Кровавый гранат

      Ненависть сжигает двоих. Только тот, кто готов её отпустить, сможет выжить.

      Кабинет утопал в полумраке. Тяжёлые портьеры из тёмно-зелёного бархата были задернуты, почти не пропуская серый свет трабзонского вечера, который так и не решился стать ночью. В воздухе пахло старым деревом, дорогим табаком и чем-то сладковато-приторным, возможно, ароматическими палочками, которые отец зажигал, когда хотел казаться спокойным. Высокие книжные шкафы, заполненные кожаными корешками, тянулись к потолку, и Мехмет всегда задавался вопросом, сколько из этих книг отец действительно прочитал, а сколько просто купил для статуса. Где-то в углу тикали старинные напольные часы: массивные, с медным маятником, который качался с ритмичностью, напоминающей сердцебиение умирающего зверя, кажется их подарил друг. Мехмет стоял перед массивным столом, инкрустированным перламутром и тёмным орехом, и смотрел в глаза мужчине, который сидел по ту сторону. Его отец, Мустафа Кылыч, был человеком, которого криминальный мир Трабзона боялся больше, чем самого дьявола. Он не повышал голоса — в этом не было необходимости. Его присутствие, его холодный взгляд, его пальцы, перебирающие бумаги с ленивой грацией паука, ткающего паутину, говорили громче любых криков. Мустафа подписывал бумаги: небрежно, едва взглянув на строчки, словно делая вид, что не замечает собственного сына, стоящего перед ним. Ручка в его руке золотая, с монограммой скользила по страницам, оставляя за собой сухие, кривоватые росчерки. Мехмет ждал. Он знал, что отец услышал его. Он просто давал ему время, чтобы напряжение стало невыносимым. — Фадиме Кочари освободила его, — повторил Мехмет, и голос его прозвучал тише, чем он хотел. Внутри всё дрожало, но снаружи он держался прямо, сцепив руки за спиной. Рука отца дрогнула. Всего на секунду, но Мехмет заметил. Пальцы сжали ручку с такой силой, что побелели костяшки, а золотой корпус жалобно скрипнул. Мустафа поднял голову, и его глаза чёрные, как уголь, с желтоватыми белками, впились в сына. — Я же сказал тебе, — голос его был ровным, почти ласковым, но в этой ласковости чувствовалась сталь, которую не согнуть, — что нужно избавиться от адвоката. Почему ты меня ослушался и сделал всё по-своему? Мехмет почувствовал, как по спине пробежал холод. Он почесал щетину на подбородке, жест, который выдавал его напряжение, и отвернулся, разглядывая бесконечное количество книг на полках. Интересно, отец хотя бы до них дотрагивался? Или они стояли здесь просто для красоты, как и всё в этом доме? Стены, которые помнили только холод и расчёты. — Я думал, что смогу переиграть её, — сказал Мехмет, не глядя на отца. — Она поверила мне. Я был рядом и помогал ей. Я думал, что если войду в доверие, то смогу контролировать ситуацию. — Контролировать? — Мустафа усмехнулся — коротко, сухо, как треск сухой ветки под ногой. — Ты думал, что сможешь контролировать Кочари? Девчонку, которая выросла в горах и видела столько смертей, сколько ты не видел даже в своих самых страшных снах? Она не поддаётся контролю, Мехмет. Она — стихия. Её можно только уничтожить. Или бежать от неё. Он откинулся на спинку кресла, и старые пружины жалобно скрипнули. Его пальцы, унизанные перстнями, барабанили по столу медленно, размеренно, как удары молотка по гвоздю. — Твоя тяга к женщинам тебя погубит, придурок, — Мустафа убрал руку и наконец посмотрел на сына в упор. В его взгляде было столько презрения и разочарования, что Мехмет сжал кулаки. — Ты смотрел на неё не как на врага, а как на женщину. Я видел это. Я всегда вижу. Ты думал, что сможешь подобраться к ней, охмурить, получить информацию, а потом выбросить, как использованную карту? Но она переиграла тебя. Она нашла убийцу. Она освободила Фуртуну. И теперь мы потеряли рычаги влияния. — Я не… — Молчи! — рявкнул Мустафа, вставая из-за стола. Его тень накрыла Мехмета, как крыло хищной птицы. — Скажи спасибо, что никто не узнал про твой проступок, иначе ты уже гнил бы в тюрьме вместо того работяги. Только благодаря твоей матери, которая вымолила у меня прощение, ты всё ещё стоишь здесь. Но если ты ещё раз ослушаешься меня… Он не закончил. Мехмет знал, что последует дальше. Он опустил голову, чувствуя, как внутри поднимается волна унижения. — А что делать с Фуртуной? — спросил он, переводя тему. — Он вышел на свободу. Он может начать искать нас. — Ничего, — Мустафа сел обратно, взял ручку, начал перебирать бумаги, делая вид, что разговор окончен. — У тебя был шанс избавиться от конкурента. Ты его упустил. Теперь играй чисто. Не лезь к нему. Не приближайся к этой женщине. Пусть они думают, что мы не при чём. — Но Фадиме… Мехмет не успел договорить. Тяжёлый металлический пресс-папье с острыми углами, который всегда стоял на столе отца, прилетел в него, ударив прямо над бровью. Мехмет пошатнулся, почувствовал, как по лицу потекла тёплая, липкая жидкость. Кровь. Она хлынула из рассечённой раны, заливая глаз, стекая по щеке, капая на белую рубашку. — Не смей больше вытворять глупостей, тем более из-за девушки, тем более из рода Кочари, — голос отца был ледяным, безжалостным. — Она погубит тебя. Не я. Она. Ты понял меня? Мехмет кивнул, проглатывая обиду, которая поднималась из груди, как чёрная, едкая желчь. Он поднёс руку к ране, посмотрел на пальцы, они были красными. Кровь смешивалась с потом, и он чувствовал, как горит рассечённая плоть. — Понял, — выдавил он и, не прощаясь, вышел из кабинета. В коридоре было тихо. Только его шаги отдавались эхом от высоких стен, украшенных старинными гобеленами. Мехмет прижал платок к ране, чувствуя, как ткань пропитывается кровью. Он ненавидел отца. Ненавидел себя. И ненавидел ту, из-за которой всё это началось Фадиме Кочари. Или это была не ненависть? Внутри, где-то под рёбрами, жила та самая тяга, которую отец назвал «погубительной». Она не была похотью. Не была любовью. Это было что-то другое — болезненное, липкое, как чёрная смола, которая прилипает к коже и не отмывается. Он не мог объяснить это. Не мог понять, почему Фадиме Кочари, враг его семьи, женщина, которая разрушила все его планы, занимала его мысли каждую минуту. Он вспомнил её лицо в кофейне, когда она сидела у окна с короткими волосами и уставшими глазами. Она не смотрела на него. Она вообще не смотрела ни на кого — только в своё отражение в мокром стекле, как будто искала там ответы. Он подошёл к ней, потому что должен был. Потому что отец приказал: «Войди в доверие. Будь рядом. Узнай всё». Но когда он сел напротив, когда она подняла на него свои стальные глаза и сказала: «Умные женщины не пьют кофе с незнакомцами», — он почувствовал что-то, чего не ожидал. Не раздражение. Не злость. Восхищение. Он уже почти дошёл до выхода, когда в кармане зажужжал телефон. Экран высветил незнакомый номер. Мехмет замер, поднёс трубку к уху. — Да? — сказал он, и голос его прозвучал глухо, с металлическим привкусом крови на губах. — Я убил Фадиме, — голос в трубке был чужим, но знакомым. — Помоги мне. Я сделал это. Я зарезал её. Мне нужно убраться из города. Мехмет замер. Сердце пропустило удар. Он узнал голос. — Эюпхан? — переспросил он, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Ты… ты что наделал? — Она узнала. Она всё знала. Я не мог позволить ей… — голос Эюпхана сорвался, превратился в хрип. — Я испугался. Я ударил её ножом. Она упала. Кровь… крови было много. Я не знаю, жива ли она. Помоги мне. Ты должен помочь. Моя семья не простит. Мехмет смотрел на свою окровавленную руку, на красные следы, оставшиеся на платке, и чувствовал, как внутри поднимается волна отвращения. — Где ты? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я в её офисе. Я… я не знаю, что делать. Я хотел уйти, но… — Слушай меня, — Мехмет повернулся к выходу, на ходу застёгивая пальто и вытирая кровь с лица. — Убирайся оттуда. Оставь всё как есть. Ничего не трогай. Я пришлю за тобой машину. Жди внизу, у чёрного входа. Понял? — Да. Да. Спасибо. Спасибо, — голос Эюпхана дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть.

***

Исо сидел на диване, уставившись в экран телевизора, где бесконечной чередой сменялись какие-то безликие программы — новости, ток-шоу, реклама. Он листал каналы с механической, почти бессознательной настойчивостью, пытаясь найти что-то, что сможет отвлечь его от бесконечного потока мыслей, которые разрывали голову на части. Всего день назад он сидел в камере, а сейчас сидит в своей квартире, в тишине, которая казалась почти оглушительной после месяца тюремного шума, и пытается насладиться свободой. Но она не шла. Свобода не приходила. Вместо неё была пустота. Он выключил телевизор. В комнате стало тихо, только звук дождя за окном, ровный, монотонный, как бесконечная колыбельная, от которой не хотелось спать. Исо провёл рукой по лицу, чувствуя щетину, которая отросла за последние дни. Встал, прошёлся по комнате. Три шага туда, три обратно. Потом остановился, достал телефон, зашёл в поисковик и вбил всего два слова. Два слова, которые преследовали его днём и ночью: Фадиме Кочари. Сначала он просто смотрел на результаты, не решаясь нажать ни на одну ссылку. Потом перешёл в раздел «фотографии». Первые снимки были стандартными, Фадиме с братьями, Фадиме в своей адвокатской накидке, Фадиме на заседании, Фадиме на выпускном. Везде одна и та же фальшивая улыбка: вежливая, холодная, не проникающая в глаза. Исо смотрел на эти фотографии и не узнавал в них ту женщину, которая вытирала кровь с его лица в карцере, которая держала его за руку, которая сказала: «Потому что я не могу. Потому что если я брошу тебя сейчас, я стану такой же, как те, кто тебя подставил». Ещё одно пролистывание. И экран осветился другим снимком. Неожиданным. Живым. Фадиме стояла на фоне гор, держа на руках козу — маленькую, белую, с чёрными пятнами на морде. В её волосах была вплетена ромашка, длинные волосы, уже не короткие, как сейчас, а распущенные, тёмные, падающие на плечи, развевались на ветру. Она улыбалась. По-настоящему, широко, глядя на животное, которое она гладила по голове, и в этой улыбке не было ни фальши, ни холода. Только искренность. Только та самая Фадиме, которую он никогда не видел. Ту, какой она была до того, как стала Кочари. До того, как война, кровь и ненависть стали её жизнью. Исо замер. Дыхание перехватило. Он смотрел на фотографию, приближая её пальцами, рассматривая каждую деталь: блеск её глаз, лёгкий румянец на щеках, ромашку, запутавшуюся в волосах, маленькую родинку на шее, которую он замечал раньше, но никогда не придавал значения. В груди что-то дрогнуло, не то сердце, не то душа, не то то, что он сам не мог назвать. — Красивая, — прошептал он в пустоту, и его голос прозвучал хрипло, почти удивлённо. Он смотрел на неё, на её улыбку, и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое, живое, что он не позволял себе чувствовать. Он перевёл взгляд на край экрана. На профиль, с которого была опубликована фотография. И сердце упало куда-то вниз, в холодную, пустую пропасть. Эюпхан. Исо отложил телефон, уронил его на диван, как будто тот обжёг пальцы. Эюпхан. И вдруг Исо понял, что Фадиме с ним не просто коллега и не просто друг. Она делилась с ним тем, что никогда не показывала другим. Своей улыбкой. Своими ромашками. Своей душой. — Чёрт, — прошептал он, сжимая кулаки. Он не знал, что чувствует. Ревность? Злость? Или просто тупую, глухую боль от осознания того, что она, возможно, никогда не посмотрит на него так, как смотрела на козу на этой фотографии. Свободно. Счастливо. Без тени страха или ненависти. Дверной звонок пронзил тишину. Резкий, настойчивый, нетерпеливый как удар кнута по голой коже. Исо вздрогнул, поднял голову, чувствуя, как пульс снова забился быстрее. Он не ждал гостей. Он вообще никого не ждал. Он подошёл к двери, приоткрыл глазок. И замер. На площадке стояли Гезеп и Адиль Кочари. Гезеп с глазами полными ярости. Адиль бледный, сжав губы в тонкую линию, пытающийся сохранить спокойствие, хотя его руки дрожали. Они стояли и их тени падали на стену, как крылья хищных птиц. Исо открыл дверь. Гезеп не стал ждать приглашения. Он шагнул внутрь, и его кулак взметнулся вверх, ударив Исо в плечо, не лицо, но с силой, от которой он пошатнулся. — Ты! — Гезеп зарычал, и его голос эхом отразился от стен. — Ты! Что ты сделал с ней? Исо попятился, поднимая руки в защитном жесте. Боль в плече была острой, но он не обратил на неё внимания. Внутри всё похолодело. — Я не понимаю, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Что случилось? Что с ней? — Не притворяйся! — Гезеп шагнул вперёд, сжимая кулаки. — Фадиме! Она в больнице! Её кто-то зарезал! И ты! Ты единственный, кому это было выгодно! Ты убил её! Исо почувствовал, как земля уходит из-под ног. Сердце пропустило удар. Он смотрел на Гезепа, потом на Адиля, который стоял молча, но в его глазах тоже читалась боль, страх, обвинение. — Я не убивал, — сказал Исо, и его голос сорвался он не узнавал его. — Я не мог. Я был здесь. Я не выходил из дома. Я… — Лжёшь! — Гезеп ударил его по столу, так что стоящая там кружка подпрыгнула и упала, разбившись о пол. — Ты хотел отомстить! Ты хотел убить её за то, что она тебя спасла! Ты использовал её! — Нет! — крикнул Исо, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал. — Я не убивал! Я не знаю, кто это сделал! Но это не я! Я никогда не сделал бы ей больно! Никогда! Адиль подошёл ближе, положил руку на плечо брата. — Гезеп, — сказал он тихо, хотя в его голосе тоже слышалось напряжение. — Дай ему сказать. Если он не убивал, мы должны узнать, кто это сделал. — Он убил! — Гезеп не отступал. — Все факты указывают на него! Он единственный, кто имел мотив! Он… — Я не убивал, — повторил Исо, чувствуя, как слёзы подступают к глазам — от ярости, от отчаяния, от страха за неё. — Вы можете проверить. Камеры, соседи, что угодно. Я был здесь. Я не выходил. Я… я не хочу ей зла. Я хочу знать, жива ли она. Тишина повисла в комнате. Гезеп смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом его плечи опустились, и он выдохнул — медленно, как будто весь воздух вышел из него. — Мы не знаем, — сказал он глухо. — Она в реанимации. Врачи борются за её жизнь. Никто не знает, выживет ли она. Исо почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он прислонился к стене, закрыл глаза. В груди разрасталась боль — острая, незнакомая, которая душила его, лишала воздуха. — Я не убивал, — прошептал он. — Я бы никогда не сделал этого. Она спасла меня. Она единственная, кто верил в меня. Я… я должен был быть рядом с ней. Я должен был защитить её. — Поздно, — сказал Адиль, и в его голосе была та же боль, та же безнадёжность. — Теперь уже поздно. Они стояли в тишине, глядя друг на друга, разделённые ненавистью, страхом и общей тревогой. Исо смотрел на Гезепа и Адиля и знал: он найдёт того, кто сделал это с ней. Даже если ему придётся перерыть весь Трабзон. Даже если это его убьёт. Он найдёт и заставит заплатить. Исо вошёл в больницу, оглядываясь по сторонам. Из-за позднего времени в здании было пусто, только дежурный врач в конце коридора, склонившийся над документами, и редкие тени санитаров, скользящие по стенам с бесшумной, почти призрачной грацией. На удивление, строение было новым и современным, высокие потолки, стеклянные перегородки, мягкий, приглушённый свет, льющийся из ламп дневного света. Это отличалось от других государственных зданий, которые он видел в Трабзоне: обычно там пахло хлоркой, краска облупливалась, а атмосфера давила. Здесь же царила стерильная чистота, которая казалась почти неестественной. Он подошёл к стойке регистрации. Дежурная медсестра, молодая женщина с усталыми глазами и дрожащими пальцами, подняла голову. — Я к Фадиме Кочари, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Она в реанимации. — Вы родственник? — спросила медсестра, даже не взглянув на него. — Нет, — ответил Исо. — Я… я друг. Я должен её увидеть. — В реанимацию пускают только родственников, — отрезала она. — Вы можете подождать в приёмном покое. Если будет улучшение, врач сообщит. Исо хотел возразить, но слова застряли в горле. Он знал, что спорить бесполезно. Он развернулся и прошёл в приёмный покой, опустился на пластиковый стул, привинченный к полу. Вокруг было тихо, только гул вентиляции и редкие шаги по коридору. Он сидел, уставившись в одну точку, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Она занимала всё его существо, вытесняя мысли, надежды, страхи. Оставляя только одно: она, возможно, умирает. И он ничего не может сделать, чтобы помочь. Рядом сидела женщина. Он заметил её не сразу, только когда она кашлянула, сухо, надрывно, как астматик, у которого не хватает воздуха. Она была одета в старую, застиранную кофту, на плечах накинут платок, а на руках резиновые перчатки, испачканные чем-то бурым. Всё её лицо было серым, как старая штукатурка, под глазами залегли глубокие тени, а руки тряслись мелкой, неудержимой дрожью, как у человека, который только что пережил ужас, но ещё не осознал его. Исо искоса смотрел на неё, чувствуя, как по спине пробегает холод. Что-то в ней было неправильным, неестественным не её внешность, не её дрожь. Что-то другое, что он не мог объяснить. — Я в первый раз такое видела, — сказала она вдруг, не глядя на него. Голос её был тихим, хрипловатым, как у человека, который долго не говорил. — Она была такой холодной, бледной. Всё было в крови. Я не думала, что так бывает. Исо повернулся к ней. Внутри что-то дрогнуло, не предчувствие, не надежда, а что-то тёмное, липкое, что заползло в грудь и начало там разрастаться. — Вы про кого? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. Он развернулся, потирая ладони, чувствуя, как они дрожат. — Про адвоката, — женщина подняла глаза, и Исо увидел её лицо — измождённое, с морщинами, которые казались глубже от тусклого света. В её глазах была пустота, словно она говорила одно, а чувствовала совсем другое. — Она всегда такой живой была. Бегала везде, серьёзная такая, гордость фирмы. А сейчас её нет. Исо почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Слова женщины ударили его под дых, лишив дыхания. — Не говорите о ней в прошедшем времени, — сказал он, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. Внутри него поднималась волна — не злости, нет. Страха. Отчаяния. — Она жива. Она будет жить. — Конечно, — женщина кивнула, но в её глазах не было уверенности. Только усталость. — Я надеюсь. Она хороший человек. Хороших людей не убивают так просто. Исо замолчал, чувствуя, как в голове проносится тысяча мыслей. Он смотрел на женщину, на её испачканные перчатки, на её дрожащие руки. И вдруг понял: она знает что-то. Что-то, чего не знает он. Но он не мог понять, что именно. — А вы вообще кто? — спросил он наконец. Женщина подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то — не страх, не удивление. Скорее, спокойствие. — Я уборщица, — ответила она. — Я работаю в офисе, где она работает. Я видела её каждый день. Она всегда здоровалась со мной. А сегодня… Она замолчала, покачала головой. Исо смотрел на неё, и внутри него разрасталось странное, липкое чувство. Что-то в её словах было не так. Что-то в её голосе — слишком спокойном, слишком ровном — казалось фальшивым. Но он не мог понять что. Он отвернулся, уставился на белые, стерильные стены, и почувствовал, как усталость наваливается на него, как тяжелеют веки. Рядом сидела женщина, которая, возможно, была последней, кто видел Фадиме живой. И он не мог сделать ничего, чтобы изменить это. Только ждать. Ждать, пока врачи скажут ему, жива она или нет. Или пока он сам не найдёт того, кто это сделал. Тишину нарушили шаги быстрые, тяжёлые, уверенные, как удары молотка по наковальне. Исо поднял голову и увидел, как в приёмный покой входит Адиль Кочари. Он был бледнее, чем час назад, под глазами залегли глубокие тени, похожие на синяки, а на скулах горел лихорадочный румянец — словно он не спал несколько ночей, а каждая минута высасывала из него жизнь. Адиль остановился на пороге, увидел Исо, и его лицо на мгновение исказилось — не гневом, не удивлением, а той странной, почти невыносимой смесью боли и ненависти, которая рождается только тогда, когда теряешь кого-то по-настоящему близкого. Он смотрел на Исо так, будто видел его впервые — не как человека, а как призрака, который пришёл напомнить ему о его собственной беспомощности. — Ты здесь, — сказал он тихо, и в голосе его не было ни тепла, ни угрозы. Только пустота. — Я думал, ты будешь прятаться. — Я не прячусь, — ответил Исо, медленно поднимаясь с пластикового стула, который скрипнул под его весом. Он чувствовал, как дрожат ноги, как сердце колотится где-то у горла, но он заставил себя держаться прямо. — Я пришёл узнать, жива ли она. — Жива, — сказал он, и голос его дрогнул, сорвался на хрип. — Пока жива. Врачи говорят, что она потеряла слишком много крови, но сердце бьётся. Она сильная. Она у меня всегда была сильной. Он перевёл взгляд на женщину, сидящую рядом на пластиковом стуле, привинченном к полу. Та подняла на него свои пустые, усталые глаза. — Вы та самая уборщица? — спросил Адиль, подходя ближе. Его шаги были тяжёлыми, как будто он нёс на плечах невидимый груз. — Та, которая нашла её? Женщина кивнула. Её руки всё ещё дрожали, но она старалась держать их спокойно, сцепив пальцы в замок так, что побелели костяшки. На её старой, застиранной кофте всё ещё виднелись бурые пятна, которые она, казалось, не замечала — или не хотела замечать, как будто они были частью её, как шрамы, которые не заживают. — Я зашла в кабинет, чтобы забрать мусор, — начала она, и голос её был ровным, почти безжизненным, как у человека, который пересказывает сон, а не реальность. — Дверь была приоткрыта. Свет горел. Я подумала, что госпожа адвокат ещё работает. Но когда я вошла… — она замолчала, прикрыла глаза на секунду, словно пытаясь стереть увиденное, но не могла. — Она лежала на полу. Руки были в крови. Много крови. Я позвала на помощь. — Вы видели кого-нибудь? — спросил Адиль, и в его голосе появилась сталь, которой он не показывал раньше. — Кто-то выходил из кабинета? Кто-то был рядом? Женщина задумалась. Её взгляд стал рассеянным, будто она пыталась вспомнить что-то важное, но не могла ухватить это за хвост, как ускользающую тень. — Я видела мужчину, — сказала она наконец, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Он выходил из офиса, когда я поднималась на лифте. Он был бледным, на рубашке была кровь. Он выглядел растерянным, испуганным. Я хотела спросить, что случилось, но он даже не посмотрел на меня. Прошёл мимо и исчез на лестнице. — Как он выглядел? — Адиль почти кричал, и его голос эхом отразился от стен, заставив медсестру на посту поднять голову. — Ты можешь описать его? — Молодой, — женщина нахмурилась, словно пытаясь поймать ускользающий образ, который таял в памяти, как дым. — Высокий, в тёмном костюме. У него были такие… тёмные глаза и кудрявые волосы. Я видела его уже, но не помню имени потому что не убиралась в части здания, где он работает. Юп…Эюп…как-то так звали. Исо почувствовал, как внутри всё оборвалось, как сердце провалилось куда-то вниз, в холодную, пустую пропасть. Он узнал это описание. Он знал только одного человека, который подходил под него. Эюпхан. Тот самый, кто был её другом, её коллегой, тем, с кем она делилась своими улыбками и ромашками. И он сделал это. Он предал её. Адиль сжал кулаки так, что костяшки побелели, и его лицо стало серым, как пепел. — Эюпхан, — прошептал он, и в этом шёпоте слышалась вся его боль, всё его отчаяние. — Это был он. Он работал с ней. Он был её другом. И он сделал это. Он развернулся и направился к выходу, не сказав больше ни слова. Его шаги были тяжёлыми, быстрыми, и Исо знал, что если он не остановит его, то Адиль сделает что-то, о чём потом будет жалеть. Он догнал его уже в коридоре, схватив за плечо, чувствуя, как мышцы под курткой напряжены, как стальные тросы. — Ты куда? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало, как натянутая струна. — Найду его, — Адиль сбросил его руку, и в его глазах загорелся холодный, опасный огонь, который не сулил ничего хорошего. — Я найду его и заставлю заплатить. — Я с тобой, — сказал Исо, и в его голосе прозвучала такая же сталь, как у Адиля. Адиль остановился. Медленно, очень медленно повернулся. Его взгляд был тяжёлым, как свинец, и Исо почувствовал, как этот взгляд проникает сквозь кожу, добираясь до самой души. — Ты? — переспросил он, и в его голосе зазвучала насмешка, горькая, как полынь. — Ты поедешь со мной искать человека, который убил женщину, спасшую тебя? Ты даже не знаешь, где он может быть. — Ты знаешь, где его искать, — Исо встретил его взгляд, не отводя глаз. — И я помогу тебе. — Поможешь? — Адиль усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Только боль, которая не находила выхода. — Ты — причина всего этого. Если бы не ты, Фадиме никогда бы не взялась за это дело. Она бы не рисковала. Она бы не была там, в том кабинете, в тот момент. Это всё из-за тебя. Исо почувствовал, как слова ударили его, как пощёчины. Не от боли, от правды, которую он не мог отрицать. Она стояла перед ним, голая, неоспоримая, как стены этой больницы, как запах хлорки и крови, который преследовал его. — Я знаю, — сказал он тихо, и его голос дрогнул, но он не позволил себе отвести взгляд. — Я знаю, что это моя вина. Я знаю, что она рисковала ради меня, что она пошла против своей семьи, против своего клана. Я знаю, что она сделала это для меня. И я не могу изменить прошлое. Я могу только попытаться исправить то, что можно исправить. Я поеду с тобой и найду его. И я помогу тебе добиться справедливости. Для неё. Адиль молчал. Долго. Так долго, что Исо уже думал, что он уйдёт, не сказав ни слова. Потом Адиль выдохнул медленно, тяжело, как будто выпуская из себя всю боль, которая душила его изнутри. — Ладно, — сказал он, и его голос стал тише, почти безжизненным. — Идём. Но если ты попытаешься меня обмануть или сбежать, я убью тебя. И никакая бабушка тебе не поможет. Понял? — Понял, — кивнул Исо, чувствуя, как внутри разрастается странное, холодное спокойствие. Они вышли из больницы, и ночной воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пропитанный запахом мокрого асфальта и гниющих листьев. Дождь кончился, но небо было низким, свинцовым, и где-то в горах завыл ветер, как голос мёртвого бога. Исо смотрел на серое небо, чувствуя, как внутри него разрастается пустота. Он знал, что то, что они собираются сделать, изменит всё. И что назад дороги нет. Они сели в машину Адиля, он завёл двигатель, и машина зарычала, выплёвывая облачко сизого дыма. Исо смотрел в окно, на огни Трабзона, которые мерцали вдалеке, и думал о ней. О Фадиме. О том, что она лежит сейчас в больнице, борясь за жизнь, и что он не может быть рядом. Но он может сделать другое. Он может найти того, кто это сделал. И он сделает это. Даже если это его убьёт. Машина Адиля затормозила у ворот особняка Кочари. Двигатель чихнул, закашлял и заглох, выпустив облачко дыма, который тут же растворился в ночной сырости. Исо смотрел на старый каменный дом, который возвышался над ними, как тёмный, молчаливый страж. Окна были тёмными, только в одном горел слабый, жёлтый свет — там, где жил Амирум. — Это здесь, — сказал Адиль, выходя из машины. Его голос был глухим, почти безжизненным. — Он живёт в пристройке. За домом. Исо последовал за ним, чувствуя, как под ногами хрустит гравий. Ночь была тихой, только ветер шевелил листья старых платанов, да где-то вдалеке лаяла собака. Небо было чёрным, без звёзд, как будто кто-то затянул его тяжёлой, бархатной тканью. Вдоль дорожки стояли старые, выцветшие фонари, которые отбрасывали тусклые круги света, и каждый шаг, казалось, отдавался эхом от каменных стен. Они обогнули главный дом и вышли к небольшой пристройке старой, деревянной, с облупившейся краской и покосившимся крыльцом. Здесь было тихо. Слишком тихо. Даже ветер, казалось, затих, когда они подошли ближе. На крыльце стоял Амирум. Он держался за сердце, согнувшись, и его лицо было бледным, как бумага, в жёлтом свете фонаря. Глаза его были широко раскрыты, полны ужаса и боли. — Дядя, — позвал Адиль, ускоряя шаг. — Что случилось? Что здесь произошло? Амирум поднял на него глаза, и в его взгляде было что-то такое, от чего у Исо похолодело внутри. Старик пытался что-то сказать, но его голос сорвался на хрип, и он только покачал головой. — Он… он там, — выдавил он наконец, указывая дрожащей рукой на дверь. — Я нашёл его… . Я не знаю, кто это сделал. Я только… Он замолчал, прижав руку к груди, и Исо увидел, как его глаза наполнились слезами. Слёзы старика — это всегда страшно. Это значит, что случилось что-то непоправимое. Что мир рухнул, и его уже не собрать. Адиль не стал ждать. Он толкнул дверь, и та с протяжным, жалобным скрипом распахнулась. Исо шагнул за ним, чувствуя, как в груди разрастается тяжёлое, липкое предчувствие. Внутри пахло чем-то сладковатым и металлическим одновременно. Запах крови. Запах, который он научился узнавать в тюрьме. Комната была небольшой:гостиная, заставленная старой, тёмной мебелью. На стенах висели фотографии в деревянных рамках, на столе лежала раскрытая книга, и на подоконнике стоял горшок с засохшим цветком. Всё выглядело так, будто здесь жил человек, который больше не верил ни в жизнь, ни в свет. А потом Исо увидел его. Эюпхан сидел в кресле. Или, скорее, то, что осталось от него. Его руки были привязаны к подлокотникам верёвкой: грубой, толстой, въевшейся в кожу, а голова запрокинута назад, так что его горло было открыто. Кровь была везде: на его рубашке, которая когда-то была белой, на кресле, на полу. Она разлилась тёмной, липкой лужей и уже начала засыхать по краям. Но не это было самым страшным. Самое страшное было на его лице. Его глаза были открыты. Широко открыты. И в них застыл ужас не тот, который проходит, когда жизнь покидает тело, а тот, который остаётся навсегда. Как будто он видел что-то, чего не должен был видеть перед смертью. Как будто он знал, что его убийца придёт, и ждал его. И на его губах была странная, полустёртая улыбка, которая делала его лицо похожим на маску из воска. Адиль застыл на пороге. Его руки дрожали, и Исо видел, как он пытается сделать вдох, но не может. Воздух в комнате был тяжёлым, как вода. Он смотрел на тело, на тело человека, которого знал с его детства, на тело того, кто когда-то был его другом, — и не мог поверить. — Эюпхан, — прошептал Адиль, и его голос сорвался на хрип, превратившись в звук, который невозможно было ни понять, ни принять. — Кто… кто сделал это? Исо подошёл ближе, стараясь не смотреть на лицо. В его груди росла странная смесь чувств: отвращение, страх и холодная, безжалостная ярость. Он знал, что Эюпхан был предателем. Он знал, что это он ранил Фадиме. Но то, что они увидели, было не просто убийством. Это была казнь. Извращённая, жестокая, поставленная на публику. — Верёвки врезаны глубоко, — сказал Исо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Его мучили. Долго. Потом убили. Адиль перевёл на него взгляд, и в его глазах горел холодный, безжалостный огонь. — Зачем? — спросил он, и его голос был тихим, но в этой тишине чувствовалась такая ярость, что Исо на секунду отступил. — Зачем ему умирать так? Он же просто пешка. Он не был главным. — Главный хотел, чтобы он замолчал навсегда, — тихо сказал Исо. — Он боялся, что Эюпхан заговорит. Что он расскажет всё, что знает. О заказчике. О нас. Адиль отвернулся. Его плечи вздрагивали, но он сдерживал слёзы, которые просились наружу. — Я должен был приехать раньше, — прошептал он. — Я должен был найти его, поговорить с ним. Может быть, я мог бы спасти его. — Ты не мог, — ответил Исо, и в его голосе была та же боль, которую он не мог скрыть. — Мы оба не могли. Он был обречён с того момента, как прикоснулся к ней. Они стояли в тишине, глядя на тело, которое больше никогда не встанет. Исо смотрел на лицо Эюпхана, на его открытые глаза, на его губы, которые застыли в странной, болезненной улыбке. И вдруг он понял: это не просто убийство. Это послание. Тем, кто знал правду. Тем, кто её искал. Тем, кто мог бы заговорить. Он повернулся к Адилю. — Мы должны найти того, кто это сделал, — сказал он. — Пока он не убрал всех, кто знает правду. Адиль поднял на него глаза. В них была боль, была ненависть, была ярость. Но было и что-то другое — согласие. Они знали, что должны действовать вместе. Даже если это означало объединиться с врагом. — Иди скажи Амируму, что мы вызовем полицию, — сказал Адиль, и его голос стал твёрже. — А я… я останусь здесь. Я не могу оставить его одного. Исо кивнул и вышел на крыльцо, где Амирум всё ещё стоял, держась за сердце. Старик поднял на него глаза, и в них была такая боль, что Исо почувствовал, как к горлу подступает ком. — Я вызову полицию, — сказал он. — Всё будет хорошо. Но он знал, что это неправда. Что ничего уже не будет хорошо. Потому что они только что потеряли последнего свидетеля, который мог рассказать правду. И теперь он и Адиль знали, что война только начинается.

***

Сознание возвращалось к Фадиме медленно и мучительно, как вода, которая просачивается сквозь трещины в старом бетоне, пробивая себе дорогу к поверхности с невероятным трудом. Сначала она почувствовала только боль: тупую, пульсирующую, разлитую по всему её телу, словно кто-то разбил её изнутри и собрал заново, но сделал это небрежно, пропустив множество важных деталей, которые теперь напоминали о себе каждую секунду. Потом она почувствовала свет: белый, болезненный, который пробивался сквозь её веки, казавшиеся такими тяжёлыми, словно были сделаны из свинцовых пластин, и этот свет резал глаза, заставляя её жмуриться и отворачиваться. Потом она услышала голоса: знакомые, родные, надломленные, в которых слышались боль и отчаяние, которые невозможно было спутать ни с чем другим. — Она открывает глаза, — голос Фериде прозвучал тихо и с дрожью, которую та не могла скрыть, несмотря на все свои попытки казаться сильной. — Адиль, она открывает глаза! Она приходит в себя! Фадиме попыталась повернуть голову на звук, но мышцы её тела отказались подчиняться, и она почувствовала, как её шея остаётся неподвижной, словно прикованная к подушке невидимыми цепями. Она чувствовала, как под её веками скапливается влага, как ресницы слипаются от долгого лежания без движения, и она с трудом разлепила их, чувствуя, как каждый мускул лица протестует против этого усилия. Сначала перед её глазами появилась только размытая картинка: белый потолок, белые стены, белый свет, который заливал палату, делая её похожей на стерильную камеру, где время остановилось навсегда. Потом картинка сфокусировалась, и она увидела их Адиля, Фериде и Гезепа, три лица, три пары глаз, три выражения, которые невозможно было перепутать или спутать с чем-то другим. Адиль стоял у изголовья её кровати, и его лицо было бледным, под глазами залегли глубокие тени, а его пальцы сжимали её руку так сильно, что она чувствовала, как его кости впиваются в её кожу, оставляя на ней красные следы. Он не плакал, но по его щекам текли слёзы, которые он даже не пытался вытирать, и эти слёзы падали на её руку, оставляя на ней горячие мокрые следы. Рядом с ним сидела Фериде, и её руки были прижаты к её округлившемуся животу, а её лицо было мокрым от слёз, которые текли по её щекам, как вода по потрескавшейся земле после долгого дождя. Гезеп стоял в углу палаты, прислонившись спиной к холодной стене, и его кулаки были сжаты так сильно, что его костяшки побелели, а на его лице застыло выражение такой ярости, что Фадиме почувствовала, как по её спине пробежал холодный ток. — Я… жива, — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло и слабо, как скрип старой двери, которую никто не открывал много лет. Она попыталась улыбнуться, чтобы успокоить их, чтобы показать им, что она всё ещё здесь, что она не сдалась, но уголки её губ дрогнули, и улыбка не сложилась, превратившись в болезненную гримасу, которая только усилила тревогу на их лицах. — Жива, — ответил Адиль, и его голос сорвался на хрип, превратившись в звук, в котором слышалась вся его боль и всё его облегчение одновременно. — Ты жива, глупая ты женщина, ты не имела права умирать, ты не имела права бросать нас, ты не имела права уходить туда, откуда нет возврата. — Я знаю, — перебила Фадиме, хотя каждое слово давалось ей с огромным трудом, и она чувствовала, как в её горле пересохло, как её язык прилипает к нёбу, мешая ей говорить. — Я помню всё, я помню, как Эюпхан вошёл в кабинет, я помню, как он смотрел на меня, я помню, как он ударил меня ножом, и я помню, как я упала на пол и почувствовала, как моя кровь вытекает из меня, как вода из пробитой трубы. Тишина в палате стала тяжёлой и плотной, как бетонная плита, которая давила на всех присутствующих, не давая им дышать и думать. Гезеп отвернулся к стене, и Фадиме увидела, как его плечи вздрагивают, как он пытается сдержать рыдания, которые рвутся из его груди, но не может. Адиль сжал её руку сильнее, почти до боли, и его лицо исказилось от напряжения, которое он испытывал, пытаясь сохранить спокойствие. — Эюпхана больше нет, — сказал он, и его голос был пустым и безжизненным, как у человека, который только что вернулся с похорон, который видел смерть своими глазами и не может забыть её. — Его убили прошлой ночью, мы нашли его в доме Амирума, в его собственной гостиной, сидящим в кресле с верёвками на руках и с открытыми глазами. Фадиме почувствовала, как её сердце пропустило удар, и боль в её животе стала острее, как будто нож, который Эюпхан воткнул в неё, повернулся внутри неё и пронзил её снова, напоминая о том, что произошло. Она закрыла глаза, пытаясь переварить эту информацию, пытаясь осознать, что человек, который был её другом столько лет, который предал её и ранил, теперь мёртв, и его смерть была жестокой и мучительной. Внутри неё не было облегчения, не было радости, только пустота и страх, который рос с каждой секундой. — Кто это сделал? — спросила она, открывая глаза, и её голос стал твёрже, хотя каждое слово давалось ей с невероятным трудом, и она чувствовала, как её голосовые связки напрягаются, пытаясь вытолкнуть звук. — Кто мог сделать это так жестоко? — Мы не знаем, — ответил Адиль, и в его голосе слышалась та же боль, которая мучила её. — Но это было жестоко и извращённо, как будто его хотели наказать или заставить замолчать навсегда, и мы не можем понять, кто мог желать ему такой смерти. Фадиме открыла глаза и почувствовала, как внутри неё, сквозь боль и пустоту, начинает прорастать новая мысль, как росток, который пробивается сквозь асфальт, несмотря на все препятствия. Она поняла, что Эюпхан был пешкой, что он работал на кого-то, и что этого кого-то напугало то, что она могла выжить, или то, что Эюпхан мог заговорить и выдать его. И тогда у этого человека не оставалось выбора, кроме как убить Эюпхана, чтобы тот не мог рассказать правду и разрушить всё, что было построено. — Адиль, — сказала она, поворачиваясь к брату и стараясь, чтобы её голос звучал твёрдо, хотя внутри неё всё дрожало. — Ты должен помочь мне, я должна выйти отсюда, я должна найти его до того, как он совершит что-то ещё более ужасное. — Ты не можешь, — Адиль покачал головой, и его голос был твёрдым и непреклонным, как железо. — Ты едва жива, твои раны не зажили, врачи сказали, что тебе нужен покой и время, чтобы восстановиться, и я не позволю тебе рисковать своей жизнью ради того, чтобы найти этого человека. — Нет времени на покой, — Фадиме попыталась подняться, но острая боль пронзила её живот, и она упала обратно на подушку, чувствуя, как холодный пот выступает на её лбу. — Если я не остановлю его сейчас, он убьёт всех, кто мне дорог, он убьёт вас, он убьёт меня, и тогда никто не сможет остановить его, нам нужно понять кто это. Гезеп шагнул вперёд, и в его глазах загорелся тот самый знакомый огонь, который она видела в нём много раз, когда он был готов сражаться за свою семью и защищать её от врагов. — Я сделаю это, — сказал он, и его голос был твёрдым, как сталь. — Я найду его, я разберусь с ним, я заставлю его заплатить за всё, что он сделал с тобой, и мне не нужна твоя помощь для этого. — Нет, — Фадиме покачала головой, чувствуя, как внутри неё поднимается отчаяние. — Ты не знаешь, как он мыслит, ты не знаешь его слабостей, ты не знаешь, как он играет с людьми, и если ты пойдёшь против него, он уничтожит тебя так же легко, как уничтожил Эюпхана. Она замолчала, глядя в белый потолок, который кружился перед её глазами, и в её голове начал складываться план, который должен был привести её к победе. Она знала, что Мехмет не уйдёт далеко, что он был слишком зависим от неё, от её внимания, от её реакции, и что он хотел, чтобы она знала, что это именно он разрушил всё, что она построила. — Я найду его, — сказала она тихо, скорее себе, чем своим братьям. — Я выйду отсюда, я встану на ноги, и я сделаю то, что должна сделать, даже если это будет стоить мне жизни. Гезеп хотел возразить, но Фериде положила свою руку на его плечо, останавливая его, и в её глазах была мольба, которая говорила громче любых слов. Фадиме посмотрела на них — на своих братьев, на свою невестку, на свою семью — и она почувствовала, как внутри неё, сквозь боль и страх, начинает разгораться огонь, который не позволит ей сдаться. — Я буду ждать, — сказала она, и её голос был твёрдым, как камень. — Я буду ждать, пока мои раны заживут, но когда я встану, я пойду за ним, и никто не сможет остановить меня, потому что это мой бой, и я должна выиграть его. Позовите ко мне Чакыра, у меня есть идеи. Чакыр сидел перед Фадиме, откинувшись на спинку пластикового стула, который жалобно скрипел под его весом каждый раз, когда он менял положение. Он был одним из тех людей Кочари в юридической сфере, которые никогда не занимали высоких должностей, но без которых вся система рухнула бы в первый же день, потому что именно такие люди, как он, держали на своих плечах всю теневую сторону закона, о которой никто не любил говорить вслух. Чакыр был хитрым, пронырливым, знал все тёмные тропы в юридической системе Трабзона и умел пользоваться этим с таким мастерством, что даже его враги иногда уважали его за это. Он был тем человеком, который мог найти информацию там, где другие видели только пустоту, и который мог вытянуть правду из самых глухих закоулков бюрократической машины. С помощью его хитрости и его связей Фуртуна иногда попадали в задницу козла, как он любил говорить, и это выражение всегда вызывало у Фадиме лёгкую улыбку, даже когда она была в самом плохом настроении. Прошла уже неделя с тех пор, как она очнулась, и хотя её тело всё ещё было слабым, а рана в животе давала о себе знать при каждом движении, она уже начала активно разбираться в своём личном расследовании, потому что знала, что время работает против неё, и каждый потерянный день мог стоить ей жизни. — Нужно проверить его переводы и звонки, — сказала Фадиме, и её голос был тихим, но твёрдым, как у человека, который знает, что он прав, и не собирается отступать от своего решения. — Там точно должно быть что-то, что укажет нам на того, кто стоял за ним, на того идиота, который использовал Эюпхана как пешку в своей игре. Эюпхан был слишком осторожным, чтобы не оставить следов, и я уверена, что он что-то записывал или сохранял, потому что он всегда был предусмотрительным, даже когда делал глупости. Чакыр кивнул, и его глаза блеснули тем самым хитрым огнём, который всегда появлялся у него, когда он чувствовал, что может помочь своей семье. — Я сделаю это, сестрёнка, — сказал он, и его голос был низким и хриплым, как у человека, который мало спит, но который при этом сохраняет невероятную ясность ума. — Я проверю все его переводы, все его звонки, все его контакты, и я найду того, кто платил ему за его предательство. Но ты должна понимать, что это может занять время, потому что если за этим стоит кто-то умный, то он наверняка использовал подставные счета и анонимные номера, чтобы замести свои следы. — Я знаю, — ответила Фадиме, и она чувствовала, как усталость снова наваливается на неё, но она заставляла себя оставаться бодрой, потому что знала, что не может позволить себе расслабиться. — Но я верю, что ты сможешь найти то, что нужно, потому что ты всегда находил то, что другие не могли найти, и я знаю, что ты не подведёшь меня. Чакыр усмехнулся, и его усмешка была кривой и хитрой, как у старого лиса, который знает, что добыча уже почти в его лапах, и который предвкушает тот момент, когда сможет наконец схватить её. — Конечно, я не подведу тебя, — сказал он, и его голос стал мягче, почти отеческим. — Ты же знаешь, что для меня нет ничего важнее, чем помочь своей семье, и я сделаю всё, что в моих силах, чтобы найти этого ублюдка и заставить его заплатить за то, что он сделал с тобой. В этот момент в дверь палаты тихо постучали, и на пороге появился Мехмет. Он выглядел так же, как всегда — ухоженный, в дорогом пальто, с той самой вежливой, почти застенчивой улыбкой, которая вводила в заблуждение всех, кто не знал его истинной сущности. В его руках был небольшой букет белых цветов, и он держал его так, как будто это был самый ценный подарок в мире. Он вошёл в палату с лёгкой, почти невесомой походкой, и его глаза сразу же нашли Фадиме, как будто он искал её среди всех остальных людей, которые были в этой комнате. — Фадиме, — сказал он, и его голос был мягким и заботливым, как у человека, который действительно переживает за её здоровье. — Я слышал, что ты очнулась, и я не мог не прийти, чтобы увидеть тебя собственными глазами и убедиться, что с тобой всё в порядке. Я так волновался за тебя все эти дни, и я молился, чтобы ты выздоровела как можно скорее. Фадиме посмотрела на него, и внутри неё всё напряглось, как струна перед тем, как лопнуть, потому что она чувствовала, что его появление здесь не было случайностью, и что он пришёл не просто так, а с какой-то целью, которую она должна была разгадать. Она не знала, что он задумал, но она знала, что он был опасен, и что она должна быть осторожна, потому что он мог быть тем, кто стоял за всем этим. Однако она не могла позволить себе показать свои подозрения, потому что у неё не было доказательств, и она знала, что если она ошибётся, то всё может рухнуть. — Спасибо, Мехмет, — сказала она, и её голос был ровным и вежливым, но в нём чувствовалась лёгкая отстранённость, которую она не могла скрыть. — Я чувствую себя лучше, и врачи говорят, что я скоро пойду на поправку, если буду соблюдать их рекомендации и не буду перегружать себя. Чакыр посмотрел на Мехмета, потом на Фадиме, и его глаза сузились, но он ничего не сказал. Он знал, что сейчас не время задавать вопросы, и что Фадиме сама разберётся с тем, что ей нужно было сделать. Он поднялся со своего стула и направился к двери, но перед тем, как выйти, он обернулся и посмотрел на Фадиме. — Я пойду, — сказал он, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалось предупреждение, которое она понимала без слов. — Мне нужно начать проверку как можно скорее, потому что время не ждёт, и я не хочу терять ни минуты. Я дам тебе знать, как только что-нибудь найду, даже если это будет посреди ночи. — Хорошо, Чакыр, — ответила Фадиме, и её голос был мягким, но твёрдым. — Сделай это, и будь осторожен, потому что я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое из-за меня. Чакыр вышел из палаты, и дверь за ним закрылась с мягким стуком, оставляя Фадиме наедине с Мехметом, который всё ещё стоял у её кровати, держа в руках цветы и улыбаясь своей вежливой, почти застенчивой улыбкой. — Ты выглядишь усталой, — сказал он, и его голос был мягким и заботливым, как у человека, который действительно переживает за неё. — Ты должна больше отдыхать и не перегружать себя, потому что твоё тело нуждается в восстановлении после всего, что случилось. — Я знаю, — ответила Фадиме, и её голос был вежливым, но отстранённым, как у человека, который не хочет поддерживать разговор. — Но я не могу позволить себе отдыхать, потому что есть вещи, которые нужно сделать, и я не хочу терять время зря. Они обменялись ещё несколькими ничего не значащими фразами, но Фадиме чувствовала, как напряжение между ними растёт с каждой секундой, и она уже думала о том, как бы закончить этот разговор, когда в дверь снова постучали, и на этот раз на пороге появился Исо. Фуртуна выглядел иначе, чем в прошлый раз, когда она видела его в зале, он держался с напряжением, как человек, который долго ждал возможности войти и который боялся, что его не пустят. Он остановился на пороге, увидел Мехмета, и его глаза потемнели, а на его лице появилось выражение, которое Фадиме не могла прочитать, но которое, как она чувствовала, было смесью ревности и злости. — Я не знал, что у тебя гости, — сказал Исо, и его голос был холодным, как зимний ветер, который проникает сквозь щели в стенах. — Я могу подождать, если ты занята. — Нет, оставайся, — ответила Фадиме, и её голос был твёрдым, хотя внутри неё всё дрожало от напряжения. — Мехмет как раз собирался уходить. Мехмет посмотрел на Исо, и в его глазах мелькнула лёгкая усмешка, которую он быстро скрыл за маской вежливости, но которую Фадиме заметила. — Да, я действительно собирался уходить, — сказал он, и его голос был мягким и спокойным. — Я не хочу мешать вашему разговору, потому что я знаю, что у вас есть о чём поговорить. Но я рад, что ты жива, Фадиме, и я надеюсь, что мы ещё увидимся в более спокойной обстановке, например за чашечкой кофе. Он вышел из палаты, и его шаги затихли в коридоре, оставляя Фадиме и Исо наедине друг с другом. Исо смотрел на дверь, за которой скрылся Мехмет, и его лицо было напряжённым. — Что он здесь делал? — Он пришёл навестить меня, — ответила Фадиме, и её голос был ровным, хотя она чувствовала, как напряжение между ними растёт с каждой секундой. — Он хотел убедиться, что я жива, и что я иду на поправку. — Он хотел убедиться, что ты жива? — переспросил Исо, и в его голосе послышалась насмешка, которая была горькой и обидной. — Или он хотел убедиться, что ты не расскажешь никому о том, что знаешь? Я не доверяю ему, Фадиме, и я не думаю, что ты должна доверять ему. — Я не доверяю ему, — сказала Фадиме, и её голос стал мягче, почти усталым. — Но я не могу просто обвинить его без доказательств. Исо подошёл ближе, и его лицо смягчилось, когда он увидел её усталость и боль, которые не могли скрыть её слова. — Прости, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я не хотел набрасываться на тебя с обвинениями, когда ты только что очнулась и когда ты ещё такая слабая. Я просто… я не могу думать о том, что могло случиться с тобой, и я не могу позволить, чтобы кто-то снова причинил тебе боль. Фадиме посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то новое — не боль, не усталость, а что-то другое, чему она не хотела давать имя, но что она чувствовала всё сильнее с каждым днём, что они проводили вместе. — Я знаю, что ты волнуешься, — сказала она, и её голос был мягким, почти нежным. — Но я должна справиться с этим сама, и я не могу позволить, чтобы кто-то другой рисковал своей жизнью ради меня. — Ты не одна, — ответил Исо, и его голос был твёрдым и решительным. — Я здесь, и я помогу тебе, что бы ни случилось. Между нами больше нет вражды, Фадиме, и я не хочу, чтобы она когда-нибудь вернулась. Тишина повисла в палате, но она не была тяжёлой, а скорее успокаивающей, как будто после долгой бури наконец наступил штиль, и можно было выдохнуть и почувствовать, что всё будет хорошо. — Ты прав, — сказала Фадиме, и её голос был тихим, но твёрдым. — Между нами больше нет той вражды, и я тоже не хочу, чтобы она вернулась. Давай попробуем быть друзьями, хотя бы на время, пока мы не разберёмся со всем этим. Исо улыбнулся, и его улыбка была искренней и тёплой, как солнечный свет после долгой зимы. — Договорились, — сказал он.