Кровавый гранат

Кара — чёрная. Безысходная. Та, которая не лечится ни алкоголем, ни местью, ни даже любовью.

Бар «Kara Deniz» считался одним из самых популярных в Трабзоне. Может, здесь были приемлемые цены, а может, жителей привлекал приятный интерьер. Исо было плевать. Ему просто хотелось выпить, не чтобы забыться, а чтобы хотя бы на час перестать чувствовать, как гниёт что-то внутри под рёбрами. Дела на фабрике шли нехорошо. Мать пилила этим каждый день, её голос въелся в череп, как сверло, оставляя после себя только звон и тошноту. «Посмотри на брата. Врач. Уважаемый человек. А ты?». Неважно, что фабрика приносила миллионы. Для матери он всегда был вторым сортом. Вот и сейчас он решил не ехать в Фуртуну. Он сидел за барной стойкой, попивая какой-то приторный коктейль, который заказал по ошибке. Кривился от сладости, но не менял было лень. На соседний стул присела девушка. Красное платье, светлые волосы, запах ванили и солнца. Туристка. В другой вечер Исо, возможно, повернул бы голову, бросил пару фраз, не потому, что она ему нравилась, а потому, что флирт убивал время. Но сегодня он даже не соизволил обратить на неё внимание. Краем глаза уловил, как ткань платья ползёт вверх, обнажая бедро, и отвернулся. Не потому, что он святой. Не потому, что разучился хотеть. Просто сегодня всё бесило. Её парфюм — бесил. Её уверенность, что любой мужчина клюнет — бесила. Этот бар с его мигающей лампой над барной стойкой — бесил. Даже собственное отражение в мутном зеркале за спиной бармена вызывало тошноту. Настроение было поганым. На их фабрику постоянно травили проверки — от налоговой, от санэпидстанции, от пожарников. Отбоя не было. Инспекторы приходили с такими лицами, будто уже вынесли приговор. И все Фуртуна прекрасно понимали, чьих рук это дело. Кочари не прощали обид. Они помнили каждого убитого, каждую потерянную землю, каждую униженную женщину. И у них был козырь — адвокат, который методично, дело за делом, выгрызал куски из бизнеса Фуртуны. Куски, стоившие миллионы. Исо даже представлял себе эту картину: Фадиме Кочари сидит в офисе с высокими окнами, поправляет чёрные волосы и диктует секретарше очередную жалобу. Её голос ровный, стальной, без единой эмоции, как у робота, которого запрограммировали на месть. Она делает это не из ненависти — ненависть горяча, она сгорает быстро. Фадиме делает это из долга. Долг страшная вещь. Он убивает медленнее пули, но вернее.

Фадиме Кочари.

Исо сжал стакан. Пальцы побелели, костяшки выступили острыми буграми, кожа натянулась до прозрачности, и под ней заходили сухожилия, как змеи под тонким льдом. Он вспоминал её — не ту, которую видел в новостях и на судебных фотографиях. Он помнил её другой. Маленькой, лет пяти, в грязном платье, с разодранными коленками. Она пасла коз на холме, а он смотрел на неё с другой стороны оврага. Её отец погиб в тот год, от руки его дяди, Шерифа. Исо тогда было семь. Он помнил её злые глаза, когда она сжимала кулаки и кричала что-то, чего он не мог разобрать за ветром. Она была просто ребёнком, который потерял отца. Но Исо уже тогда знал: эта девочка его не простит. А потом она выросла, выучилась, и стала стальным адвокатом, который методично уничтожал его семью бумагами и печатями. Никто не стрелял. Никто не резал глотки. Но смерти были. Контракты таяли, банки закрывали кредиты, партнёры отворачивались, как от прокажённых. Исо смотрел на прибыль и понимал: они теряют не просто деньги. Они теряют лицо. А в их мире это хуже смерти, как часто говорил его дядя. К счастью, их стычки стали реже после её переезда в Стамбул. Или к сожалению? Он не знал. Иногда ему казалось, что отсутствие врага хуже, чем постоянная война. Война хотя бы согревает кровь, заставляет чувствовать себя живым, даже если это чувство похоже на ожог. А теперь только проверки и налоги. Скучная, серая смерть. Бумажная. Самая унизительная для тех, кто привык решать вопросы деньгами. Исо крепко сжал стакан так, что стекло не выдержало. Короткий сухой треск, похожий на звук ломающейся кости. Янтарная жидкость разлилась по стойке, затекая в трещины между плитками, которых было так много, что стойка напоминала карту разбитого мира. В пальцы впились осколки, мелкие, как песок, но острые, как лезвия. Он даже не вздрогнул. Боль была знакомой, почти родной. Девушка испуганно пискнула. Отодвинулась, её бедро на секунду коснулось его ноги и испуганно отдёрнулось, словно она прикоснулась к огню. Её красное платье мелькнуло в полумраке, оставляя после себя только запах ванили и щемящее, пустое чувство потерянной возможности, которой никогда не было. Бармен, грузный мужчина, бросил недовольный взгляд, но промолчал. Он знал, кто такой Исо Фуртуна. В этом городе все знали. Бармен протянул грязную тряпку, пахнущую уксусом и прокисшим вином. Исо не поблагодарил. Он взял тряпку и намотал на ладонь, не глядя, как ткань впитывает кровь и становится тёмно-коричневой, почти чёрной. Потом — отбросил её в сторону. Она упала на пол, и какой-то пьяный наступил на неё, даже не заметив. Вместо извинений, только хриплый кашель. Он поднял взгляд на барную полку, бесконечные ряды бутылок, бликующих в мутном зеркале за спиной бармена. В этом зеркале лица посетителей расплывались в серые пятна, похожие на лица утопленников. Сзади кто-то заказал ещё ракы. Кто-то засмеялся чужим, неживым смехом, который эхом отразился от грязных стен и умер, не долетев до потолка. Кафельный пол под ногами был липким от пролитого пива и, возможно, крови, не его, чужой, старой, которую никто никогда не отмывал до конца. Он поднял руку, подзывая бармена, и прохрипел голос сел от горечи на языке, от дыма, от того, что горло сдавил спазм, который не проходил уже третий месяц. — Ещё один. Тот же. И чистый стакан. Исо ждал новой порции и чувствовал, как под кожей разрастается пустота. Та самая, для которой в турецком языке нет слова, но которую каждый здесь знает на вкус. Кара — чёрная. Безысходная. Та, которая не лечится ни алкоголем, ни местью, ни даже любовью — любовь в этом городе давно умерла от передозировки ненависти. А деньги оказались просто бумагой, которой нельзя заткнуть дыру в груди. Он допил ракы и хотел заказать третью, когда почувствовал чужое присутствие справа. Не туристка, от той пахло цветами и солнцезащитным кремом. От этого пахло потом, дешёвым табаком и той особой агрессией, которую Исо узнавал за версту, запахом драки, которая ещё не началась, но уже висела в воздухе, как грозовой фронт. Парень подсел не сразу. Сначала он просто стоял в двух шагах, покачиваясь. Лет двадцать пять, не старше. Лицо обветренное, грубое, с глубокими морщинами вокруг глаз, не от возраста, от работы на открытом воздухе. Рабочие руки, чёрные от машинного масла, ногти обломаны, на костяшках старые шрамы. Одет в дешёвую куртку-ветровку, на груди пятно от жира. Но самое главное его глаза. Глаза были пустыми и злыми одновременно. Так смотрят люди, которые ничего не теряют, потому что у них ничего нет. — Фуртуна, — сказал он, не вопросом, а утверждением. Голос был сиплым, прокуренным. — Смотрю, ты всё ещё показываешься в городе. А я думал, вы, богатые, только в Стамбуле тусуетесь. Исо не ответил. Он медленно допил остатки ракы, поставил стакан на стойку и только потом повернул голову. Парень был крепче, чем казалось сначала, широкая грудь, толстая шея, но под левым глазом дёргался нерв, и руки дрожали мелкой дрожью. Алкоголь или абстиненция — разницы нет. — Я тебя знаю? — спросил Исо ровно. — А должен? — парень усмехнулся, обнажив жёлтые зубы. Один из передних был сломан пополам. — Я с пристани работаю. Грузчик. Твои контейнеры вожу, между прочим. Ты даже не смотришь на таких, как я. А я на тебя смотрел. Много раз. Смотрел и думал: вот сидит мужик, у него фабрика, у него деньги, а у меня спина, которая болит каждый день, и жена, которая ушла к такому же, как ты. Потому что у тебя чай, а у меня — пот. Исо вздохнул. Не устало даже, а с каким-то глухим раздражением. Он знал этот тип. Люди, которые ненавидят не за дело, а за то, что кто-то живёт лучше. У них всегда есть оправдание — «ты богатый», «ты из семьи», «тебе всё дали». Никто не видел, как он работал ночами, чтобы фабрика процветала, никто не видит твой труд. Но это не важно. Важна только фамилия. — Ты пьян, — сказал Исо. — Иди проспись. — Ах, иди проспись? — парень повысил голос. Пара голов за соседними столиками повернулась. — Вежливый какой. А как твой дядя убил главного Кочари, ты тоже вежливый был? Моя деревня, Кочари, знаешь такую? Не слышал? Там полсела носят эту фамилию. И один из них, Омер Кочари, лежит на кладбище с пулей в затылке. И вы все, Фуртуну, вы одинаковые. Твой дядя, твой отец, ты. Кровь на чае, кровь на деньгах. Исо медленно повернулся на табурете. Теперь он смотрел парню прямо в глаза. В баре стало тише. Бармен замер с полотенцем в руке. Туристка в красном платье уже давно ушла, и никто не занял её место. — Ты работаешь на пристани. Ты грузишь мои контейнеры. Я плачу тебе зарплату, — Исо говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово было как удар молотка. — Я не убивал вашего главного, мне было семь. И ты это знаешь. Но тебе плевать. Тебе нужен повод. Так давай, не трусь. Скажи, что ты хочешь. Парень моргнул. На секунду его лицо дрогнуло, в нём мелькнуло что-то похожее на неуверенность. Но он уже зашёл слишком далеко. Перед ним были люди, они слышали его угрозы. Отступать значило стать посмешищем. — Я хочу, чтобы ты ответил за своих, — сказал он и вдруг резко выбросил руку вперёд, хватая Исо за горло. Пальцы были грубыми, мозолистыми, с острыми ногтями, которые впились в кожу. Исо почувствовал, как перехватило дыхание, как перед глазами поплыли жёлтые круги от мигающей лампы. Шею сдавило так, что хрустнули позвонки. Исо не стал бороться. Он сделал то, чему его научили братья в детстве, вместо того чтобы пытаться оторвать чужие пальцы, он ударил снизу вверх, прямо в подбородок парня. Ладонью, основанием ладони. Сильно. Так, что голова парня дёрнулась назад, а зубы лязгнули с металлическим звуком. Дыхание вернулось вместе с болью. Исо схватил парня за запястье, вывернул его, тот вскрикнул и отпустил горло, но Исо не отпустил. Он резко потянул на себя, заставив парня наклониться, и в следующую секунду с силой приложил его лицом о край барной стойки. Удар был глухим, мясным, что-то хрустнуло, и барная стойка забрызгала тёмным. Парень заорал, зажимая лицо руками. Кровь текла между пальцами, капала на пол — крупными, тяжёлыми каплями, которые смешивались с пролитым пивом и грязью. Из разбитого носа, из рассечённой брови, невозможно было понять, откуда больше. Он упал на колени, скуля, как побитая собака, и попытался отползти назад, скользя по мокрой плитке. Исо встал. Кровь на его руке, своя или чужая, он не различал. В ушах шумело, на шее горели следы от пальцев. Он потянулся было, чтобы добить, ударить ногой в лицо, в живот, куда угодно, потому что ярость выплескивалась через край горячей, дурной волной, застилая глаза красным. Но бармен уже стоял рядом, не с битой на этот раз, а с телефоном в руке. — Выходи, — сказал он тихо, но твёрдо. — Полицию вызывать не буду, если выйдешь сейчас. Если ещё раз ударишь, то позвоню. Исо посмотрел на него. На перстень. На потное лицо. На дрожащую руку с телефоном. Потом перевёл взгляд на парня, который корчился на полу, закрывая лицо руками, как ребёнок, который боится темноты. Он узнал его. Видел пару раз на пристани. Ибрагим. Да, точно, Ибрагим. Тот самый, который всегда смотрел исподлобья, когда Исо приходил проверять контейнеры. — Ты жив, Ибрагим, — сказал Исо. — Иди к врачу и больше не лезь к Фуртуне. Он бросил на стойку мятую купюру, в два раза больше, чем стоил выпитое. Бармен молча забрал. Исо потянулся за курткой, она висела на спинке стула, кожаная, потёртая на локтях. Надел и вышел на улицу, даже не взглянув на поверженного врага. Ночь была чёрной, как смола. Фонари на набережной горели через один, и под каждым сидели тени — бомжи, пьяные, просто люди, которым некуда идти. Чёрное море дышало рядом, солёный ветер нёс запах водорослей, гниющих канатов и сырой рыбы. Где-то вдалеке ухал буй, и этот звук был похож на крик раненой птицы. Исо остановился, достал пачку сигарет. Дешёвые, «Самсун». Пальцы дрожали, не от страха, от выплеснутого адреналина и от того, что горло саднило, когда он глотал холодный воздух. Он закурил, глубоко затянулся, чувствуя, как дым заполняет лёгкие, вытесняя запах крови. Он увидел свою руку — костяшки были сбиты, из двух царапин сочилась сукровица, смешанная с чужой кровью. Исо вытер их о штанину, не глядя. Где-то внутри, под слоем ярости, ворочалось неприятное чувство. Не страх. Предчувствие. Он только что избил человека, который работает на пристани. Человека из Кочари — пусть не родственника, но из той же деревни, из тех же людей, которые ненавидят Фуртуну поколениями. Завтра об этом узнают. Будут разговоры. Может быть, заявление в полицию. Может быть подстава. Он докурил, затушил окурок о перила набережной и бросил его в воду. Чёрное море проглотило огонёк без звука. Исо пошёл вдоль причалов, в сторону парковки, где стоял его новый «bmw». Подошвы скользили по мокрым от тумана доскам. Где-то за спиной, из бара «Kara Deniz», донёсся приглушённый шум — может, Ибрагима уводили через чёрный ход, может, уже вызвали «скорую». Ему было всё равно. Он думал о другом. О том, что пальцы парня, сжимающие его горло, пахли мазутом и холодной солью. О том, что эти же пальцы могли бы держать нож. Или пистолет. О том, что в следующий раз может прийти не один пьяный грузчик, а трое. Или десять. Исо сел в машину, завёл двигатель. Мотор зарычал, выплёвывая сизый дым. Он выехал с парковки, даже не включив фары, свет от одиноких фонарей падал на дорогу жёлтыми кляксами, достаточными, чтобы не врезаться в бетонные блоки. В зеркале заднего вида исчезал бар «Kara Deniz». Неоновая вывеска мигала буквой «K» — остальные давно перегорели. Исо смотрел в зеркало, пока заведение не скрылось за поворотом. Ему показалось, или из дверей действительно кто-то вышел и смотрел вслед? Но он не стал останавливаться. Утром позвонят. Скажут, что Ибрагима нашли мёртвым в порту. Рядом с его контейнерами. С отпечатками Исо на воротнике его куртки — потому что он же хватал его за горло. С кровью Исо под ногтями убитого — потому что костяшки расцарапаны и кровь осталась. Но сейчас он не знал этого. Сейчас он просто ехал домой, по пустынной набережной Трабзона, слушая, как Чёрное море лижет бетонные волнорезы, и чувствуя на шее следы чужих пальцев, которые будут алеть ещё неделю, как клеймо. Дома его ждала мать. С очередной порцией упрёков. И холодный ужин. И новости о том, что проверка на фабрике нашла очередное нарушение. Исо усмехнулся. — Добро пожаловать в Фуртуну, — сказал он вслух сам себе, но в машине было пусто, и никто не ответил.

***

Пикап остановился напротив офиса. Обычное здание, ничем не отличавшееся от соседних, только надпись «Юридическая фирма» на двери выдавала, чем тут занимаются люди. Дождь уже закончился, но воздух всё ещё висел сырой, тяжёлой пеленой, пропахшей мокрым асфальтом и выхлопными газами. Фадиме вышла из машины и сразу же наступила каблуком в лужу. Тёмная вода брызнула на щиколотку, но она даже не повела бровью, в Кочари и не с таким сталкивались. Детство в горах приучило не жалеть ни ног, ни обуви. У входа, прислонившись к косяку, стоял Эюпхан. Её давний друг, коллега, человек, который смотрел на неё чуть дольше, чем требовала вежливость, и чуть теплее, чем позволял профессионализм. Сегодня он выбрал тёмно-синий костюм и явно побрился специально, на шее виднелся свежий порез, присыпанный пудрой. Фадиме заметила это краем глаза, но не прокомментировала. Она вообще редко замечала такие детали, а если замечала не придавала значения. — Уже узнала про Фуртуну? — он протянул стаканчик с кофе из ближайшей кофейни, которую Фадиме терпеть не могла за водянистый вкус и пластиковые крышки, которые вечно протекали. В знак вежливости (и только) она приняла стаканчик, кивнула, но пить не стала. Кофе холодил пальцы через тонкий картон, и это было единственное ощущение, которое она позволила себе заметить. — Да, хочу взять дело и посадить Фуртунчика. Хотя бы на одного станет меньше. Он сгниёт в тюрьме, такие там не выживают, - на лице девушки появилась победная улыбка. Она уже видела эту картину: общая камера, цементный пол, запах пота и мочи. Её врага сдавливают со всех сторон уголовники, которые не любят богатых, и члены враждующих кланов, которые не любят Фуртуну. В конце концов он не выдерживает. Сдаётся. Или ломается. Или просто перестаёт просыпаться по утрам. А ещё она представила лицо Зарифе. Та будет лить слёзы по своему «льву», рвать на себе волосы, проклинать судей и присяжных. Прекрасно. Справедливость. Фадиме чувствовала, как под рёбрами разливается тёплое, почти сладкое чувство то самое, которое люди называют злорадством, а она предпочитала называть «воздаянием». Они зашли в офис. Коридор был узким, с дешёвыми светодиодными панелями на потолке, которые гудели на одной частоте так, что через час начинала болеть голова. Пол из кафельной плитки, местами треснувшей, кое-где заклеенной скотчем. На стенах дипломы в рамках и реклама услуг: «Банкротство», «Семейные споры», «Уголовная защита». Всё казённо, дёшево, практично. Фадиме любила этот офис именно за отсутствие пафоса. Здесь не зарабатывали миллионы, здесь выживали. И убивали чужие репутации. Они свернули в коридор, где располагались кабинеты. Эюпхан шёл чуть впереди, открывая перед ней дверь, Фадиме даже не поблагодарила, просто прошла, оставив за собой шлейф мокрых следов от каблуков. — Начальник передал это дело мне. Я ездил к нему в СИЗО, — начал Эюпхан, когда они оказались в кабинете Фадиме, маленькой комнате с пластиковым столом, ноутбуком и фикусом на подоконнике, который давно засох, но его не выносили. - Фуртуна отказался от моей защиты. Сказал, что лучше сдохнет, чем его будет защищать адвокат из Кочари. Фадиме резко остановилась и повернулась к другу. На её лице не было удивления, только холодное любопытство. — Ну и пусть сдохнет, — сказала она, не повышая голоса. — Тогда я беру это дело. — Фадиме, он против этого. Он откажется от тебя. Он уже сказал, что любой адвокат связанный с твоей фамилией для него враг. Он будет писать жалобы, просить замену, тянуть время. Начальник не захочет связываться. — Мне плевать. Как только ко мне перенаправят дело, а это будет завтра, потому что он не может сидеть без защиты вечно, передай мне все материалы. Все. От первой до последней страницы. Эюпхан вздохнул. Он хотел сказать что-то ещё, может предупредить, что Исо опасен, что его клан не прощает, что это не просто уголовка, а война. Но он знал Фадиме. Когда она сжимала зубы вот так, когда в глазах загорался этот стальной блеск, остановить её было невозможно. Это одновременно восхищало и пугало его. Восхищало потому что за этой твёрдостью стояла женщина, которую он хотел. Пугало потому что однажды эта твёрдость могла её убить. — Ладно, — сказал он, пряча руки в карманы брюк. — Я подготовлю папку. Но будь осторожна. Фадиме уже не слушала. Она вышла из кабинета и направилась к лестнице, на второй этаж туда, где сидел начальник. Каблуки цокали по кафелю, и где-то на третьем шаге Эюпхан хотел окликнуть её, предложить помощь, пригласить на ужин (каждый день он придумывал новый повод, и каждый раз она отказывала), но слова застряли в горле. Он просто смотрел, как её спина удаляется. Чёрный пиджак, ухоженные волосы, походка, которая не оставляла сомнений: она идёт на войну. Фадиме поднялась на второй этаж. Здесь было тише, ковровая плитка приглушала шаги. Начальник, пожилой мужчина по имени Юсуф, сидел в своём кабинете с видом на серые крыши соседних домов. Он любил порядок, любил, когда дело приносит деньги, и ненавидел риски. Именно поэтому Фадиме знала: нужно давить не деньгами, а уверенностью. Она постучала дважды и вошла без приглашения. — Юсуф-бей, я хочу дело Фуртуны. Он поднял глаза, мутные, усталые, с красными прожилками от недосыпа. Положил ручку. Посмотрел на неё поверх очков. — Эюпхан уже был у него. Клиент отказался. — Знаю. Но клиент не выбирает адвоката из очереди. Если Эюпхан ему не подошёл, дайте мне. Я сильнее. И у меня есть мотив, — она сказала это спокойно, будто речь шла о покупке продуктов. — Я посажу Фуртуну. А если и не посажу, то хотя бы вытрясу из него такие деньги на компенсации, что их фабрика закроется. Юсуф-бей молчал несколько секунд. Потом снял очки, протёр их краем галстука. — Фадиме, ты умная девушка. Но ты слишком эмоциональна в этом деле. Фуртуна это большие деньги. Его семья может нанять адвокатов из Стамбула. Если ты проиграешь, не только мы потеряем репутацию. Ты потеряешь карьеру. — Я не проиграю, — она сказала это без бравады, тихо, почти шёпотом. Но в этом шёпоте было больше стали, чем в крике. — Дайте мне неделю. Если я не докажу, что справлюсь, сами передадите дело кому-то другому. Старик вздохнул. Потянулся к телефону, набрал номер секретаря и бросил короткое: «Дело Фуртуны переоформить на Фадиме Кочари». Фадиме кивнула, не улыбнувшись. Развернулась и вышла. На лестнице её догнал Эюпхан. Он почти бежал, тяжело дыша. — Ну что? — Моё, — бросила она, не сбавляя шага. — Фадиме… — он схватил её за локоть. Легко, почти невесомо, но она почувствовала это прикосновение даже через ткань пиджака. Остановилась, медленно повернула голову, посмотрела на его пальцы. Эюпхан убрал руку, будто обжёгся. — Прости. Я просто хотел сказать… будь осторожна. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Фадиме посмотрела на него. В её глазах не было ни тепла, ни раздражения, только пустота, которую он уже привык видеть. — Со мной ничего не случится, Эюпхан. Я Кочари. Нас не убивают. Мы убиваем. Она развернулась и ушла к себе в кабинет, оставив его стоять на лестничной площадке с рукой, протянутой в пустоту. Он смотрел ей вслед, и в голове у него крутилась одна и та же фраза, которую он никогда не решался сказать вслух: «А если однажды ты ошибёшься?» Но он промолчал. Как всегда. Фадиме зашла в свой кабинет, села за стол, включила ноутбук. Экран осветил её лицо бледным, болезненным светом. Она открыла папку с материалами дела, Эюпхан уже скинул сканы на общий диск. Первая страница: «Исо Фуртуна, обвинение в убийстве первой степени». Фотография: чёрно-белая, снятая в участке, с номером на груди. Он смотрел в камеру без всякого выражения, ни страха, ни злобы, ни отчаяния. Просто пустота. Фадиме смотрела на это лицо и не видела человека. Она видела фамилию. Видела кровь отца. Видела унижение своего клана. — Добро пожаловать в ад, Фуртуна, — прошептала она и начала читать. За окном снова начинался дождь.

***

Кабинет Фадиме утопал в сумерках. Дождь за окном давно кончился, но с карниза всё ещё срывались тяжелые капли, разбиваясь о подоконник с монотонным звуком. Фадиме не зажигала свет, ей хватало бледного свечения ноутбука и настольной лампы с желтоватым, больным оттенком. В таком полумраке лицо казалось старше, а тени под глазами глубже. Перед ней на столе лежала папка с делом. Не толстая, но увесистая. Трабзонское управление полиции, отдел по расследованию убийств. Обвиняемый: Исо Фуртуна, 28 лет, ст. 81 УК ТР — умышленное убийство. Фадиме открыла папку. Пальцы не дрожали, они давно разучились дрожать перед делами. Вдох. Выдох. Она начала читать. Сначала шли стандартные формулировки: рапорт о задержании, протокол доставления, ордер на арест, подписанный судьёй по уголовным делам Трабзона. Законность соблюдена, по крайней мере, на бумаге. Дальше показания свидетелей. Двое грузчиков с пристани, которые видели Исо в баре «Kara Deniz». Они подтверждали: «Фуртуна ударил Ибрагима, тот упал, Фуртуна вышел». Больше ничего. Ни угроз убить, ни оружия. Просто драка. Административное правонарушение, не более. Потом протокол осмотра места происшествия. Контейнерный склад в порту, контейнер № 23, тело Ибрагима Алтая лежало лицом вниз, множественные гематомы, следы удушения. Рядом окровавленная ветровка, личные вещи. И ни одного отпечатка, кроме тех, что принадлежали убитому и… Исо. Отпечатки пальцев Исо на воротнике куртки убитого. Фадиме усмехнулась. На воротнике. Там, где Исо хватал его во время драки в баре. Это не улика убийства, это улика драки. Но следователь, конечно, представит это как доказательство причастности. Она перелистнула страницу и наткнулась на протокол обыска автомобиля Исо. Там, в пункте 7, значилось: «Куртка тёмно-синяя с пятнами, похожими на кровь. Изъята без упаковки, помещена в полиэтиленовый пакет». Без упаковки. Без конверта. Без опечатывания. Фадиме поджала губы, достала ручку и на полях жирным написала: «Нарушение ст. 116 УПК ТР — порядок изъятия вещественных доказательств. Ставим под сомнение допустимость». Ещё страница, заключение судебно-медицинской экспертизы. Кровь под ногтями убитого принадлежит Исо. Совпадает с порезами на его руке от разбитого стакана. Всё сходится. Но если бы Исо душил его, под ногтями была бы не только кровь, но и частицы кожи, эпителия. Экспертиза этого не нашла. Фадиме сделала вторую пометку: «Отсутствие эпителия, несоответствие механизму удушения». Время смерти между часом и тремя ночи. Исо покинул бар в двенадцать, камеры на парковке зафиксировали его машину в 00:30. Домой он приехал к часу ночи, это можно проверить по показаниям свидетелей. Если он убил Ибрагима, он должен был вернуться в порт после полуночи. Где камеры? Где свидетели? Их нет. Фадиме откинулась на спинку стула. Дерево скрипнуло, жалуясь на старые пружины. В голове билось: сфабриковано. Слишком много дыр. Слишком много «совпадений». Человек, который хочет посадить Фуртуну, мог бы сделать это чище. Но сделал грубо. Потому что торопился или потому что расчет был на предвзятость полиции. Полиция, подумала Фадиме. Они обрадовались, когда увидели фамилию. Закрыли дело за два дня, даже не копнув глубже. Герои поймали богатого. Она была уверена, что все улики будут указывать на него и она с лёгкостью посадит парня. Но сейчас, глядя на бумаги, Фадиме видела только дырявую сеть, которую любой опытный адвокат разорвёт в клочья. И она была бы рада разорвать. Если бы не одно «но». Она ненавидела Исо Фуртуну. Ненависть была старой, как шрам на сердце. Её отец, Омер Кочари, был застрелен двадцать лет назад — пуля в затылок, которю выпустил Шериф Фуртуна. Зарифе, мать Исо, тогда сказала на похоронах: «Собаке — собачья смерть». Фадиме было пять, но она запомнила эти слова на всю жизнь. Теперь сын той женщины сидел в СИЗО, а Фадиме держала в руках его судьбу. И часть её та, маленькая, злая, с разодранными коленками кричала: «Пусть гниёт. Неважно, виновен он или нет. Он Фуртуна. Они все убийцы». Фадиме сжала ручку так, что пластик хрустнул. Она посмотрела на фотографию Исо, приколотую к обложке. На нём было лицо человека, который не боится. Который смотрит в объектив без вызова, без страха, просто пусто. И эта пустота бесила её больше всего. — Если ты не виновен, Фуртуна, — прошептала она в полумрак, — почему я должна тебе верить? Почему я должна тратить свои силы, свою репутацию, чтобы вытащить тебя? Она встала, прошлась к окну. За стеклом Трабзон спал, редкие огни, мокрый асфальт, далёкий гул Чёрного моря. Рука сама потянулась к пачке сигарет, но она отдёрнула её. Не здесь. Не сейчас. Вернулась к столу. Села. Открыла следующую страницу, ходатайство о продлении срока содержания под стражей. Судья подписал, сославшись на «риск побега и давление на свидетелей». Статья 100 УПК ТР. Формально всё законно. Но Фадиме знала, что таких, как Исо, с деньгами и связями, обычно отпускают под залог. Не отпустили. Значит, кто-то сверху дал команду держать. Фадиме снова взяла ручку и начала выписывать на отдельный лист: Отсутствие орудия убийства. Нарушение при изъятии куртки (ст. 116 УПК) — ставим под сомнение всю вещественку. Алиби — камеры на парковке, свидетели дома. Несоответствие следов удушения (отсутствие эпителия под ногтями). Мотив — ссора в баре, но это не доказательство убийства. Она положила ручку и уставилась в список. Каждый пункт приближал её к одной и той же мысли: Исо, скорее всего, не убивал. — Чёрт, — прошептала она. Звук получился глухим, как удар в стену. Внутри неё боролись две женщины. Одна адвокат, которая поклялась защищать правду, которая училась в Стамбуле, выигрывала дела, спасала невиновных от тюрьмы. Другая девочка из клана Кочари, которая помнила, как мать плакала ночами, а потом не выдержала и умерла. Адвокат говорила: «Ты обязана защищать его, если он невиновен. Это твоя работа. Это твоя честь». Девочка кричала: «Плевать на честь. Он Фуртуна. Пусть сгниёт, даже если не убивал — он носит их кровь. Этого достаточно». Фадиме закрыла глаза. Перед внутренним взором встала могила отца, старый камень, увядшие цветы, мать в чёрном платке. Двадцать лет. Двадцать лет ненависти. А потом она представила другое, камеру в СИЗО, цементный пол, запах мочи и пота. Исо сидит на нарах, смотрит в одну точку, ждёт. Не адвоката. Не справедливости. Просто ждёт, когда его сожрут. Потому что он знает: система не на его стороне, потому что он Фуртуна. — Какая же я дура, — выдохнула Фадиме, открывая глаза. — Я стану той, кого ненавижу, если позволю этому случиться. Она решительно взяла телефон, набрала номер старого криминалиста Кемаля. — Кемаль-бей, добрый вечер. Это Фадиме Кочари. Простите за поздний звонок. У меня к вам частный заказ, пересмотреть материалы дела об убийстве на пристани. Фуртуна Исо. Я знаю, вы их не любите. Я тоже. Но мне нужно независимое заключение. Без купюр. Она сбросила звонок и откинулась на спинку стула. Телефон выскользнул из пальцев и упал на стол с глухим стуком. Фадиме посмотрела на фотографию Исо. В тусклом свете лампы его лицо казалось восковым. — Я не прощаю тебя, Фуртунчик, — сказала она ему. — И никогда не прощу. Но я не посажу невиновного, даже если это ты. Если ты убивал, я лично затяну удавку. Если нет я вытащу тебя. Чтобы потом ненавидеть на свободе и в конце концов уничтожить. Она взяла ручку и написала в блокноте: «Запросить записи с камер на парковке у выхода из бара, проверить алиби, запросить детализацию звонков Ибрагима за последние сутки, найти свидетелей среди грузчиков, которых не допросили». Работа только начиналась. И эта работа шла вразрез с желанием её сердца. Но Фадиме выбрала — быть адвокатом, а не мстителем. Пока что. Дождь за окном кончился окончательно. Где-то в порту завыл буй, и этот звук был похож на голос Чёрного моря утробный, предупреждающий. Море знало, кто убил Ибрагима. Но оно молчало. А Фадиме предстояло заставить заговорить мёртвые бумаги, нарушенные процедуры и человеческую злобу. Она закрыла папку, убрала её в сейф. Завтра новый день. Завтра она поедет в СИЗО. К нему. Исо Фуртуну ещё не знал, что его судьба больше не в руках мстителей, она в руках адвоката, который ненавидит его, но не предаст правду. А может, и предаст. Время покажет.

***

Здание следственного изолятора встретило Фадиме запахом хлорки, старой мочи и чужого страха, этим особым, въедливым запахом, который невозможно выветрить ни проветриванием, ни дезинфекцией. Он въедается в одежду, в волосы, в поры, и потом преследует ещё несколько часов после того, как выходишь на волю. Процедура заняла почти сорок минут. Вахта на входе, проверка ордера адвоката, предъявление удостоверения личности, металлоискатель, потом ручной досмотр, унизительное ощупывание, от которого хотелось принять душ. Охранник грузный мужчина с лицом и пальцами, испачканными табаком, даже не извинился, просто мазнул взглядом по её груди и бросил: «Проходи». Три стальные двери, каждая с глухим лязгом захлопывалась за спиной. За последней открылся длинный коридор с голыми бетонными стенами, крашенными когда-то в грязно-зелёный, а теперь облупившимися до серого. Кое-где краска свисала лохмотьями, как старая кожа. Лампы под потолком горели через одну. Где-то в глубине здания металлически лязгнула дверь, и звук прокатился эхом, многократно отражаясь от стен, пока не затух где-то в недрах. Охранник остановился перед дверью с табличкой «Görüş Odası — 3». Достал связку ключей, старых, тяжёлых, похожих на те, которыми запирают средневековые темницы. Замок щёлкнул, дверь открылась внутрь, и Фадиме вошла. Комната для свиданий была маленькой, не больше трёх на три метра. Посередине толстое стекло, грязное, исцарапанное, с чьими-то инициалами, выцарапанными в левом углу: «M.C. 2019». По бокам два пластиковых стула, привинченные к полу. На стене за спиной ржавое крепление для видеокамеры, но самой камеры не было, либо сломалась, либо никто не включал годами. Переговорное устройство, старая телефонная трубка на скрученном проводе, гудело едва слышно, низким утробным звуком. Фадиме села на левый стул, положила папку с делом на колени, положила трубку у правого уха и стала ждать. Время тянулось. Где-то за стеной кто-то кричал глухо, неразборчиво, скорее животный вопль, чем слова. Потом крик оборвался так же внезапно, как начался. Фадиме не вздрогнула. Она смотрела в мутное стекло, за которым пока никого не было. Дверь напротив открылась. Вошёл Исо. Светло-серый свитер с закатанными до локтя рукавами, тёмные джинсы, не зашнурованные до конца кроссовки. Одежда была мятая, он спал в ней. На груди не хватало одной пуговицы, воротник расстёгнут, и видна была тонкая серебряная цепочка с маленькой подвеской. Волосы взлохмачены, на щетинистом подбородке свежая царапина, возможно, от ногтя в драке. Его лицо было бледнее, чем на фотографии в деле, под глазами залегли синие тени, каких не бывает у человека, который спит по ночам. Но он держался прямо, не сгорбленно, не сломленно. Просто устало. Он не знал, кого увидит. Охранник назвал только: «К тебе адвокат». И когда Исо плюхнулся на стул по ту сторону стекла и поднял трубку, его глаза расширились ровно на секунду. Удивление. Чистое, неподдельное. Он узнал её, конечно, узнал. Её фотографии пару раз мелькали в газетах. — Ты, — выдохнул он в трубку. Голос был хриплым, как будто он не пил несколько часов или не спал несколько ночей. — Кочари? — Адвокат Кочари, если официально, — ответила Фадиме ровно. Она специально подчеркнула фамилию — чтобы он сразу понял, кто перед ним. — Ты ждал кого-то другого? — Я никого не ждал, — он откинулся на спинку стула, поставил локоть на подлокотник. Жест был расслабленным, но она видела, как напряглись мышцы его шеи. — Я сказал твоему коллеге, что лучше сдохну в этой дыре, чем меня будет защищать кто-то из вашей конторы. — Эюпхан передал. Но у тебя нет выбора, Фуртуна, — она открыла папку, положила её на колени, начала перелистывать страницы, не поднимая глаз. — По закону ты не можешь сидеть без адвоката, если тебе грозит пожизненное. Ты отказался от государственного. От частных твоя семья почему-то отказывается сама. Адвокатская палата Трабзона направила запрос в нашу фирму. Меня назначили. Не я просилась. — Фирма, — Исо усмехнулся. — Давно Кочари стали работать на дядь? — Я работаю на фирму. Фамилия не имеет значения, — отрезала Фадиме. — Имеет, — он качнул головой. — Твоя фамилия это приговор. Ты здесь не защищать меня, ты здесь добивать. Фадиме подняла глаза. Встретилась с его взглядом — голубым, усталым, но с искрой в глубине. Не страха. Вызова. — Хочешь знать, что я здесь делаю? — спросила она тихо. — Я читала твоё дело. Семь страниц показаний, четыре улики, которые тянут только на административку. Кто-то, должно быть, хорошо заплатил следователю, чтобы тот так халтурно подставил тебя. Или ты сам идиот, который решил замочить человека при сотне свидетелей. Исо замолчал. Смотрел на неё сквозь грязное стекло, и в его взгляде мелькнуло что-то новое, не удивление даже, а недоверие. Словно он пытался понять, не задумала ли она двойную игру. — Никто меня не подставлял, — сказал он наконец. — Я не убивал Ибрагима. У меня не было причин. Тот парень в баре напал на меня, я защищался. Вышел. Поехал домой. Всё. — Камеры на парковке зафиксировали твою машину в 00:32, — сухо перечислила Фадиме, сверяясь с бумагами. — Выезд с подземной парковки у бара. Домой ты приехал в 00:55 — я проверю по камерам в твоём районе. От дома до порта, минут пешком на самом деле, но ты сказал, что был дома. Значит, либо ты успел сгонять в порт и вернуться за двадцать минут, что физически невозможно, либо ты не убивал. Я склоняюсь ко второму. Исо молчал. Его пальцы, лежащие на пластиковом столике перед стеклом, слегка дрожали, она заметила это, хотя он старался скрыть. — Ты знаешь, сколько народу в этой стране сидит по сфабрикованным делам? — спросил он негромко. — Ты, адвокат, должна знать лучше меня. — Знаю, — кивнула Фадиме. — Поэтому я здесь. Не из-за тебя, а из-за правды. Если ты не убивал я докажу это. Если убивал я посажу тебя так, что ты вспомнишь все молитвы, которые учила твоя мать. Исо вдруг улыбнулся. Не та улыбка, что украшает его, а кривая, горькая, с обнажёнными зубами. — Моя мать не молится, Кочари. Она проклинает, каждую ночь она сидит на кухне, перебирает чётки и повторяет одно и то же: «Пусть сгорят Кочари на медленном огне». Она даже не знает, что ты меня защищаешь. Вот это будет сюрприз, да? Фадиме почувствовала, как к горлу подступает ком. Она представила Зарифе Фуртуну, женщину с чётками, которая более двадцати лет лелеет ненависть, как лелеют единственного ребёнка. И себя свою собственную мать, которая умерла, не дождавшись справедливости. Они были похожи, эти женщины. Обе потеряли мужей. Обе проклинали. Только одна осталась жива. — Мне плевать, что там твоя мать, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я здесь не для того, чтобы устраивать семейные разборки. Я здесь, чтобы проверить факты. — Факты, — Исо повторил это слово с привкусом горечи. — Факт в том, что твой отец мёртв. И мой дядя сидит за его смерть. Но совсем скоро он выйдет. А ты сидишь напротив меня и собираешься меня вытаскивать. Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? — Со стороны выглядит так, что ты сидишь в тюряге, а я твой единственный шанс выйти, — отрезала Фадиме, захлопывая папку. — Если ты хочешь продолжать разговоры про наши семьи, то к твоим услугам тюремный имам. Если хочешь выбраться, отвечай на мои вопросы коротко и по делу. Исо смотрел на неё сквозь стекло. Долго. Так долго, что она уже решила, не разорвалась ли связь. Потом он медленно кивнул. — Хорошо. Спрашивай. И она спрашивала. Полчаса вопросов — про его вечер, про Ибрагима, про то, видел ли он его после драки, про его лицо, про его слова, про каждую минуту от полуночи до того момента, как он лёг спать. Исо отвечал спокойно, без запинок, иногда поправляя себя, иногда пожимая плечами. Он не строил из себя невинного ангела, сказал, что пил, что сломал нос Ибрагиму, что пожалел об этом только потому, что это привлекло внимание. Он не извинялся. И это было почти честно. Фадиме записывала. Её каллиграфический почерк, отточенный за годы учёбы в Стамбуле, ложился на страницу ровными строчками. Исо смотрел на её пальцы, тонкие, быстрые, без колец. Потом перевёл взгляд на её лицо сосредоточенное, чуть нахмуренное, без грамма жалости. — Ты всегда так пишешь, когда защищаешь врага? — спросил он, когда она поставила точку. — Ты не враг, — ответила она, не поднимая глаз. — Ты подзащитный. Враг вернётся, когда мы закончим. — Я запомню. — Запоминай. — Она наконец подняла взгляд. — Теперь по делу: у меня есть два свидетеля, которые не зафиксированы в протоколах, и эксперт, который готов пересмотреть анализ отпечатков. В среду я подам ходатайство о смягчении меры пресечения. Если всё пойдёт хорошо, через две недели ты можешь быть под домашним арестом. — А если плохо? — Если плохо, ты сидишь здесь до суда. Может быть, полгода. Исо кивнул, будто не было разницы. — И всё это время ты будешь меня навещать? — спросил он с лёгкой иронией, которая, впрочем, не касалась глаз. — Навещать? — Фадиме усмехнулась. — Я буду работать с твоими бумагами, задавать вопросы, допрашивать свидетелей. Не путай профессиональную необходимость с вниманием. — А ты резкая, Кочари, — он откинулся на спинку стула, и в его позе впервые проступило что-то расслабленное, почти человеческое. — Твои клиенты не боятся тебя? — Боятся, — она закрыла папку. — Но не перестают платить. Исо хмыкнул. В этом хмыке не было насмешки — только усталое понимание. — Ладно, — сказал он. — Работай. Но я предупреждаю: если узнаю, что ты подложила мне свинью, я не буду жаловаться в адвокатскую палату. Я найду тебя сам. Фадиме встала, поправила пиджак, зачехлила папку под подмышку. Она уже взялась за трубку, чтобы положить её на рычаг, когда Исо заговорил снова, негромко, почти спокойно, но каждое слово ударило её под дых. — Одно только скажу, Кочари. Ты пришла сюда, потому что у тебя есть чувство справедливости, да? Потому что ты адвокат и не можешь смотреть, как сажают невиновного. Это благородно. Но когда ты думаешь о своём отце, о том, как он лежал на земле с пулей в затылке, ты всё ещё чувствуешь благородство? Или ты хочешь сделать то же самое, что Шериф сделал с ним, только легально? Фадиме замерла. Трубка застыла у её уха. Она смотрела на Исо сквозь грязное стекло, и её лицо было белым, как та бумага, на которой она только что писала. — Не смей, — прошептала она. — Не смею чего? — он наклонился вперёд, приблизив лицо к стеклу, и она увидела каждую трещинку на его губе, каждый волосок в его ресницах. — Напоминать тебе, что Кочари и Фуртуна— это кровь? Что твоё желание защитить меня борется с твоим желанием уничтожить меня? Так вот, Кочари: ты можешь меня вытащить, но это не сотрёт то, что сделал Шериф. И когда я выйду, ты для меня всё равно будешь дочерью убитого. А я для тебя племянником убийцы. Ничего не изменится. Она швырнула трубку на рычаг так, что пластик треснул. Развернулась, не попрощавшись, и зашагала к двери. Каблуки цокали по цементному полу, короткие, резкие удары, как выстрелы. Она колотила в дверь по ту сторону до тех пор, пока дежурный не открыл с той стороны. — Выхожу, — бросила она зло, не глядя на него. — Открывай. Дверь распахнулась. Фадиме вышла в коридор, чувствуя спиной взгляд Исо, его голубые глаза, которые смотрели ей вслед сквозь мутное стекло. Она не обернулась. Но где-то на середине пути, когда за спиной снова лязгнула стальная дверь, она поняла, что её руки дрожат. В туалете при входе она закрылась в кабинке, села на унитаз, не спуская штанов, и просто сидела, глядя в стенку с надписью «Fuck polis». Воздух здесь был таким же спёртым, как в камере. Запах хлорки смешивался с запахом её пота и дорогихдухов. — Ублюдок, — прошептала она в пустоту. — Чёртов ублюдок. Она не знала, кого имеет в виду — Исо, себя, Шерифа Фуртуну или весь этот город. На выходе из изолятора её встретил мелкий дождь. Трабзон плакал серым небом, и Чёрное море шумело где-то за крышами, привычное, безразличное, вечное. Фадиме села в пикап, завела двигатель и долго сидела, уставившись на капли, которые ползли по лобовому стеклу. Ей хотелось курить. Сильно. Но пачка осталась в кабинете. — Что ты делаешь? — спросила она себя. И голос прозвучал чужим — слабым, растерянным, совсем не похожим на тот стальной, которым она разговаривала с Исо. — Ты помогаешь врагу. Ты достойна отца? Ответа не было. Только дождь. Только море. Только старая, выжженная ненависть, которая не проходила, а только уступала место новой, более сложной, более страшной: к себе. Она выжала сцепление и выехала на дорогу.