Ни согнуться, ни уступить

      — Ты уверен в своем решение, гэгэ? — прозвучал тихий голос Саньлана, вышедшего из комнат. — Может ли что-то заставить тебя передумать?       — Нет, — твердо отозвался принц, позволив себе улыбку, всего на мгновение. — Не стоит даже пытаться.       — Я понял, Ваше Высочество.       Он прильнул к демону, вдыхая его аромат. Осторожно поддев рукой непослушную прядь, небожитель заправил ее за острое ухо с неизменной рубиновой серёжкой.       — Мы можем идти.       — Я знаю, — выдохнул небожитель, нехотя отстраняясь от Саньлана.       Площадь была пуста.       Не было слышно ни гомона улиц, ни перебранок торговцев, ни дивных нот музыки призраков.       Игорный дом стоял все там же, багровая в свете красных фонарей.       Многочисленные вывески, яркие и вызывающие, казались лишь отголоском большого города.       — Главная улица закрыта.       — Это правильное решение, — взяв демону за руку, отозвался Се Лянь.       Залюбовавшись различными лавочками, он прошел вдоль торговых рядов, с удивлением заглядывая внутрь — те пустовали; как же божество любило привычный шум и гам Призрачного города.       — Пора, да? — прошептало божество, растирая охладевшие ладони, покрытые испариной. Тело его охватила слабая дрожь. Он прижал руки к груди, в бессмысленной попытке согреться.       Ци Жун ждал их. На нем не было ни оков, ни цепей.       Отвесив издевательский поклон, демон натянул широкую улыбку, обнажив клыки.       — Казнь среди бела дня, да ещё и на главной площади этого проклятого городишки? Право, не стоило так заморачиваться!       — Ты убил всех, кто пытался схватить тебя, — холодно произнес Саньлан, заступив собой небожителя. — У меня не было выбора.       — Мне хотелось, чтобы пёс Хуа лично явился за мной, да и к тому же, отчего же было отказываться от такого щедрого угощения? Конечно, твои мелкие прихвостни не чета такому, как я, но сгодится, благодарю. — Тот неспешно вышагивал у алтаря, каблуки его сапог громко ударялись о нефритовый пол храма.       — И что же? Ты просто сдаешься? — разводя руками, спрашивает Хуа Чен. — Пожелал провести поединок тут, в стенах древней обители?       — Поединок? — Ци Жун вдруг принимается хохотать, его оглушающе-громкий смех проникает в само сознание — безумный и заразительный. — С тобой, что ли?! Мне просто надоело скрываться, только и всего… Я устал пожирать отбросов, что носом рыли землю с твоей указки.       — С моей? Ты нажил достаточно врагов, как среди небожителей, так и среди царства нежити, — спесиво выдернув подбородок, отозвался демон. — Я выполнил свою часть уговора, так готовься выполнить и свою.       Саньлан оскалился, высвободив свой меч из ножен. От его тяжелого взгляда, потемневшего от ярости, Се Лянь похолодел.       — Мне лестно, что я сумел принести неудобства такому, как ты, — скорчив гримасу, ответил призрак. Всем своим видом он выражал безмятежность и спокойствие духа, это ощущалось даже в его движениях, четко выверенных, плавных, кратких. Заложив руки за спину, Ци Жун вновь принялся ходить кругами по залу.       Божество, наконец, встретилось с ним глазами. И уже ни сумело отвести взгляда.       Он был рассеян. Не собран. Омрачён тяжёлыми мыслями. Уже по истечению какого-то времени, Сяньлэ осознал, что потоки силы, заполнившие огромную обитель, принадлежат не только ему с Саньланом.       Тело Ци Жуна теперь было лишено былых несовершенств мертвецов, в которых он часто вселялся, обретя полное могущество в своем истинном облике. Глаза, в которые Се Лянь так жадно глядел — были почти такими же, как у него — темными, с всполохами янтаря и золота. И все же ему удалось заметить странный блеск лазури, на миг показавшийся среди черноты.       Теперь смешон был тот, кто посмел говорить о Ци Жуне, как о демоне, внесенном в число сильнейших лишь для равного счета.       — Все, чего я желал, чтобы он наблюдал за мной. Это представление мне льстит, но оно вовсе не к чему, — выдохнул князь, отводя взгляд в сторону. — Братец, отчего же ты прячешься за спиной? Покажись.       «Как долго… Как долго я не видел тебя? Ты развоплотился, когда Цзюнь У уничтожал Небесную столицу. Но возродился уже другим».       — Ты будешь смотреть, правда? — ласково шепчет демон, протянув вдруг к нему руки. — Позволь мне в последний раз погреться в лучах твоего величия, Ваше Величество.       Хуа Чен вновь закрывает его собой, приготовившись к бою.       — Нет, стой, это очередная уловка, — отрезал он, перехватив ятаган. — Испугался? Ты ведь сам пришел ко мне.       Брат оставался все так же расслаблен, клинка его ладонь так и не коснулась. Он печально улыбнулся собственным мыслям, не смотря ни на кого из них двоих, а затем вновь обернулся к Саньлану.       — Я не спрашивал тебя, тварь, а обратился к своему богу. А ты, даже при всем своем маскараде, и близко не тянешь, понимаешь? — изгаляясь, протянул демон, взглянув на Се Ляня.       Тот велел пропустить его, смело ступая к демону. Он замирает, когда их разделает всего несколько шагов.       — Смерть, брат. Ты правда хочешь исчезнуть? За ней последует ничто. Вечная тьма и холод, — шепотом произнес небожитель, придвинувшись ближе ещё на шаг.       — А, мое божество — всепрощающее, — благоговейно бормочет Ци Жун, прикрывая глаза. — Лживо, Братец, твое слово! Не ты ли жаждал казнить меня?       — Отвечай.       Тот мрачно усмехается, потирая острый подбородок. Раздумывая над ответом.       — Да, я утомился от этого презренного существования. Бесконечное мучение в одиночестве, жизнь ли? Нет. Долго я бродил по свету, устал, — всплеснув руками, ответил демон, без привычного кривляния. — Как видео, на меня и вправду пала тень, как на младшего брата, не видать мне трона, все могущество теперь сосредоточилось именно в твоих руках.       Он ни слова не обронил про Саньлана, но этого ясно читалось. «Хуа Чен все ещё имеет власть. Подданных. Преданных и покорных. Целый город, пляшущий под его указку».       — Если таково твое желание, то я принимаю его.       Его тянут в объятия, жаркие и тесные. Шелковистый мех, оторочивший ханьфу, щекочет нос. А рот жмется к уху, говоря на грани слышимости:       — Не вздумай забывать, никогда, слышишь, Се Лянь? — Когти впиваются в тонкое одеяние, раздирая спину. — Умирая, я буду вспоминать о твоем горячем нутре, сжавшем меня, о твоем семени, выплеснувшемуся вовнутрь мертвеца, будто нечто святое, опорочившее и без того запятнанную душу.       Бледные губы быстро прижимаются следом, запечатлев поцелуй.       — Я готов, одноглазый пёс Хуа!       Он разводит руки, тем самым давая понять — что биться не собирается.       — Бери свой меч, — указывает демон, собираясь сразиться с Ци Жуном, вопреки закону.       «Брат слабее Саньлана», — вынужден признать небожитель. «И он очень хорошо это понимает. Они не могут биться на равных, даже если демон стал Непревзойденным».       — Ты так и остался никем. Отбросом, которому предназначено было сдохнуть в том мешке, — сплюнув тому под ноги, прорычал Ци Жун. — Просто взбесившаяся псина. Я не стану обнажать меча.       — Дерись, ничтожество! — воскликнул Хуа Чен, занося клинок. — Дерись же!       Первый удар настигает его. Глубокий. Смертоносный. Рассекший его плечо надвое.       Ци Жун смеётся.       Хрипло, рвано — потому что кровь заливает его рот, но язык… язык у него всё ещё остр.       — Ха… ха… ну давай, — Красное покрывает Эмин, льется на пол. — Великий призрачный король… покажи, на что ты способен, а? Или только за юбкой своего принца прятаться умеешь?       Он закашливается, но тут же продолжает, перебивая сам себя:       — А я его сломал, слышишь? Сломал! Вашего идеального, святого, непогрешимого… — он скалится, — Се Ляня… вашего принца!       Хуа Чэн молчит. В нём нет ни колебаний, ни сомнений. Только холодная ярость проступает на бесстрастном лице.       — Где вы были, а?! — он вдруг срывается на крик. — Боги, демоны… великие, могучие — смешно! Бесполезные ублюдки! В конечном счёте, что осталось от его души? Дымящиеся остатки?       —… как сладко было! Как его дух слабел, будучи на грани, мог ли великий мученик — стать одним из нас? Вкусно, я до сих пор помню вкус его плоти!       Его смех снова возвращается — истеричный, злой, почти счастливый.       — А я был там! Мы падали вместе! Как он… — он захлёбывается словами, но глаза горят, — как он больше никогда не сможет подняться. Я это сделал! Я! Не ты, мразь. Спорим, у тебя даже хер меньше, чем у него?       Хуа Чэн делает шаг ближе.       Очень медленно.       В его взгляде что-то слишком тёмное, чего такой как Ци Жун никогда бы не смог понять, но он и не стремится.       — Закончил? — тихо спрашивает он.       Ци Жун хрипит и смеётся в ответ:       — Нет, блядь, я только начал! Хочешь ещё? Я тебе расскажу, как он…       Он не успевает договорить.       Потому, что Хуа Чэн больше не позволяет ему.       Второй удар находит его грудь, нанизав ее по самую рукоять.       Демон изворачивается, жмется к врагу, как к возлюбленному, и выдирает из обнажившейся шеи большой кусок жилистой плоти.       — Сладко, даже не горчит, — пораженно выдыхает тот, мертвой хваткой сцепившись с Саньланом. Короткий кинжал, оказавшийся меж его пальцев, вонзается в затылок, залитый кровью.       Кровь же сочится отовсюду. Льется в глотку Ци Жуна, будто божественный нектар, и он алкает, вжимаясь ртом в рану. Мышцы с лёгкостью рвутся под острыми зубами, подаются, наполняя чужой желудок.       — Это конец, — стонет демон, покрепче сжав рукоятку своего меча, и резко выдергивая его.       Тело Ци Жуна тяжело оседает на пол.       Он силится улыбнуться брату, но крови так много, что изо рта вырывается лишь жалкий булькающий звук. И без того бледное лицо становится белым, как мрамор.       — Смотри… Не отводи взгляд. Рассей… м-мой прах по ветру!       Хуа Чен заваливается на бок, делая последний замах. Меч едва не выскальзывает из рук, скользит по крови, липнет, но он его держит крепко, даже не пытаясь закрыть рану рукой — такая будет заживать очень долго, оставленная кем-то настолько сильным.       Это не просто плоть.       Это часть его силы.       До этого нерушимый, Сяньлэ вдруг понимает, что шепчет что-то, будто обезумев, повторяя раз за разом одно и то же слово:       — Нет, — выдыхает божество, понимая, что по щекам льются слезы. — Нет!       Если бы смертные были подле, то их связки непременно бы лопнули от этого вопля.       — Хоч-чешь сам? С-спасибо… — закрывая веки, выплёвывает Ци Жун, он вытягивает свой меч, притягивая его к рассеченной груди. — Х-хорошо, что это будешь ты, брат.       «Да, я соврал. Тебе не нужно тащить это бремя, Ци Жун. Тебе не нужно жить в одиночестве. И тебе не нужно уходить туда, где нет времени, нет ни луны, ни солнца, только тьма и холод».       Он отчего-то вспоминает ласковую улыбку матери. Ее милости не было конца. И она бы никогда не утопила свою душу в ненависти и мести.       «Матушка, как мне поступить?».       Но ведь Се Лянь уже и так знает ответ.       Саньлан хрипит, сжав побелевшие губы, измазанные в крови, только глаза открыты, они смотрят на божество нечитаемым взглядом. Пристальным. Говорящим без слов. Наконец, он отшвыривает ятаган, поднимаясь на ноги.       Чья сила залечивает чужие раны?       Это уже не важно.       Се Лянь прижимает окровавленное тело к себе, ощущая на плече ослабевшую руку, нежно прижавшуюся к нему.