Кровавый гранат

Там, где кончается ненависть, начинается страх. Там, где кончается страх - пустота.

Фадиме вскинула голову, оглядывая старое здание, и поморщилась. Стены, когда-то выкрашенные в бледно-жёлтый, теперь облупились, обнажая серый бетон. Окна первого этажа были заколочены фанерой, на подоконниках горшки с засохшими цветами, которые никто не поливал уже несколько недель. А может, месяцев. Рядом стояли зеваки, человек десять, не больше, и с интересом смотрели за происходящим. В их районе произошло убийство, нельзя сказать, что смерти тут происходили редко, но людям нравилось за этим наблюдать. Они перешёптывались, тыкали пальцами в сторону подъезда, и в их глазах горело то самое любопытство, которое Фадиме всегда казалось чуждым, почти болезненным. Кочари всегда интересовала эта жестокость людей, почему им так нравилось смотреть за чужой болью и причинять её самим. Она переводила взгляд с одного лица на другое: вот женщина в застиранном халате, прижимает к груди ребёнка, но смотрит не на него, а на дверь, откуда скоро вынесут тело, вот мужчина с седой щетиной, в телогрейке, покуривает и сплёвывает на асфальт, и в его глазах, не сострадание, а скупая, тяжёлая усталость человека, который видел слишком много смертей, чтобы каждая из них что-то значила, вот подросток лет пятнадцати, с мобильным телефоном в руке, снимает происходящее на видео, наверное, для тиктока, и его губы шевелятся, он комментирует что-то своим друзьям, которых нет рядом. Фадиме сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ей хотелось подойти к этому парню, вырвать телефон и разбить его об асфальт. Но она не двигалась. Не имела права. Она была здесь не как мститель, а как свидетель. Или как судья, который ещё не вынес приговор. Наконец она увидела, как из дома выносят тело. Чёрный пластиковый мешок, тяжёлый, бесформенный, сполз на одном конце, обнажая босую ступню, бледную, с синеватым отливом, с грязными, обломанными ногтями. Двое санитаров в синих костюмах шли медленно, небрежно, будто несли не человека, а мешок с мусором. Фадиме смотрела на эту ступню, и внутри неё всё переворачивалось. Зехра. Женщина, которую она когда-то защищала. Вдова, которая потеряла мужа. Мать, которая укладывала детей спать. А теперь тело в пластике. Жители начали переговариваться громче, их голоса смешались в единый, неразборчивый гул, похожий на жужжание мух над падалью. — Кто ж её так? — Говорят, мужик какой-то, ночью. Девушка тяжело вздохнула. Воздух был сырым, холодным, пропитанным запахом мокрого асфальта и гниющих листьев. Она нашла в кармане пальто пачку сигарет, мятую, почти пустую, и сжала их. Фадиме не помнила, когда их купила и зачем. Вообще-то она отлично и без них справлялась, не курила годами, считала эту привычку слабостью. Но сейчас хотелось закурить. Захотелось почувствовать, как дым заполняет лёгкие, как горло сжигает смола, как голову наполняет лёгкое, тупое головокружение. Чтобы не чувствовать этого. Чтобы не думать. Она достала сигарету, зажала между пальцами. Не закурила. Просто смотрела на неё, на тонкую белую палочку, на фильтр с золотой полоской. Когда ты стала такой, Фадиме? Когда ты начала сжимать сигареты в кулаке, как оружие? Когда ты перестала спать по ночам? Когда ты начала бояться собственных мыслей? Она сунула пачку обратно в карман. Шум увеличился, когда из дома вышли дети. Айлин шла, держа за руку брата Мехмета. Её лицо было белым, как бумага, глаза опухшими от слёз, но она не плакала. Только смотрела перед собой пустым, нечитаемым взглядом, каким смотрят дети, которые видели слишком много смерти для своего возраста. Мехмет жался к сестре, его губы дрожали, из носа текло, и он шмыгал каждые несколько секунд, но тоже молчал. Рядом с ними шёл прокурор, мужчина лет пятидесяти, в мятой рубашке, с папкой под мышкой. Он что-то говорил детям, но они не отвечали. Фадиме сглотнула и прикрыла глаза. Сердце наливалось кровью, тяжелело, становилось свинцовым. Ребята остались сиротами. Две крошечные фигурки, две тени на фоне серого, мокрого дома. Их отец был убит совсем недавно. Теперь мать. И никого, кроме друг друга у них не осталось. Фадиме открыла глаза, посмотрела на детей ещё раз. Айлин вдруг остановилась, повернула голову и посмотрела прямо на неё. Их взгляды встретились. Фадиме увидела в глазах девочки то, чего не ожидала: не страх, не отчаяние, а что-то взрослое, тёмное, тяжёлое. Вопрос. Обвинение. Или, может быть, просьба, которую невозможно высказать словами. — Я разберусь, — прошептала Фадиме, хотя Айлин не могла её слышать. — Я найду того, кто это сделал. Клянусь. Девочка отвернулась и пошла дальше, уводя брата. Мехмет обернулся в последний раз, его маленькое лицо было искажено гримасой, которую нельзя было назвать ни плачем, ни страхом. Он просто смотрел, как смотрят дети, когда понимают, что их мир рухнул навсегда. Фадиме осталась стоять, глядя вслед. Ветер трепал её короткие волосы, колючие пряди царапали шею. Она снова достала пачку сигарет, но не закурила просто сжала её так, что коробка смялась, превратившись в бесформенный комок и выбросила. — Кто бы ты ни был, — прошептала она в пустоту, — я тебя найду. Даже если придётся перерыть весь этот проклятый город. Она развернулась и пошла к пикапу, оставляя за спиной серый дом, равнодушную толпу и двух детей, которые теперь были одни в этом мире.

***

Фадиме зашла в кабинет и кинула пальто на стул тяжело, не глядя, так, как бросают ношу, от которой хочется избавиться, но не получается. Пальто сползло на подлокотник, одна полу свесилась на пол, касаясь кафеля, но она не поправила. В кабинете было темно, она не включала свет, только тусклое свечение монитора да жёлтая полоска уличного фонаря, пробивавшаяся сквозь мокрое стекло. Где-то в коридоре гудела лампа дневного света, и этот звук казался ей сейчас особенно противным, монотонным, как плач больного ребёнка. Она рухнула в кресло, откинулась на спинку, закрыла глаза. В голове стояла картинка: Айлин с её пустым взглядом, босые ноги Мехмета на холодном асфальте. И ступня Зехры, вывалившаяся из чёрного мешка. Фадиме передёрнуло, и она открыла глаза, чтобы не видеть этого за веками. В дверь постучали. Три резких, сухих удара не вежливых, а каких-то торопливых, будто человеку не терпелось избавиться от того, что он принёс. Фадиме поднялась, подошла к двери, открыла. На пороге стоял ассистент, молодой парень в дешёвом сером костюме, и вечно испуганными глазами. В его руках лежал конверт. Не белый, как обычно, а кремовый, плотный, с металлическим блеском, такой не шлют по обычной почте. На конверте не было ни марки, ни обратного адреса, только её имя, написанное каллиграфическим почерком: «Фадиме Кочари». — Адвокат, вам письмо час назад пришло от курьера. Мужчина, не назвался, сказал только «передайте лично». Я оставил у себя, думал, вы скоро вернётесь. — Ассистент протянул конверт, и Фадиме заметила, что его пальцы дрожат. — Вы в порядке? — Да, — ответила она, забирая письмо. Голос прозвучал глухо, чужим. — Спасибо. Она закрыла дверь, не глядя, как ассистент испарился в коридоре, и прислонилась к косяку спиной. Конверт был холодным может, потому что она замерзла, а может, потому что внутри было что-то, от чего холод пробегал по коже. Фадиме прошла к своему столу, села, положила конверт перед собой. Не вскрывала. Просто смотрела на него, разглядывала бумагу плотную, матовую, без водяных знаков. Дорогой конверт. Для дорогих угроз. Она глубоко вздохнула, надорвала край. Внутри был лист, такой же плотный, кремовый, исписанный тем же каллиграфическим почерком. И пакетик. Маленький, прозрачный, с чем-то тёмным, засохшим на стенках. Фадиме развернула лист, положила его на стол, разгладила ладонью. Буквы прыгали перед глазами, но она перечитала несколько раз, пока слова не встали на места: «Адвокат Кочари. Вы думали, что мы забыли? Нет. Мы помним каждое ваше движение. Вы продолжаете вести дело Фуртуны. Если вы не замнёте его в ближайшую неделю, следующий пакет будет с кровью вашего брата Гезепа. Он такой импульсивный, правда? Так легко ввязывается в драки. Так легко может не вернуться домой. Это не шутка. Это последнее предупреждение.» Фадиме сжала лист так, что бумага смялась, а каллиграфические буквы расплылись в неровные, тёмные кляксы. Она перевела взгляд на пакетик. Поднесла к глазам. Внутри была кровь, старая, уже засохшая, покрылась коростой. Её омерзительный, бурый цвет смешивался с чем-то ещё может быть, с грязью, а может, с тем, что она боялась даже представить. Фадиме отбросила пакетик, как будто он обжёг пальцы, и он упал на стол, жалобно звякнув. Сердце колотилось где-то у горла, в висках пульсировало, а в груди поднималась горячая, тяжёлая волна — не страха, нет. Ярости. Глухой, белой ярости, которая не находила выхода. Гезеп. Её брат. Тот, кто кричал на неё в горах, кто выгнал её из дома, кто называл предательницей. Но всё равно брат. И если с ним что-то случится из-за неё, из-за её упрямства, из-за того, что она отказалась замять дело… Она встала, прошлась по кабинету — три шага туда, три обратно. Сжала кулаки, разжала. Остановилась у окна, прижалась лбом к холодному стеклу. На улице моросил дождь, и капли стекали по ту сторону, как слёзы, которых она не могла себе позволить. «Они угрожают Гезепу. Они не шутят. Эта кровь — не животного, это человеческая кровь. Я видела достаточно, чтобы отличить.» Она вспомнила тех двоих, с бритой головой и маслянистыми волосами, которые схватили её за косу у морга. Их слова: «Ты пожалеешь, Кочари». Тогда она отрезала волосы. Думала, что освободилась. А они вернулись. Теперь уже не угрожают ей — угрожают её семье. Фадиме взяла телефон, набрала номер Гезепа. Гудки. Один. Два. Три. Четыре. Она уже хотела сбросить, когда он ответил: хриплый, сонный, недовольный. — Чего тебе? Полпервого ночи. — Ты дома? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — А где мне быть? В гостях у Фуртуна? — усмехнулся он. — Дома. Сплю, как нормальные люди. Чего надо? — Ничего. Проверь, заперта ли дверь. И не открывай никому до утра. — Фадиме, ты пьяна? — Нет. Просто сделай, как я прошу. Пожалуйста. Тишина. Потом тяжёлый вздох. — Ладно. Заперто. Всё? — он уже собрался вешать трубку. — Гезеп, — сказала она. — Будь осторожен. Выезжай из города на пару дней. — Ты с ума сошла? У меня дела, семья, Фериде на сносях. Я никуда не поеду. Он сбросил звонок. Фадиме опустила телефон на стол. Пальцы дрожали. Она посмотрела на конверт, на пакетик с кровью, на смятый лист с угрозами. И вдруг почувствовала не страх, а холодную, железную решимость. Она не замнёт дело. Она найдёт убийцу Ибрагима, заказчика, того, кто убил Селима. А потом этих. Тех, кто угрожает её брату и кто за ними стоит. Она перешагнёт через них, как через грязь. Она взяла пакетик, положила в чистый пластиковый пакет, подписала. Спрятала в сейф. Потом набрала номер Кемаля. — Кемаль-бей, простите за поздний звонок. У меня есть биологический материал для экспертизы. Кровь. Я привезу завтра утром. — Она помолчала. — И ещё. Включите меня в базу, чтобы я знала, если кто-то запрашивает информацию о моей семье. Она сбросила звонок и уронила голову на руки. В кабинете было тихо, только гул лампы и её дыхание, тяжёлое, прерывистое. Она смотрела на мокрое стекло, на своё отражение, бледное, с тенями под глазами, с короткими, торчащими в стороны волосами. «Ни шагу назад, — сказала она себе. — Если я отступлю сейчас, они выиграют. А я не хочу, чтобы они выигрывали. Никогда». Она встала, подошла к сейфу, достала папку с делом Исо. Раскрыла, перечитала показания Месута, список свидетелей, фотографию пресс-папье. И вдруг заметила то, что упускала раньше. В графе «лицо, передавшее орудие» Месут назвал приметы: высокий, дорогой костюм, кольцо на мизинце. А ещё — «шрам на правой руке, чуть выше запястья, похож на ожог». Она не обратила внимания тогда, а теперь вгляделась в свои записи. Шрам. Ожог. Она закрыла папку, положила в сейф. «Я найду тебя. По кольцу, по шраму, по запаху твоего одеколона. Ты не спрячешься». Фадиме села за стол, открыла ноутбук и начала искать. Кто из адвокатов в Трабзоне носит кольцо на мизинце? Кто имеет шрам на правой руке? Она знала таких двоих. Один пожилой, давно на пенсии. Второй молодой, но она никогда не видела его руки. Мехмет. Она увеличила его фото из адвокатской палаты: рук не видно, кольца тоже. Но что-то в его лице, в его слишком правильной, слишком вежливой улыбке заставило её задуматься. «Не торопись, Фадиме. Сначала проверь. Потом действуй». Она выключила ноутбук, встала и пошла к выходу. В прихожей задержалась, посмотрела на пальто, которое всё ещё висело на стуле. Поправила его машинально, застегнула пуговицы. Потом взяла ключи, открыла дверь и вышла в коридор. Там было темно и тихо. Только стук её каблуков отдавался эхом от бетонных стен, как отсчёт секунд до чего-то неизбежного. Фадиме шла к выходу, сжимая в кармане пакетик с кровью, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. И где-то в этой пустоте, совсем тихо, кто-то шептал: «Скоро всё кончится. Хорошо или плохо — неважно. Главное, что кончится».

***

— Адвокат Кочари, вы скоро станете нашим постоянным гостем, к кому на этот раз? Фадиме усмехнулась, невесело, краешком губ, так, как усмехаются люди, которые слишком долго ждали и наконец дождались. Она протянула пропуск к Акыну, и её глаза блестели от маленькой, почти незаметной победы. На губах играла довольная улыбка: не добрая, нет, скорее хищная, как у кошки, которая наконец загнала мышь в угол. Она провела их. Провела Эюпхана и тех, кто за ним стоит. Провела всех, кто смотрел на неё с подозрением, кто шептался за спиной, кто думал, что она слабая, что её можно переиграть. Они ошибались. Она зашла к нему в кабинет, в тот самый, где пахло старыми папками, пылью и чем-то сладким. Эюпхан сидел за столом, разбирая бумаги, и даже не поднял головы, когда она вошла. Его пальцы, длинные, бледные, с аккуратно подстриженными ногтями, замерли на секунду, только на секунду, а потом продолжили перебирать листы. — Принесла документы на подпись, — сказала Фадиме, бросая на стол тонкую папку. Голос её был ровным, холодным, как зимнее море. — Срочные, нужно до конца дня. Эюпхан поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, удивление, может быть, подозрение. Но он взял папку, открыл, начал листать, не глядя, просто делая вид, что читает. Фадиме стояла напротив, скрестив руки на груди, и смотрела на него. Смотрела на его лицо, знакомое, родное, которое она знала столько лет. И видела в нём чужого. Человека, который предал её. Человека, который, возможно, был частью этого кошмара. — Что здесь? — спросил он, не поднимая глаз. — Обычные бумаги. Перевод дела Акына в другую инстанцию, — соврала она. Легко, почти без усилий. — Тебе не нужно вчитываться, просто подпиши внизу каждой страницы. Эюпхан кивнул, взял ручку — старую, потёртую, с чёрными чернилами, и начал подписывать. Страница за страницей. Не глядя. Не читая. Фадиме смотрела, как его рука двигается по бумаге, как чернила впиваются в листы, оставляя сухие, кривоватые подписи. И думала: «Как легко ты доверился мне. Как легко ты поверил, что я не обману. А я обманываю. И мне даже не стыдно. Потому что ты первый начал эту игру». Когда последняя страница была подписана, она забрала папку, сунула её под мышку. — Спасибо, — сказала она и вышла, не попрощавшись. В коридоре она на секунду остановилась, прижалась спиной к холодной стене, чувствуя, как дрожат руки. Ей было жаль. Немного. Где-то глубоко, в том уголке души, который ещё помнил, как они вместе смеялись, пили кофе, обсуждали дела. Но он предал её. Он предал их дружбу, их работу, их общее прошлое. И она решила играть по жёсткому. По-другому нельзя. Не в этой войне. — Прости, Эюпхан, — прошептала она в пустоту. — Но ты сам выбрал сторону. Дежурный надзиратель с красным лицом и маслянистыми глазами, которые она запомнила ещё с прошлого раза внимательно осмотрел документ, который она протянула. Повертел в руках, поднёс к глазам, потом прищурился, будто пытался найти подвох. Фадиме стояла, не дыша, сцепив пальцы за спиной, и ждала. Её лицо было спокойным, но внутри всё трепетало как струна, натянутая до предела. — Всё в порядке? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — В порядке, — буркнул надзиратель и кивнул напарнику молодому парню с бегающими глазами. — Открывай. Двери открылись с протяжным, жалобным скрипом, похожим на стон. Фадиме прошла в общую комнату, ту самую, где пахло хлоркой, дешёвым табаком и чужим страхом. Лампы под потолком горели через одну, отбрасывая жёлтые, больные сполохи, и в этом свете тени на стенах казались живыми, они шевелились, ползли, тянулись к ней, как руки утопленников. В комнате было пусто. Не было других заключённых, не было их родственников, не было даже случайных посетителей. Только голые серые стены, пластиковый стол, привинченный к полу, и два стула, один для неё, другой для Акына. Фадиме положила папку на стол, села, сцепила пальцы в замок и принялась ждать. Тишина была густой, где-то за стеной капала вода монотонно, надоедливо, как капли, падающие с карниза после дождя. Фадиме смотрела на дверь, за которой скоро должен был появиться старик, и думала: «Сколько ещё можно? Сколько ещё эти стены будут помнить мои шаги, моё дыхание, мою ненависть?» — Аллах, — прошептала она, — здесь я провожу больше времени, чем дома. Двери открылись. Акын вошёл в сопровождении конвоира — сгорбленный, с седой щетиной и мутными глазами, которые смотрели в одну точку, ни на чём не фокусируясь. Его руки дрожали, пальцы скрючились, будто он пытался ухватиться за воздух. Он сел напротив неё, опустил голову, долго молчал. Потом поднял глаза. И в этих глазах Фадиме увидела страх. Не тот, притворный, который показывают на допросах, а настоящий, животный — такой же, как у Месута, когда он признавался в убийстве. — Адвокат, — прошептал он. — Зачем вы здесь? Я уже всё рассказал следователю. Я не буду менять показания. — Я здесь не за этим, — Фадиме наклонилась вперёд, положила локти на стол. — Я здесь, чтобы дать вам шанс. — Шанс? — Акын усмехнулся — криво, горько, обнажив чёрные, гнилые зубы. — Какой шанс? Мне уже ничего не поможет. — Поможет, — сказала Фадиме. — Если вы расскажете мне правду о том, кто нанял вас дать ложные показания против Исо Фуртуну. Акын замер. Его лицо побелело, руки задрожали сильнее. Он сжал пальцы в кулаки, будто пытался унять эту дрожь, но не смог. — Я не знаю, о чём вы говорите, — глухо сказал он. — Знаете, — Фадиме открыла папку, достала бумаги, разложила перед ним. — Вот показания Месута, убийцы Ибрагима. Он признался. Его ДНК под ногтями жертвы. Он назвал человека, который его нанял. Высокий, дорогой костюм, кольцо на мизинце. Такое же, как у вашего адвоката. Акын побледнел ещё сильнее. Его губы задрожали. — Я не… я не знаю никакого… — Вы знаете, — перебила Фадиме. Голос её стал тише, но в этой тишине чувствовалась сталь. — Или вы думаете, я не проверю? У меня есть связи. У меня есть эксперты. Я найду того, кто вам заплатил. Но если я найду сама, вам уже ничего не поможет. Вы сядете за лжесвидетельство. Ваш срок увеличится. Вы умрёте в этой тюрьме. Акын зажмурился. Его лицо исказилось — не от боли, от ужаса. — А если я скажу? — прошептал он. — Что тогда? — Тогда я сделаю так, что ваше дело пересмотрят. Ваш срок сократят. Вы сможете увидеть внуков, прежде чем… — она не закончила, но он понял. — Это был адвокат, — выдавил он, не открывая глаз. — Эюпхан. Он пришёл ко мне, сказал, что если я дам показания против Фуртуну, то меня переведут в другую тюрьму, с мягкими условиями. Пообещал деньги моей семье. Я согласился. Я не хотел, но… мне ничего не оставалось. Фадиме сидела, не двигаясь. Внутри неё всё кипело — злость, боль, разочарование. Она знала. Она догадывалась. Но услышать это от самого Акына было как удар под дых. — Вы подпишете новые показания, — сказала она, открывая папку и доставая чистый лист. — Всё, что вы сейчас сказали. Подробно, с датами, именами, обещаниями. Акын кивнул, взял ручку. Его пальцы дрожали, когда он начал писать. Фадиме смотрела на него — на этого сломленного, старого человека, который был всего лишь пешкой в чужой игре. Ей было жаль его. Но жалость не остановит убийц. Только правда. Когда Акын поставил последнюю подпись, она забрала лист, положила в папку. — Спасибо, — сказала она. Акын поднял на неё мутные глаза. — Вы не скажете ему, что это я? — спросил он. — Что я выдал его? — Не скажу, — ответила Фадиме и встала. Она вышла из комнаты, не оглядываясь. В коридоре её встретил всё тот же жёлтый, больной свет. Она прошла мимо надзирателей, мимо железных дверей, мимо запаха хлорки и страха. И только когда оказалась на улице, позволила себе выдохнуть. Дождь всё ещё моросил. Небо было серым, низким, и где-то в порту ухал буй. Фадиме достала сигарету, закурила — впервые за много дней. Дым обжёг горло, смешался с сыростью. Она смотрела на серые дома, на мокрый асфальт, на свои дрожащие пальцы. — Эюпхан, — прошептала она. — Ты предал меня. Теперь я предам тебя. Она затушила сигарету о перила крыльца, бросила окурок в лужу и пошла к пикапу. Пикап завёлся с полуоборота, зарычал, как сытый зверь. Фадиме выехала с парковки, вдавила педаль газа. Она знала, куда ехать — в прокуратуру, к Фурату. Теперь у неё было всё: признание Месута, признание Акына, показания грузчиков, анализ ДНК. Имя Эюпхана. Она сожмёт эту папку в руках, как оружие. И нанесёт удар. Но в глубине души, там, где жила та самая девочка с разодранными коленками, что-то плакало. Не от жалости к нему. От того, что дружба, которая длилась столько лет, оказалась пустышкой. И что правда, которую она нашла, стоила слишком дорого.

***

Исо сидел на нижней койке, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел в маленькое зарешечённое окно под потолком. Сквозь грязное, затянутое паутиной стекло пробивался тусклый, серый свет — Трабзон просыпался, но солнце так и не показывалось из-за тяжёлых свинцовых туч, которые висели над городом уже несколько дней. Казалось, сам небосклон оплакивал кого-то, но Исо уже перестал задумываться, кого именно. Себя? Её? Тех, кто остался снаружи? Камера была тихой, почти беззвучной. Только где-то в коридоре капала вода из старой, проржавевшей трубы: монотонно, надоедливо, как сломанный метроном, отсчитывающий секунды, минуты, часы. Капля. Пауза. Капля. Пауза. Ещё одна минута. Ещё один час. Ещё один день, вычеркнутый из жизни, как страница из календаря, которую перевернули, даже не посмотрев на число. Он не знал, сколько времени провёл здесь. Дни слились в одно серое, липкое пятно, где утро неотличимо от вечера, а ночь от рассвета. Лампы под потолком не выключали никогда их тусклый, желтоватый свет просачивался даже сквозь закрытые веки, мешая спать, мешая думать, мешая забыть, где он находится. Этот свет был везде. Он въедался в кожу, в волосы, в самую глубину сознания, оставляя там только пустоту и тяжёлую, давящую усталость. Но сегодня Исо не спал. Сегодня он ждал. Он провёл здоровой рукой по лицу, по щетинистой щеке, по скуле, где синяк уже почти сошёл на нет, оставив после себя бледно-жёлтое пятно. Левая рука всё ещё болела: тупая, ноющая боль, которая напоминала о себе каждый раз, когда он шевелил пальцами или случайно задевал повязкой о стену. Повязка была чистой, её меняли вчера, медсестра с усталыми глазами и дрожащими руками, которая даже не посмотрела ему в лицо. Но под бинтами кожа чесалась и горела, и это было почти невыносимо. Исо посмотрел на свою руку, на белые, уже засаленные бинты, на то, как они туго обматывали запястье и ладонь, на маленькое бурое пятно, проступившее снизу — кровь, которая всё ещё сочилась из не зажившей раны. «Скоро, — подумал он, хотя сам не верил в это. — Скоро это снимут. Скоро всё это кончится». Но он не был уверен, верит ли в то, что говорит. Он вообще перестал в чём-либо быть уверенным. В камере было тихо, но не пусто. Сосед по камере уголовник с татуировкой на шее, который сидел за разбой ещё при старом режиме, спал на верхней койке, свернувшись калачиком. Его храп разрывал тишину, как ржавое железо, с которым кто-то пытался пилить бетон. Он был старым, уставшим, почти беззубым, и каждые несколько минут его сон прерывался кашлем: глухим, надрывным, как у астматика, который не может выдохнуть. Исо уже привык к этому звуку. Он стал частью камеры, как запах хлорки и дешёвого табака. Третий сокамерник, молодой парень по кличке Тик, спал на нижней койке напротив. Он лежал на боку, уткнувшись лицом в стену, и его пальцы бегали по одеялу быстро, нервно, как у человека, который даже во сне не может успокоиться. Тик получил своё прозвище из-за нервного тика, который начинался каждый раз, когда он волновался. А он волновался всегда. Исо не разговаривал с ним. Ему не о чем было говорить. О чём говорить с человеком, который попал сюда за то, что украл кошелёк у старухи, потому что не мог найти работу? О чём говорить с тем, кто смотрит на тебя с ненавистью только за то, что у тебя есть деньги и фамилия, которая что-то значит? Исо отвёл взгляд. Он смотрел на свои руки правую, целую, с тонкими пальцами и обкусанными ногтями. И левую, закованную в бинты, почти бесполезную. Он сжимал и разжимал пальцы правой руки, чувствуя, как сухожилия ходят под кожей. И думал. Думал о ней. Фадиме. Он произнёс это имя про себя, медленно, по слогам, как будто пробовал на вкус. Фа-ди-ме. Странное имя для странной женщины. Он вспоминал, как впервые увидел её в комнате для свиданий, холодную, стальную, с длинной косой, перекинутой через плечо, и глазами, полными ненависти. Она хотела посадить его. Она не скрывала этого. Она радовалась бы, если бы он сгнил в тюрьме. Но потом что-то изменилось. Она приходила снова и снова. Она вытирала ему кровь, когда он был в карцере, хотя могла просто уйти. Она держала его за руку в темноте, когда вокруг не было ничего, кроме холода и страха. Она верила ему, когда никто не верил. Даже собственная мать, кажется, начала сомневаться. А она — нет. «Почему?» — спрашивал он себя в сотый раз. — «Почему ты не бросила меня? Почему ты здесь, в этой вонючей дыре, вместо того чтобы радоваться моим проблемам? Ты же хотела меня посадить. Ты сама говорила». А она ответила: «Потому что я не могу. Потому что если я брошу тебя сейчас, я стану такой же, как те, кто тебя подставил». Исо закрыл глаза. Перед внутренним взором встало её лицо, бледное, с тенями под глазами, с короткими, торчащими в стороны волосами, которые она так и не научилась укладывать. И эти глаза стальные, холодные, но в них, где-то глубоко, горел огонь. Он не мог объяснить, что с ним происходит. Он не мог назвать это чувство. Не любовь — какая любовь в этом бетонном мешке, где даже надежда умирает от удушья? Но что-то другое. Что-то, от чего ему хотелось жить. Что-то, от чего он ждал её следующего визита, как света в конце туннеля, как глотка свежего воздуха, который вырывает тебя из петли. Он вспоминал, как она пришла в последний раз уставшая, с красными глазами, с папкой бумаг, которую сжимала так сильно, что костяшки побелели. Как её голос дрогнул, когда она сказала: «Убийца Ибрагима найден. Ты не убивал. Тебя выпустят». Как она смотрела на него сквозь грязное стекло, не как на врага, не как на подзащитного, а как на человека. Впервые за всю их Исо открыл глаза. В комнате ничего не изменилось, те же серые стены, та же железная дверь, тот же жёлтый свет, который давил на веки. Он посмотрел на свои руки, на кольцо, которое когда-то принадлежало его отцу. И вдруг подумал: «А что, если я выйду? Что, если всё это кончится? Что тогда? Я снова стану Фуртуной. Она снова станет Кочари. И между нами снова будет двадцать лет ненависти, кровь, проклятия. Ничего не изменится. Или изменится?» Он не знал. Он боялся узнать. «Ты с ума сошёл, Фуртуна, — подумал он. — Она — Кочари. Ты — Фуртуна. Между вами кровь. Между вами вечная лет ненависти и пуля в затылке твоего отца. И пуля в затылке её отца. Вы не можете…» Но договорить мысль он не успел. Дверь камеры лязгнула, открываясь с протяжным, жалобным скрипом, похожим на стон. В проёме стоял надзиратель — новый, молодой и равнодушными глазами человека, который видел слишком много заключённых, чтобы запоминать их лица. — Фуртуна! — рявкнул он, заглядывая внутрь. — Собирайся. Тебя в суд везут. Исо поднялся. Сердце забилось быстрее, не от страха, от предвкушения. Он не знал, что его ждёт за этими стенами. Зал суда, судья, прокурор, адвокат. И она. Фадиме. Она будет там. Смотреть на него. Защищать его. Он знал это. Чувствовал. Надзиратель вошёл в камеру, жестом приказал ему повернуться. Защёлкнул наручники на запястьях, металл был холодным, обжигающим, и Исо почувствовал, как холод пробежал по рукам, поднялся к плечам. Он не сопротивлялся. Смысла не было. — Пошли, — сказал надзиратель и толкнул его в спину. Не сильно, но достаточно, чтобы он оступился и чуть не упал. Исо шагнул в коридор. Лампы под потолком горели тем же жёлтым, больным светом, но теперь он казался ему ярче. Или это просто сердце колотилось так сильно, что перед глазами плыло? Он не знал. Он шёл по длинному коридору, мимо железных дверей с маленькими зарешечёнными окошками, мимо запаха хлорки и страха, мимо других заключённых, которые смотрели на него с любопытством или равнодушием. Кто-то кивнул ему, старик, которого он видел пару раз в столовой. Кто-то отвернулся. Ему было всё равно. Надзиратель толкнул его ещё раз, когда они подошли к выходу. — Не останавливайся. Исо вышел на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, холодный, солёный, с запахом моря и мокрого асфальта. Впервые за долгое время он вдохнул полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются чем-то настоящим, живым, не тем спёртым, вонючим воздухом, которым он дышал все эти дни. Дождь кончился, но небо было низким, свинцовым, и где-то в порту ухал буй, однообразно, уныло, как похоронный звон. Автозак стоял у входа, его двигатель работал на холостых оборотах, выплёвывая облачка сизого дыма, которые таяли в сыром воздухе. Исо посмотрел на него, на серую, грязную машину с зарешечёнными окнами. Ещё один бетонный мешок на колёсах. — Залезай, — бросил конвоир, открывая дверь. Исо забрался внутрь. Тесно, душно, пахло потом, дешёвым табаком и чужой злобой. Он сел на скамью у окна, прижался спиной к холодной, металлической стене, закрыл глаза. Наручники давили на запястья, впиваясь в кожу, но он не обращал внимания. — Поехали, — бросил второй конвоир, и автозак дёрнулся, загудел, заскрежетал передачами. Исо открыл глаза. Сквозь зарешечённое окно он видел, как проплывает Трабзон: серые, мокрые улицы, старые здания с облупившейся краской, редких прохожих, которые кутались в куртки и торопились по своим делам. Никто не смотрел на автозак. Никому не было дела до того, кто сидит внутри. Исо смотрел на город, который когда-то был его домом, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Он слышал звуки свободы, сигналы машин, голоса людей, далёкий прибой. Звуки, которые он почти забыл. И он думал о ней. О Фадиме. О том, как она встретит его в зале суда. О том, что скажет. О том, удастся ли ей доказать его невиновность. Он думал о её голосе: ровном, холодном, стальном, который однажды дрогнул. О её глазах стальных, холодных, в которых однажды загорелся огонь. О её руках: маленьких, тонких, которые держали его руку в карцере, когда вокруг была только темнота и запах смерти. «Фадиме, — подумал он. — Я надеюсь на тебя. В последний раз. Больше не на кого». Автозак свернул на главную улицу, и через зарешечённое окно Исо увидел серые здания суда: массивные, каменные, с колоннами и высокими окнами. Место, где решаются судьбы. Место, где сейчас решится его судьба. Он откинул голову на холодную металлическую стенку, закрыл глаза и стал ждать. Сердце колотилось где-то у горла, в висках пульсировало, и он чувствовал, как дрожат пальцы. «Скоро, — сказал он себе. — Скоро я увижу её. Скоро всё решится. Хорошо или плохо — неважно. Главное, что это когда-нибудь кончится». Автозак затормозил. Дверь открылась, и холодный воздух снова ударил в лицо. — Вылезай, — бросил конвоир. Исо открыл глаза, поднялся и шагнул на свободу. Нет, ещё не на свободу. Всего лишь в коридор суда, где пахло лаком для пола и казённым равнодушием. Но этот коридор казался ему сейчас воротами в другой мир. Мир, где была она. Он шёл, чувствуя, как наручники давят на запястья, как конвоиры идут по бокам, как где-то впереди открываются тяжёлые дубовые двери. И где-то там, за этими дверями, сидела Фадиме. Ждала его. Чтобы защищать. «Не подведи меня, Кочари, — подумал он. — Не подведи». Зал суда был старым, казённым, с высокими потолками и тяжёлыми дубовыми панелями на стенах, которые помнили ещё османские времена. Скамьи для зрителей были заполнены: журналисты, зеваки, любопытные, которые пришли поглазеть на богатого Фуртуну. А может, на адвоката Кочари, которая осмелилась защищать врага. Фадиме сидела за столом защиты, положив руки на стопку папок. Пальцы её были холодными, но не дрожали. Сегодня они не имели права дрожать. Короткие волосы она зачесала назад, открывая лицо, бледное, с тенями под глазами, но спокойное, почти безмятежное. Она смотрела на зал суда, на лица присяжных, на судью, на прокурора — на Фериде, свою невестку, которая сидела напротив и сжимала ручку так, что костяшки побелели. Фадиме не чувствовала ни злорадства, ни облегчения. Только холодную, железную решимость. Рядом с ней сидел Исо в тёмно-синем пиджаке, который принесла его мать. Он держался прямо, не сгорбленно, хотя левая рука всё ещё болела, а каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в запястье. Его глаза голубые, с той же искрой вызова, что и в первый день их встречи, смотрели на судью без страха. Но иногда, краем глаза, он смотрел на неё. На Фадиме. И в эти короткие мгновения его взгляд становился другим — не стальным, не вызывающим, а почти мягким. Судья с седой бородой и усталыми глазами поправил очки, прокашлялся, взял паузу, чтобы в зале установилась тишина. — Слушается дело по обвинению Исо Фуртуны в убийстве Ибрагима Алтая, а также дело об убийстве заключённого Селима Коркмаза в СИЗО Трабзона, — объявил он, и его голос разнёсся по залу, отражаясь от высоких стен. — Обвинение поддерживает прокурор Фериде Кочари. Защиту представляет адвокат Фадиме Кочари. Слово предоставляется защите. Фадиме медленно, плавно, как хищница перед прыжком, поднялась из-за стола. Она обвела взглядом зал присяжных, зрителей, журналистов, прокурора. И остановилась на лице Исо. Он сидел неподвижно, его правая рука лежала на столе, пальцы чуть сжаты. Она заметила, как он сглотнул, кадык дёрнулся, выдавая напряжение. Фадиме чуть склонила голову, и это едва заметное движение была её поддержкой. «Я здесь. Не бойся». Исо выдохнул медленно, почти неслышно и кивнул. Так, что никто не заметил, только она. — Ваша честь, — начала она, и голос её был ровным, стальным, как обычно она разговаривает. Ни дрожи, ни сомнений. Только холодная, выверенная уверенность. — Сегодня я хочу подвести итог двум делам, которые изначально были построены на лжи, подтасовках и коррупции. Делу об убийстве Ибрагима Алтая и делу об убийстве Селима Коркмаза. Она взяла папку, открыла, достала первый документ. Бумаги шуршали в тишине, и этот звук казался громче, чем её голос. — Начну с первого. Мой подзащитный, Исо Фуртуна, обвинялся в убийстве Ибрагима, работника порта. Уликами служили: отпечатки пальцев на орудии убийства — бронзовом пресс-папье с чайным листом,кровь под ногтями жертвы, а также показания свидетеля. Однако, — она повысила голос, и он зазвенел, как натянутая струна, — все эти улики были ложными. Она развернула документ, показала судье, а потом медленно обошла стол защиты, чтобы каждый в зале мог её видеть. — Отпечатки пальцев Исо на пресс-папье старые. Они остались на предмете за несколько месяцев до убийства, когда мой подзащитный пользовался им в своём кабинете. Экспертиза, проведённая независимым криминалистом Кемаль-беем, подтверждает, что свежих отпечатков на орудии нет. — Она перевернула страницу и взглянула на Исо. Он сидел, не шелохнувшись, но его глаза блестели. — Кровь под ногтями Ибрагима не моего подзащитного. Анализ ДНК показал, что кровь принадлежит грузчику Месуту Йылдызу. Тому самому, который пару дней назад признался в убийстве в присутствии следователя и адвоката. В зале прошелестел шёпот. Фадиме не обращала внимания. Она смотрела на Исо. Он смотрел на неё. Между ними было несколько метров, толпа людей, судья, прокурор, но сейчас они были только вдвоём. Она видела, как его пальцы на столе слегка расслабились. Как его плечи чуть опустились. Как он выдохнул ещё раз, свободнее. — Месут Йылдыз дал признательные показания, — продолжала Фадиме, поворачиваясь к судье. — Он рассказал, как подкараулил Ибрагима в порту, как ударил его пресс-папье, а потом задушил. Он признался, что орудие ему передал неизвестный, который пообещал заплатить десять тысяч лир. Он признался, что его наняли, чтобы он подставил моего подзащитного. Все эти показания запротоколированы и заверены подписью Месута. Она замолчала, давая словам осесть в сознании присяжных. Потом достала следующий документ. — И, наконец, свидетель Акын, третий сокамерник Исо, который утверждал, что видел, как мой подзащитный убивал Селима Коркмаза в тюремной камере, также изменил свои показания. Он признался, что его подговорил адвокат, который пообещал ему перевод в другую тюрьму с мягкими условиями и деньги для семьи. Протокол допроса Акына в материалах дела. Зал загудел громче. Журналисты зашелестели блокнотами, защёлкали ручками. Фадиме стояла, расправив плечи, и чувствовала на себе сотни взглядов. Но один из них был особенным. Исо смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто не верил, что дочь Кочари делает всё это для него. Она повернулась к нему на секунду и замерла. Её лицо не изменилось, не смягчилось, не дрогнуло. Но в её глазах, в том, как она смотрела на него, было что-то, что невозможно было выразить словами. «Я сделала это и ты свободен». Исо кивнул медленно, одними глазами. Его губы чуть шевельнулись, но он не произнёс ни звука. «Спасибо», — прочитала она. И этого было достаточно. — Улики против моего подзащитного были сфабрикованы, — продолжила Фадиме, возвращаясь взглядом к судье. — Все до единой. Отпечатки старые. Кровь чужая. Свидетели лжецы. Адвокат, который защищал Акына, — Эюпхан Кочари сейчас находится под следствием по подозрению в организации подставы, подлоге документов и даче ложных показаний. Судья нахмурился, перелистал бумаги, что-то записал в блокнот. — Что по второму делу? — спросил он, не поднимая глаз. Фадиме достала следующую папку, открыла, разложила перед собой несколько листов. — Убийство Селима Коркмаза в СИЗО. Моего подзащитного обвинили на основании ложных показаний Акына. Но мы доказали, что Акын лгал. Более того, следствие не проверило другие версии. Не были допрошены надзиратели, не была проведена повторная экспертиза орудия, не проверены алиби других заключённых. Селима Коркмаза убил не Исо Фуртуна. Следствие по этому делу необходимо продолжать, но уже без моего подзащитного в качестве подозреваемого. Она села, положила руки на папки, сцепила пальцы. Не посмотрела на Исо боялась, что не выдержит. Боялась, что в её глазах появится что-то, что нельзя показывать в зале суда. Но он, кажется, понял. Он всегда понимал. Судья посмотрел на прокурора. — У обвинения есть что сказать? Фериде поднялась. Её лицо было бледным, губы дрожали, пальцы нервно перебирали край стола. Она смотрела на Фадиме долгим, тяжёлым взглядом и в этом взгляде было всё: и обида, и гордость, и сожаление. Они были не просто прокурором и адвокатом. Они были семьёй. И сейчас семья стояла по разные стороны баррикад. — Обвинение… — Фериде запнулась, перевела дыхание. — Обвинение снимает все обвинения с Исо Фуртуну ввиду отсутствия доказательств и наличия неопровержимых улик, указывающих на невиновность подсудимого. Зал взорвался шёпотом. Кто-то зааплодировал, один человек, потом другой, третий. Скамьи заскрипели, люди поднимались, переговаривались, показывали пальцами на Исо, на Фадиме. Журналисты бросились к выходу, чтобы первыми сообщить новость. Фадиме не оборачивалась. Она смотрела на Исо. Он сидел, не двигаясь, сжимая край стола. Его правая рука дрожала мелко, почти незаметно. Он не плакал, но в его глазах в том самом, единственном, который не был разбит, стояла влага. Он смотрел на неё, не отрываясь, и в его взгляде было столько, что Фадиме на секунду забыла, как дышать. «Ты сделала это, — говорил он взглядом. — Ты спасла меня». «Я сделала свою работу, — отвечала она. — Не больше». Но оба знали, что это неправда. Это было намного больше, чем работа. Это было то, чему нет названия. То, что началось в карцере, когда она вытирала кровь с его лица. То, что росло с каждой встречей. То, что она боялась признать даже в мыслях. Судья постучал молотком, восстанавливая тишину, но она всё равно не наступала — слишком много голосов, слишком много эмоций. — Тишина в зале! — рявкнул судья, и шум немного стих. Он помолчал, оглядел присутствующих, вздохнул. — В связи с отсутствием доказательств вины и наличием признательных показаний истинного убийцы, суд постановляет: Исо Фуртуна по делу об убийстве Ибрагима из Кочари оправдан. По делу об убийстве Селима Коркмаза подозрение снимается. Подсудимый освобождается из-под стражи немедленно. Молоток стукнул ещё раз. Зал снова взорвался гулом, но теперь в этом гуле слышались и аплодисменты, и свист, и чьи-то крики. Фадиме встала, поправила накидку, забрала папки медленно, аккуратно, будто боялась сломать эту тишину внутри себя. Исо тоже поднялся и когда он встал, его тень упала на неё. Но она не отодвинулась. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было страха, не было ненависти, не было того льда, который был в самом начале. — Спасибо, — сказал он одними губами. Голос не пробился сквозь шум, но она услышала. Она кивнула. Чуть склонила голову набок, и этот жест такой знакомый, такой её заставил его улыбнуться. Первая улыбка за всё время. Не кривая, не горькая, не насмешливая. Настоящая. — Не благодари, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но он услышал. — Я делала свою работу. Они стояли напротив друг друга в гудящем зале суда, и между ними было всего несколько шагов. Но эти шаги казались Фадиме длиннее, чем все километры, что она проехала за эти дни. Ей хотелось протянуть руку, коснуться его плеча, сказать что-то ещё. Но она не могла. Не здесь. Не сейчас. В дверях зала суда толпились люди. Кто-то кричал, кто-то плакал. Фадиме развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. За спиной она слышала его шаги: тяжёлые, неспешные. Он шёл за ней. На улице моросил дождь. Фадиме подняла воротник, пошла к пикапу. Её каблуки цокали по мокрому асфальту, и этот звук отдавался эхом от серых стен суда. Она села за руль, завела двигатель и долго сидела, глядя на капли, которые ползли по лобовому стеклу. «Всё кончено, — подумала она. — Я спасла его. Теперь он свободен. А я… что теперь?» Она не знала. Но знала, что эта война не закончена. Теперь у неё есть враг пострашнее Фуртуны. Тот, кто заплатил Месуту, кто нанял Эюпхана, кто угрожал её брату. И она найдёт его. Даже если придётся перерыть весь этот проклятый город. Она выжала сцепление и выехала с парковки. Дождь усилился, заливая лобовое стекло мутными потоками. Дворники скрежетали, разгоняя воду, и этот звук был единственным, что нарушало тишину в кабине. В зеркале заднего вида она увидела, как Исо вышел из здания суда. Он стоял на крыльце, под дождём, без куртки, и смотрел ей вслед. Его силуэт в серой пелене казался призраком. Фадиме сжала руль, перевела взгляд на дорогу. «Не оборачивайся, — сказала она себе. — Не оборачивайся. Он свободен. Ты сделала своё дело. Теперь он тебе не нужен». Но в груди, где-то под рёбрами, что-то ныло. И она знала, что с этого момента их вражда возвращается.

***

Фадиме зашла в кабинет, чтобы забрать папки. В здании было тихо, ресепшен опустел ещё несколько часов назад, коридоры спали, и только гул ламп нарушал тишину. Она включила свет, резкий, белый, выхвативший из темноты горы бумаг, пустые чашки и фигуру, сидящую рядом с её столом. Эюпхан. Он сидел в кресле, которое всегда занимал, когда заходил обсудить дела. Но сейчас в его позе не было привычной расслабленности. Его плечи были напряжены, пальцы сжимали подлокотники так, что побелели костяшки, а в глазах горела злость: глухая, животная, как у зверя, загнанного в клетку. Он не поднялся, когда она вошла. Только повернул голову, и Фадиме увидела его лицо: бледное, с красными глазами, с капельками пота на лбу. Он был взбешён. Он был напуган. Он был опасен. — Девочка, что ты наделала? — его голос был низким, хриплым, почти рычащим. Он метнулся к ней, сокращая расстояние за секунду, и оттолкнул её к двери. Не сильно, но достаточно, чтобы Фадиме ударилась плечом о косяк и пошатнулась. — Совершаю правосудие, — ответила она, выпрямляясь и не отводя взгляда. Голос её был спокойным, но внутри всё кипело. — А вот что делаешь ты, продажный мальчишка? Она оттолкнула бывшего друга резко, с силой, которую сама в себе не ожидала. Эюпхан отступил на шаг, усмехнулся, поднял руки вверх в жесте примирения. Но в его глазах не было раскаяния. Только злоба и какая-то странная, почти больная гордость. — Узнала, да? — он покачал головой, и его усмешка стала шире. — Я не продажный. Но чтобы защитить свою семью, я пойду на всё. Фадиме рассмеялась, истерично, надрывно, и этот смех эхом отразился от стен кабинета, смешался с гулом ламп и стуком дождя за окном. Она схватилась за волосы, сжала короткие пряди, потянула, заставляя боль притупить ярость. — Бесстыдник! — выкрикнула она. — Как ты можешь прикрываться семьёй? Как ты можешь говорить о защите, когда сам нанял убийцу, сам подставил невиновного, сам предал всех, кто тебе верил? Ты не защищаешь семью, Эюпхан. Ты её позоришь. — Заткнись! — он шагнул вперёд, и Фадиме увидела, как его рука сжалась в кулак. — Ты не знаешь, что такое защищать семью. Ты предала своих! Ты встала на сторону врага! Ты Кочари, которая спасает Фуртуну! Ты думаешь, Гезеп простит тебя? Думаешь, отец с небес смотрит на тебя с гордостью? — Не смей говорить о моём отце! — Фадиме почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но сдержала их. — Он бы не одобрил убийств. Он бы не одобрил лжи. — А я одобряю, — Эюпхан усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Фадиме на секунду стало жаль его. — Потому что если бы я не сделал этого, моя семья потеряла бы всё. Ты думаешь, мне было легко? Ты думаешь, я хотел? — Ты хотел, — Фадиме покачала головой. — Ты всегда хотел большего. Больше денег, больше власти, больше уважения. И ты продался. Продался за обещания, которые никто не выполнит. Посмотри на себя, Эюпхан. Ты ничто. Ты пешка. И когда они закончат игру, они выбросят тебя, как использованную карту. Эюпхан побледнел. Его губы задрожали, а глаза загорелись такой ненавистью, что Фадиме почувствовала, как по спине пробежал холод. — Ты всегда была высокомерной сукой, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Всегда считала себя лучше других. Всегда думала, что тебе всё позволено. Но знаешь что, Фадиме? Ты обычная подстилка Фуртуны. Ты пришла к нему в камеру, распустила ноги, и он тебя охомутал. Ты думаешь, я не знаю? Вы все одинаковы. Кочари и Фуртуна разницы нет. Вы продаётесь за деньги, за власть, за уважение. А я… я хотя бы знаю, зачем я это делаю. Ради семьи. Фадиме почувствовала, как слова ударили её, как пощёчины. Не от боли, от унижения. Она сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Как ты смеешь? — прошептала она. — Смею, — Эюпхан шагнул ближе. — Потому что это правда. Ты думаешь, кто ты такая? Ты адвокатишка из провинции, которая возомнила себя спасительницей мира. Но ты никто, Фадиме. Ты просто истеричка с короткими волосами и комплексом спасателя. Ты защищала его, потому что хотела его. А теперь он тебя трахнет и бросит. Как всех. Фадиме не выдержала. Она ударила его, пощёчина вышла звонкой и тяжёлой. Эюпхан пошатнулся, но не упал. Только коснулся щеки, посмотрел на неё, и в его глазах загорелось что-то страшное. Бешенство. — Ты пожалеешь, — сказал он тихо. Он метнулся к столу, схватил что-то, Фадиме не увидела что, и бросился на неё. Она отшатнулась, но не успела. Лезвие ножа маленького, острого, блеснувшего в свете лампы вошло ей в живот. Фадиме почувствовала удар, потом тепло, потом боль острую, рвущую, от которой перехватило дыхание. — Ты предала меня, — прошипел Эюпхан, склоняясь к её лицу. — Ты предала нашу дружбу, теперь ты получила. Фадиме опустилась на пол. Пальцы прижала к животу, и они стали мокрыми, липкими, тёплыми. Кровь. Она смотрела на свою руку, на красные пальцы, и не могла поверить. Всё плыло перед глазами лампы, стены, лицо Эюпхана, искажённое ненавистью. — Ты… — прошептала она, но слова не шли. — Я спасаю нашу семью, — сказал Эюпхан. Он выпрямился, вытер нож о её пиджак, спрятал в карман. — Жаль, что ты этого не поняла. Она упала на бок. Пол был холодным: кафель, который мыли каждый вечер, пахло хлоркой и её собственной кровью. Перед глазами поплыли чёрные круги. Она слышала, как Эюпхан вышел из кабинета, как закрылась дверь, как затихли шаги. Потом тишина. Только гул ламп и её дыхание…прерывистое, слабое. «Так вот как это кончается, — подумала она. — Не в тюремном карцере, не под пулями заказчика. А здесь. В своём кабинете. От руки друга».

***

Дождь кончился за час до того, как Исо переступил порог родного дома. Небо ещё было серым, тяжёлым, но в просветах между тучами уже проглядывала бледная, уставшая синева. Он стоял у входа, сжимая в кармане ключи, которые держал в руках впервые за долгий месяц. Они были холодными, шершавыми, такими же, как в тот день, когда его забрали в полицию. А может, и нет. Может, ему просто казалось. Он толкнул дверь. Старые петли жалобно скрипнули, и этот звук такой родной, такой домашний, вдруг пронзил его до слёз. В прихожей пахло ладаном, сушёными травами и ещё чем-то, тем самым, неуловимым, что всегда было запахом его детства. Стены были теми же: выцветшие обои, которые мать отказывалась менять уже двадцать лет. — Исо? Голос матери хриплый, надломленный, полный слёз и неверия. Зарифе стояла в дверях кухни, прижав руки к груди. Её лицо было бледным, глаза красными, на щеках блестели дорожки от слёз. Она смотрела на сына так, будто видела призрака. — Я дома, мама, — сказал он тихо. Зарифе бросилась к нему. Обняла, прижалась, зарыдала, громко, по-бабьи, не стесняясь. Её пальцы вцепились в его пиджак, будто боялись, что он исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. — Сынок, — шептала она. — Сынок, мой мальчик. Я так боялась. Я так молилась. Аллах услышал меня. Аллах вернул тебя. Исо обнял её в ответ. Левая рука всё ещё болела, и он не мог сжать её так сильно, как хотелось, но правая, он прижал мать к себе, чувствуя, как она дрожит. — Тише, мама. Всё кончено. Я здесь. Ширин тоже вышла из кухни. Она шла медленно, опираясь на трость, но глаза её были ясными, как в юности. Она подошла к внуку, подняла руку, коснулась его щеки холодными, узловатыми пальцами. — Исо, — сказала она тихо. — Мой мальчик. Слава Аллаху. — Бабуля, — он наклонился, поцеловал её в макушку, как делал всегда. — Я вернулся. Они стояли в прихожей — трое. Женщины, которые ждали его. Которые верили. Которые не бросили. Исо чувствовал, как усталость наваливается на плечи, как тяжелеют веки, как хочется просто лечь и забыть всё. Но внутри, где-то под рёбрами, жило другое чувство. Беспокойство. Они прошли в гостиную. Стол был накрыт — суп, свежий лаваш, чай в стаканах-тюльпанах. Всё как любил Исо. Зарифе суетилась, поправляла салфетки, пододвигала стулья. Ширин села в своё кресло, положила трость рядом. — Ешь, сынок, — сказала Зарифе, пододвигая к нему тарелку. — Ты исхудал. Кожа да кости. Что они там с тобой делали? — Ничего, мама, — он взял ложку, но есть не стал. — Всё нормально. Они ели молча. Зарифе смотрела на сына, не отрываясь, и по её щекам снова текли слёзы. Ширин молча перебирала чётки, и её губы шевелились — она молилась. Исо смотрел в тарелку, чувствуя, как тяжелеет с каждым глотком. Не от еды. От того, что предстояло сказать. — Исо, — Зарифе отложила ложку, вытерла губы салфеткой. — Теперь, когда ты свободен, мы должны продолжать. Мы не должны забывать, кто они. Исо поднял голову. Внутри уже всё кипело, но он сдержался. — Кто «они», мама? — Кочари, — она произнесла это имя, как проклятие. — Они не должны уйти от ответа. Они посадили тебя. Они подставили тебя. Но Аллах показал правду. Теперь наша очередь. — Мама, — тихо сказал Исо. — Меня подставил не Кочари. И Фадиме… — Что Фадиме? — Зарифе перебила его, и в её глазах загорелся холодный огонь. — Эта сука из Кочари. Она такая же, как и все. Она защищала тебя только потому, что ей заплатили. Не думай, что она сделала это ради тебя. — Она спасла мне жизнь, — голос Исо стал твёрже. — Она рисковала собой. Она верила мне, когда никто не верил. — Она делала свою работу, — отрезала Зарифе. — А теперь, когда ты свободен, мы должны нанести удар. Пока они не опомнились. Адиль — он глава клана. Если мы уберём его… — Мама! — Исо встал, так что стул отлетел назад и ударился о стену. — Ты с ума сошла? Адиль не сделал мне ничего. Фадиме спасла меня. Я не позволю тебе… — Ты не позволишь? — Зарифе тоже встала, и теперь они стояли напротив друг друга — мать и сын, разделённые одним словом. — Ты забыл, кто убил твоего отца? Ты забыл, как Шериф сидит в тюрьме из-за них? Ты забыл, как эта сука Кочари хотела тебя посадить? — Я ничего не забыл, — Исо почувствовал, как внутри поднимается ярость. — Но я не хочу больше этой вражды. Я устал, мама. Я устал ненавидеть. Я хочу жить. — Ты трус, — прошептала Зарифе, и в её глазах блеснули слёзы. — Ты трус, как и твой отец. Исо замер. Эти слова ударили больнее, чем любой нож. — Не смей говорить про отца, — сказал он тихо. — Ты не имеешь права. — Я имею право, — Зарифе не отступала. — Потому что я его вдова. Потому что я твоя мать. И я говорю тебе: вражда не кончена. Она никогда не кончится, пока мы не уничтожим их. Ширин, которая всё это время молчала, подняла голову. — Зарифе, — сказала она тихо, но в её голосе чувствовалась сила, которую не дают годы мудрость. — Оставь мальчика. Он только вернулся. Он устал. Дай ему отдохнуть, а потом уже говори о войне. — Нет, — Зарифе покачала головой. — Нельзя ждать. Они убьют нас первыми. — Никто никого не убьёт, — Исо взял куртку, висящую на спинке стула. — Я ухожу. — Куда? — голос Зарифе сорвался. — Не знаю. Но я не останусь здесь, где меня хотят сделать убийцей. Он вышел из гостиной, на ходу накидывая куртку. За спиной он слышал, как мать плачет, как бабушка что-то шепчет наверное, молитву. Он не обернулся. На улице было тихо. Дождь кончился, но воздух был влажным, тяжёлым. Где-то в горах завыл ветер. Исо сел в машину, завёл двигатель и долго сидел, глядя на дом, в котором вырос. «Фадиме, — подумал он. — Что ты сейчас делаешь? Спишь? Работаешь? Думаешь обо мне?» Но он не знал ответ и возможно больше никогда не узнает.