами выдавал взгляд, который Чуя цепко направил на него во время игры и не отводил, пока песня не подошла к концу. — Так мы сыграем вместе? — Не сегодня, — отрезал Чуя, убирая гитару. — Но значит, всё равно сыграем? — Возможно. Или нет. Блять, я же даже имени твоего не знаю. Или знаю, но не помню. Ты что-то бубнил в прошлый раз. — Зато я знаю твоё. — Поздравляю, — прорычал он сквозь зубы, а потом всё равно поднял на него глаза, ожидая ответа. — Так как? Как же легко он ведётся, — с умилением подумал Дазай. — Я Дазай. Дазай Осаму. Лучше просто Дазай. — Неприятно познакомиться, Дазай Осаму. — Взаимно. Неприятно познакомиться, Чуя…? — Накахара. — Неприятно познакомиться, Накахара Чуя. С этого момента Дазай точно понимал, что здесь он появится неоднократно. Теперь его отсюда так просто не выгонишь. Только вот если ему снова придётся стучаться в закрытые двери — главное, на всякий случай следить, чтобы эта самая дверь не разбила ему в очередной раз нос.