Кровавый гранат

Кулаки сжимались, оставляя формы полумесяцев на влажных ладонях. Фадиме игнорировала похотливый взгляд судьи, старый козёл с заплывшими жиром веками, который вечно пялился в вырез её блузки, пока вдовы рыдали на скамьях. Она смотрела только в лицо убийцы. С каждым словом, с каждым вопросом на перекрёстном допросе она закапывала его, его свободу, его будущее. Подзащитная Фадиме — Зехра сидела рядом и беззвучно плакала. Её плечи тряслись. Чёрный платок сполз на лоб, открывая седые корни волос, ей всего тридцать два, а она уже старуха. Где-то на заднем ряду её двое детей замерли с одной игрушкой и пустыми глазами. Пингвин был синим, одно ухо оторвано, набивка торчала как мозг наружу. Девочка, старшая, лет десяти, держала брата за руку слишком сильно, что костяшки побелели. Мальчик, лет пяти, грыз ногти, не понимая что происходит. Этот подонок застрелил её мужа. Перед ней. Перед их детьми. В их собственной гостиной. За долг в три тысячи лир. Выстрел был таким близким, что порох опалил ресницы Зехры. Она потом месяц промывала глаза, говорят, до сих пор видит чёрные хлопья в уголках, когда моргает. Дышать становилось тяжелее. Лампа над столом судьи мигала с интервалом в три секунды — то потухала почти до черноты, то вспыхивала болезненным жёлтым светом. В тусклых вспышках лицо убийцы казалось маской из воска: белое, липкое, с трещинкой на губе. Создавалась угнетающая, почти потусторонняя атмосфера. Кто-то в зале ахал и охал — женщины, две старухи из присяжных, одна в синем платке всё время крестилась дрожащей рукой, другой ладонью прижимая к уху платок. А кто-то тихо усмехался. Адвокат подсудимого — жирный тип в дешёвом костюме, воротник рубашки пожелтел от пота, галстук висел тряпкой — почёсывал переносицу и смотрел в потолок. Там треснула штукатурка, образуя карту неведомого материка. Ему было плевать. Он уже получил гонорар наличными, в конверте, который отдал брат подсудимого прямо в туалете перед заседанием. Фадиме наклонилась к Зехре, шепнула прямо в ухо, почти касаясь губами мочки — та пахла кислым молоком и нестиранной тканью: — Смотри на него, пусть он видит твои глаза. Он должен запомнить твоё лицо перед пожизненным. Зехра подняла заплаканное лицо. Глаза — красные, с налитыми кровью белками, в уголках засохшая слизь. Взглянула. Прямо в глаза убийце. Тот отвёл взгляд первым, уставился в стол, где лежали фотографии его жертвы с пулевым отверстием во лбу. Отверстие было чёрным, аккуратным, как вход в кротовую нору. Из него что-то вытекло, серая жидкость, застывшая дорожкой до самого затылка. На увеличенном снимке были видны осколки черепа, похожие на битую яичную скорлупу за завтраком убитой семьи. Фото пахло не самим снимком, конечно, но казалось, что формалин и гниль просочились сквозь глянец. Присяжная в синем платке перекрестилась в третий раз. — Ваша честь, — голос Фадиме был сталью, перемотанной колючей проволокой. — Обвиняемый Селим Коркмаз совершил убийство первой степени при отягчающих обстоятельствах: на глазах у малолетних детей. Государственный обвинитель требует пожизненного. Моя доверительница, вдова Зехра Йылдыз, требует того же. Но я хочу спросить у обвиняемого всего одну вещь. Судья кивнул, не отрываясь от её груди. Он облизнул губы тонкие, бескровные, как шрамы. Его жажда была почти физически ощутима. Фадиме сделала шаг к подсудимому. Каблуки цокнули по выщербленному кафелю, в одной плитке не хватало куска, и Фадиме пришлось перешагнуть, чтобы не споткнуться. Под плиткой чернела плесень. — Селим-бей, три тысячи лир — это цена бутылки виски в отеле «Золотой Рог». Вы убили человека из-за трёх тысяч лир. Скажите залу: вы вообще понимаете, что такое жизнь? Подсудимый молчал. Его левая рука, лежавшая на столе, дрожала, но не от страха, от абстиненции. Ногти были съедены до мяса, на указательном пальце глубокая трещина, из которой сочилась сукровица. Он не брился три дня, и на его щеке запеклась бурда из кофе и слюны. Возможно, он блевал перед заседанием, его адвокат требовал перерыва, но судья отказал. Теперь от Селима пахло рвотой и жжёной пластмассой. — Не понимаете, — продолжила Фадиме. — Потому что у вас никогда не было того, ради чего стоит жить. Но я вам объясню, что вы отняли. Она развернулась к залу, к присяжным, и начала перечислять медленно, чеканя каждое слово. Голос её звучал ровно, как отсчёт метронома на похоронах. — Каждую ночь эти дети просыпаются от криков. Старшая, Айлин, перестала разговаривать. Она пишет записки. Утром мать нашла у неё под подушкой записку: «Папа в холодильнике?» Потому что она видела, как тело выносили из дома, и оно было синим. Мальчик, Мехмет, теперь рисует только чёрными фломастерами. Вчера он нарисовал дом, а из окон шли красные линии. Воспитательница в саду подумала, что это цветы. Это была кровь. Он видел, как кровь текла по линолеуму. Зехра, моя доверительница, больше не входит в гостиную, где был убит её муж. Она повернулась к присяжным. У одного тик под глазом, дёргается каждые пять секунд. У другой губы закушены в нитку, на нижней выступила капля крови. Старуха в синем платке перестала креститься, её руки бессильно упали на колени. — У меня нет вопроса. У меня есть утверждение: если вы не дадите ему максимум, значит, вы не слышали этого молчания. А я слышала. Я сидела с Зехрой в морге, когда ей показывали тело мужа. Фадиме сделала паузу. Склонила голову, как будто вспоминая. Зал затих. Даже мухи перестали жужжать под мигающей лампой. — Знаете, что она сказала, когда сняли простыню? «Фадиме-ханым, у него на рубашке было пятно от томатного супа. Я просила его не надевать эту рубашку. А теперь он лежит в ней в гробу». И она заплакала не от того, что он мёртв, а от того, что его любимая рубашка испачкана кровью и её уже не отстирать. В зале кто-то зарыдал. Это был сам судебный пристав, мужчина лет пятидесяти с усами, который обычно зевал на заседаниях. Теперь он стоял у двери и вытирал глаза рукавом формы. Судья, наконец, отвёл взгляд от её декольте и взглянул на подсудимого. Впервые с ненавистью. Старая, уставшая ненависть человека, который развёл три тысячи браков, вынес пятьсот приговоров и теперь понимал, что одно из его решений может что-то значить. Адвокат подсудимого попытался что-то сказать, встал, расстегнул пуговицу на пиджаке, набрал воздуху. Но слова не пришли. Он просто сел обратно и уставился в носки своих туфель. Один носок был чёрный, другой тёмно-синий. Он одевался в темноте. Может быть, его жена ушла. Может быть, ему было всё равно. Присяжные совещались семнадцать минут. Фадиме сидела с Зехрой в коридоре на пластиковых стульях, которые пахли мочой. Дети спали, положив головы на колени матери. Пингвин лежал на полу, и какой-то полицейский наступил на него, раздался хруст пластиковой глазницы. — Что, если оправдают? — прошептала Зехра губами, потрескавшимися как старая земля. — Не оправдают, — ответила Фадиме. — Я не для того ношу эти дурацкие каблуки, чтобы проигрывать. Вердикт: виновен. Пожизненное без права на смягчение. Зал взорвался шёпотом. Скамьи заскрипели. Старуха в синем платке коротко выдохнула и заплакала, беззвучно, крупными слезами, которые текли по морщинам как вода по потрескавшейся земле. Зехра уткнулась лицом в ладони, плечи её заходили ходуном. Дети не поняли, что случилось, но старшая, Айлин, вдруг схватила мать за руку и прижалась к ней всем телом. Маленький Мехмет наступил на пингвина, но не заплакал. Просто смотрел на подсудимого. Смотрел так, как смотрят дети, которые видели смерть пустым, нечитаемым взглядом. Подсудимый не издал ни звука. Его подняли двое конвоиров, один толкнул в спину, второй держал за локоть слишком сильно, почти вывихивая сустав. И когда они уже почти дошли до двери, Селим Коркмаз повернул голову. Он повернул её медленно, натужно, как человек с больной шеей или как змея, которая выбирает цель. Глаза у него были чёрные, без блеска, с желтоватыми белками. Он нашёл Фадиме взглядом и улыбнулся. Улыбка у него была страшная, не злая и не яростная. Спокойная. Улыбка человека, у которого в запасе десятилетия тюрьмы и абсолютно нечего терять. — Адвокат, — сказал он. Голос прозвучал сухо, как треск сухой ветки. — Ты думаешь, что ты победила. Но я запомнил твоё лицо. У меня здесь много времени. И много друзей на воле. Когда-нибудь ты выйдешь из дома, а твоя машина не заведётся. Или заведётся, но взорвётся. Или ты откроешь дверь, а там будут стоять те, кто смотрит на меня сейчас с брезгливостью. И они скажут: «Селим передаёт привет». Тишина в зале стала вязкой, как гудрон. Конвоир дёрнул его за руку: — Иди, тебе говорят. — Иду, — Селим не сопротивлялся. Он прошёл через дверь, но на пороге обернулся в последний раз. — Ты была красивой в этом костюме, адвокат. Жалко, что на похоронах ты будешь не в нём. Дверь захлопнулась. Звук глухо ударил по стенам, как выстрел через подушку. Фадиме стояла не двигаясь. Её лицо не изменилось. Только руки, сжатые в кулаки, дрожали мелкой дрожью той, которую нельзя остановить усилием воли. Полумесяцы на ладонях теперь были кровавыми, ногти прорвали кожу в трёх местах. Зехра подняла заплаканное лицо, схватила Фадиме за рукав: — Фадиме-ханым… он же… он же угрожал вам? Вы слышали? Надо заявить! Надо охрану! — Не надо, — голос Фадиме прозвучал чужой, металлический. — Это стандартная тактика. Он хочет, чтобы я боялась. Чтобы отказалась от следующих дел. Я не откажусь. Она помогла Зехре встать, взяла её за плечи, уткнула в своё плечо. Пахло дешёвым стиральным порошком и солью слёз. Дети подбежали, вцепились в юбку матери. Пингвин остался лежать на полу, теперь без обоих глаз. — Идите домой, — тихо сказала Фадиме. — Всё кончено. Кончено ли? Она знала, что нет. Селим Коркмаз сидел в тюремном автозаке и, возможно, уже диктовал письмо своему брату. «Передай привет адвокатше. Пусть знает, что пожизненное не вечность». А двое мужчин в дешёвых кожаных куртках уже запоминали её лицо, её машину, её адрес. Дверь за Селимом захлопнулась. Звук глухо ударил по стенам, как выстрел через подушку. Фадиме не стала ждать, пока зал опустеет. Она вышла через чёрный выход туда, где не было ни охраны, ни камер, ни свидетелей. Только запах мокрого бетона и гниющих листьев в сточной канаве. Рука сама потянулась к карману пиджака, пытаясь найти пачку сигарет. Но пальцы дрожали так сильно, что она никак не могла её отыскать, они скользили по подкладке, по зажигалке, по старому чеку из аптеки. Сигареты, чёрт возьми, где сигареты? Небо Трабзона затянуло тучами низкими, свинцовыми, из которых вот-вот грозился полить дождь. Уже пахло грозой: озоном, горячей пылью и чем-то сладковатым от химического завода на окраине. Где-то в горах глухо ворчал гром. Фадиме уставилась на свой пикап. Машина не вписывалась в образ успешного адвоката, но кто здесь вообще смотрит на образ? В этом районе ценят только страх и наличные. Она тяжело вздохнула. Она не любила этот район и дела в нём. Каждый раз, выезжая отсюда, она приходила в себя несколько дней. Видела слишком много трупов, слишком много вдов, слишком много детей, которые перестали смеяться. Но и уволиться тоже не могла. Кто-то должен был защищать её бедовую семью. Один брат Гезеп только чего стоил, вечно ввязывался в драки, вечно требовал выкупа или адвоката. Брат, который каждый раз искал себе приключения на жопу. Рядом остановилась фигура. Фадиме повернула голову, увидев Фериде, та вышла из служебного входа, поправляя прокурорский значок на лацкане. Невестка Фадиме, но работать это им не мешало. Они редко пересекались по делам, а сегодня так совпадение. Фериде протянула ей сигарету. «Парламент», тонкая, белая, как спичка. — Хорошо справилась сегодня, — сказала Фериде, прикуривая свою. Фадиме взяла сигарету. Пальцы всё ещё дрожали, но уже не так сильно. — Спасибо, прокурор, — ответила она и поднесла зажигалку ко рту. С первого раза не зажглось, колёсико провернулось вхолостую. Со второго маленький оранжевый язык лизнул табак. Фадиме затянулась глубоко, почти до боли в лёгких. Дым вышел медленно, смешиваясь с сырым воздухом. Они простояли десять минут в молчании, которое прерывалось только звуками выдохов дыма и далёкими раскатами грома. Где-то за углом лаяла собака. Где-то кричал пьяный. Где-то женщина звала ребёнка, который не откликался. Фериде повернулась к знакомой. Каблук её туфли нажал на окурок, вминая его в трещину асфальта. — В этом неблагополучном районе всегда происходят страшные вещи, — сказала она тихо, почти по-матерински. — Я видела твоё волнение. Преступники такое любят слабость, страх, усталость. Так что больше не бери дела из этого суда. Поняла? Фадиме хмыкнула, выпустив струю дыма в сторону. Словно она сама выбирала это. Будь её воля, брала бы только мелкие кражи и хулиганства, защищала свой клан, спала спокойно. Но она работала в фирме, а дела ей давал многоуважаемый начальник, которому плевать на её нервы. «Отказ от дела, отказ от премии. Кто будет платить за квартиру?» Простая математика выживания. На нос упала первая капля. Холодная, тяжёлая, как слеза. Фадиме зажмурилась. Вторая капля ударила в щёку. Третья в руку, всё ещё сжимающую дымящийся окурок. — И ещё, Фадиме, — голос Фериде стал тише, почти неразличим за шумом набирающего силу дождя. — Произошло жестокое убийство в порту. Все улики на Исо. Исо Фуртуну. Фадиме замерла. Сигарета застыла у губ. Дождь застучал чаще по плечам, по голове, по асфальту, который мгновенно потемнел, превратившись в чёрное зеркало. А потом на её лице заиграла широкая улыбка. Не добрая. Не радостная. — Да? — переспросила Фадиме. Голос стал ниже, с хрипотцой, которую она никогда не показывала в зале суда. — Какая жалость. Бедный, бедный Исо. Она отбросила окурок в лужу. Тот зашипел и погас. — Но мы же не хотим, чтобы он наслаждался жизнью на свободе, правда? — Фадиме поправила воротник пиджака, стряхивая капли. — Спасибо за информацию, невестка. Она сказала это так, будто речь шла о скидке на мясо на рынке. Будто «посадить врага» было всё равно что «выкинуть мусор». Фериде устало покачала головой, прикидывая, насколько правильно она сейчас поступила. Прокурорша, передающая информацию адвокату из враждующего клана — это пахло трибуналом. Но Исо Фуртуну действительно был убийцей. Или нет? У Фериде были сомнения, но она их проглотила. В горах прогремел гром. Мощно, раскатисто, так что задрожали стёкла в припаркованных машинах. В такт грому завёлся пикап Фадиме, старый дизель закашлял, чихнул и зарычал. Фадиме села за руль. Дождь уже лил всерьёз, заливая лобовое стекло мутными потоками. Дворники заскрежетали по сухому стеклу, она забыла их включить. Включила. Металлический визг смешался с шумом ливня. Она выехала с парковки, даже не взглянув на Фериде. Её лицо в отражении зеркала заднего вида было белым, как у призрака. Только губы шевелились, она что-то шептала, сама не слыша. «Исо Фуртуну. Племянник того, кто убил моего отца — и чей отец погиб от руки моего. Теперь его кровь будет на мне. Или моя — на нём». Пикап нырнул в туннель под железной дорогой, где горели ровно две лампы из двадцати. Темнота сжала машину со всех сторон, и на секунду Фадиме показалось, что она едет не в офис, а в собственные похороны. Она направилась в офис, забрать дело ненавистного врага. Рука на руле перестала дрожать. Теперь она сжимала кожу так сильно, что побелели костяшки. Дождь поливал Трабзон, словно весь город тонул. Где-то над морем сверкнула молния, белая, ветвистая, как кровеносная система мёртвого бога. Исо Фуртуна ещё не знал, что его судьба уже едет к нему по мокрым улицам в облезлом пикапе.