Ни согнуться, ни уступить

      Се Лянь больше не видит демона. Только бродит по пустым комнатам, снедаемый отчаянием. Пленники все более походили на оживших мертвецов, тонкие и почти прозрачные, одни лишь кости, обтянутые шкурой. Небожитель уже оставил бессмысленные попытки заставить их принять хоть немного пищи, ведь за обедом всегда следовало одно и то же — приступы безудержной рвоты. Принц полгал, что все закончится очень скоро.       «Я могу уйти. Перестать быть вынужденным узником в проклятых стенах. Но и не смогу забыться. Не теперь». Божество прислушивается к пустоте внутри — то исчезала его душа. Как лицемерно, должно быть, было его решение встать на Путь чистоты и самоотречения. Он хотел всего и сразу. Хотел почитания, хотел власти, хотел любви. Брат сказал правду, он давно пал, к чему подниматься? К чему притворяться кем-то другим?       Он уже не утеряет своей божественности.       И все же внутри его снедала тоска. Саньлан помог бы унять это чувство. Ему хотелось обмануться. Пусть на короткое время, но ведь он так сильно нуждался в этом.       «Нет же. Я не позволю впутать тебя».       Выйдя к холму, Се Лянь лениво бредет к самому краю. «И впрямь высоко», — вновь отмечает он, раскачиваясь на носках тесных башмаков. А затем отталкивается от земли, рванув с обрыва. Он не парит, но падает вниз. Очень далеко. Пока, наконец, не разбивается об острые камни.       «Кости сломаны», — механически отмечает принц, сплевывая кровь. Опираясь изодранными руками о валуны, он силится встать. Но тело подводит его. Сначала Се Лянь ползет, волоча за собой ноги, затем пробует подняться. Раны скоро затянутся, боль тоже исчезнет. Небожители не умирают вот так. Сяньлэ пробовал, рубцы оставались лишь на душе. В воспоминаниях. Только лишь душа может познать истинные страдания, а тело восстанавливалось, не оставляя следов.       Раздробленные ребра срастаются, вызывая зуд, но небожитель продолжает идти вперед, не останавливаясь, переставляя слабые конечности. Дорога ведет его в никуда. По земле ползет белый, густой туман, оседая на рваной линии гор, обступивших его со всех сторон. Он идет, пока, наконец, не признает, что уже не помнит в какую сторону шел. Обернувшись, божество не видит ровным счетов ничего. Только широкую дорогу, укрытую непроглядной мглой.       Переведя взгляд туда, где должно быть возвышался холм, Се Лянь бездумно улыбается, понимая, что вот-вот услышит голос друга.       Фэн Синь.       — Ваше Высочество… — божество устало прильнуло к нему, ощутив жар тела под доспехом. И он позволил себе продлить это мгновение.       — Что… что с вами? Что с вашим платьем?       — Ты меня знаешь. Вечно я нахожу себе приключение, — принц стряхнул пыль с шелка, но скоро оставил глупую затею, завидев порванный подол чана.       — Даже исходя из вашего последнего сообщения, я все же попросил Линвэнь отыскать вас. Как видно, помощь действительно нужна, — Фэн Синь окинул его тяжелым взглядом. — Расследование привело вас в эти гиблые земли?       — Можно и так сказать, — устало улыбнулся Се Лянь, попытавшись скрыть хромоту. — К счастью, мне удалось выследить убийцу.       — И что же вы замолчали, Ваше Высочество?       — В этих смертях замешано несколько людей, лишь некоторых из них мне удалось допросить, — произнес принц, наблюдая за туманом. — Мне нужно еще немного времени.       — Нужно доложить обо всем на Небеса. Передам, что я остался вместе с вами…       Сяньлэ мягко остановил божество:       — Не стоит.       — Отчего же? — нахмурившись, спросил небожитель. Морщинка так и залегла меж бровей, создавая навечно застывшую маску настороженности на лице Фэн Синя. Принц улыбнулся, вновь увидев ее, да и к тому же, она ни чуть того не портила. — Ваше Высочество.       Наконец, его взгляд сделался строгим, а голос зазвучал много ниже.       Се Лянь ничего не мог с собой поделать, когда негромко рассмеялся, прикрывшись ладонью.       — Это некое «дело», связано с демоном, не так ли? — он раздраженно мотнул головой, отчего длинный хвост всколыхнулся, подрагивая в такт движений. — Опять демон. Хуа Чен…       — Нет, Фэн Синь, право, «дело» как раз должно остаться в тайне от него, понимаешь?       Божество вскинуло подбородок, и без того возвышаясь над Се Лянем, поглядывая на него сверху-вниз.       — Вы ведь прекрасно знаете, что я не хочу участвовать в этих… делах, как вы выразились. Прошу, не впутывайте меня.       — О, я не так выразился! Просто Саньлану не следует быть сейчас со мной, только и всего, — отмахнулся принц, опустившись на землю. — Я хотел бы заняться этим лично.       Фэн Синь осторожно присел на одно колено:       — И все же Ваше Высочество лжет. Не мог не заметить, что вы слабее, чем прежде. Удивительно, что магические следы удалось обнаружить — их ничтожно мало.       — Мне пришлось сражаться, — отрезал небожитель, взглянув в темные глаза напротив. — Но нет никакой опасности, так что помощь действительно не требуется. Я достаточно силен, чтобы вступить в схватку.       Голос его не дрогнул, но он сам усомнился в правдивости сказанного.       «Я мог бы убить тебя, Ци Жун?».       — А что на счет этих вычурных тряпок? Разве вы не растеряли всю свою любовь к богатым одеждам?       — Забавнейшая история! — хлопнув в ладоши, начал Се Лянь, но жестом божество попросило его остановиться.       — Я не хочу слушать очередную байку. По-моему, вам говорили, что наука лжи — вовсе не для вас.       Туман медленно расступался, открывая скудный обзор на холм.       Он может попросить его об одолжение.       Божество достанет для него афродизиак.       «Я позволю себе рискнуть чужими жизнями?».       — И правда.       Се Лянь отдернул себя в последний миг, плотносцепив челюсти.       Риск мог себя и не оправдать.       Он не станет играть судьбами смертных. Поставить на кон все, и даже больше? Нет.       Фэн Синь резко поднялся, вытянувшись по струнке, как и полается божеству его статуса. Так он дал понять, что разговор окончен. Се Лянь надеялся, что он не придаст значению странный треск его колена, вставшего обратно в сустав.       — Все же я составил бы вам компанию.       — Прошу тебя, Фэн Синь, — Се Лянь прикоснулся к чужой кисте — холеной и теплой. — Я не настолько горделив, чтобы отказываться от помощи, если нуждаюсь в ней. Мне ничто не угрожает. Не сейчас.       Так или иначе, тот был вынужден отступить.       Убедившись, что он действительно остался один, принц зашагал обратно, обретя слабую надежду, загоревшуюся внутри. На то, что демон сдержит слов. Се Лянь глухо посмеивается от собственной глупости, что увела его так далеко от Истинного Пути. Больше нет того Мусорного Бога, что был позабыт смертными. Верующие вновь воздвигали храмы в его честь. Небожитель мрачно улыбнулся. Почти тысячу лет потребовалось на то, чтобы обрести достаточно могущества, став, если не равным прочим божествам, то хотя бы не развоплотиться от того, что он сошел с Пути.       Разве был он готов уйти прочь, зная о смерти невинных? Уйти со своей надломленной душой, веря в чистоту и непорочность мнимых идеалов?       Трещину можно было надежно залатать.       Но пустоту не заполнить ничем.       Эти люди еще живы. А значит Се Лянь совершит последнюю ошибку на своем Пути. Поверит внутреннему голосу, что раз за разом приносит ему столько бед.       Чужие губы сминают его. Напористо. Липкие, остро пахнущие чем-то кислым. Се Лянь притягивает тонкий силуэт ближе, намереваясь хоть ненадолго согреть ослабевшее тело своим теплом. Поцелуи спускаются ниже, к хрупкой линии ключиц. Он слышит негромкий стон под собой, небрежно отбрасывая в сторону свое одеяние.       Принц жалок. Ему едва удалось проделать крутой всход по горе. Гулко билось внутри сердце, быстро качая кровь. Он чувствовал, как бешено пульсирует в висках, глаза слепит слишком яркое солнце.       Прохладная ладонь накрывает обнажившуюся поясницу, подталкивая вперед, к ложу. Но ему все равно. Будь то мягкая перина, будь то ледяной камень. Раньше он мог спать на промозглой земле, в суконном тряпья, да прикрытый тонким плащом, что лишь создавал иллюзию какой-то крохи тепла.       Сяньлэ любил поддаваться иллюзиям.       Он даже не пытается расслабиться, когда чувствует, как тело пронзает чужая плоть. Мышцы каменеют от одного прикосновения, приученные к насилию. Бедра шлепаются о его, оглушающе звонко в наступившей тишине, но божество сопротивляется вторжению, стискивает колени, причиняя себе лишь еще больше боли. Се Лянь, наконец, вынуждает себя замереть в унизительной позе.       Руки ловко скользят меж его ног, давят, и как кукла, он покоряется, задохнувшись во время первого толчка. Вновь скручивает вниз живота. Странная тяжесть в утробе заставляет его тело скорчиться под чужим, а губы раскрыться в немом вскрике.       Небожителю кажется, что он действительно потерял всякий разум, погрузившись в свое безрассудство. Необдуманное, резкое, в конечном счете, абсолютное безумие продиктовало ему возвращения на этот проклятый холм.       Уже такая привычная темная сила заполняет пространство вокруг.       Мысли возвращаются к Минсии и Шао. Стало быть, магия не позволит им просто погибнуть от голода, она до последнего будет вытягивать из них живительные соки, убивая их непреодолимой жаждой к совокуплению.       «Ци Жун прекрасно знал, что, как мужчина — я ни на что не способен. Одних унижений никогда не было достаточно. Он желал, чтобы эти люди умерли от моей руки. Ведь, приближаясь к концу, я вижу лишь такой исход событий. Их мучения в обмен на мою душу».       — Кажется, твои смертные монахи кое-что смыслили в этой науке, а, братец, — негромко произнес демон, оседая у него в ногах. Когти полоснули по нежной кожи сухожилий, заставляя его чресла онеметь. — Твоя взяла.       Шепот ввинтился внутрь сознания, заставляя задрожать от очередного рывка.       Когтистые пальцы незамедлительно сжали восставшую плоть.       Больно.       — Ты… выполнишь обещание?       Демон довольно щурится от солнечного света, прикрываясь рукой. На губах играет теплая, будто вырезанная на коже улыбка.       — Эти двое — они ведь ничто. Крупинка. Ты спас много больше душ, Се Лянь. И все же ты готов бороться до самого конца.       От демона исходит чудовищный приторно-гнилостный смрад, а когда алый от выпитого рот прижимается к его щеке, тот становится еще гуще, слаще.       Желчь невольно подступает к глотке.       От раскрытой пасти несет сырым мясом.       Мозолистая ладонь принимается ласкать его чресла. Теплая и шершавая. Движущаяся то слишком быстро, то слишком медленно. Но так быстро толкающая его в пучину экстаза.       Демон?       Перед ним всплывает лицо Шао.       — Почему ты не боролся за меня?       Он стонет, чувствует, как подступает скорый оргазм, воротит голову в сторону, только бы не видеть брата. Его образ. Разнеженное от сытости лицо. Уродливое. Гротескное.       Рука цепляет длинные волосы, заставляет взглянут в чужие глаза.       — Ты еще способен ненавидеть меня? Уничтожить это тело?       Его собственные ногти разрываю грудную клетку, кровь заливает все вокруг, за ярко-розовой плотью скрывается самое настоящее сердце.       — Ты выполнишь обещание, — шепчет Се Лянь, размазывая красное по лицу.       Он не слышит ни Минсии, ни Шао.       «Здесь только я и ты?».       Они свободны?       — Давай, брат, — хохочет Ци Жун, раскинув руки в стороны.       Зияющая рана на его груди начинает стягиваться, скрывая сердце за кровоточащими легкими.       Божество поддевает роскошный пояс, вышитый золотом, неспешно стягивая с демона одежды.       Он так и не достиг пика, и жалкое тело заставляет его искать непривычное чувство.       Небожитель тянет на себе холодную руку, обагренную кровью, прижимая к лицу, вдыхает едкий солёный запах, пропитавший их обоих. Прикосновение его ладони — почти приятно, если бы божество и вовсе обезумело. Се Лянь взмолился, чтобы демон не ослаблял хватки, позволяя ему видеть лишь абсолютно чёрное за плотно сомкнутыми глазами.       Тесное нутро с трудом впускает пальцы, ощутившие леденящий холод мёртвых внутренностей.       — Почему ты не боролся? — Исступленный шепот Ци Жуна доносится до него, будто издалека, из-под толщи бескрайнего океана, из пропасти, что образовалась между ними за почти целое тысячелетие.       — Замолчи, — велит Сяньлэ, сам тянет руку вперед, на ощупь, давит на подбородок. Мажет. Влажные губы прижимаются к коже, такие же холодные, как и прежде.       Он дергает брата за бедра, в совершенно нелепом движение, будто неумелый ребенок, впервые взявший игрушку.       Снова кровь. Кровь же стекает меж стройных коленей, пачкает и без того испорченное платье. Красное на золотом. Ржавчина на шелке.       — Почему, брат?       — Потому что жёсткость в твоём сердце поселилась задолго до нашего знакомства, — тихо отозвался Се Лянь, поморщившись от боли. — А теперь замолчи.       Наконец, они соединились. Демон под ним мелко задрожал, но все же не воспротивился, только крепче сжал его ногами, прижимая ближе. И эта дрожь доводила божество до экстаза.       Ци Жун тянется к его щеке, ведёт носом вдоль уха, щекочет, будто бы нежно. Зубы щёлкают у того самого места, где еще недавно клыки демона вырвали кусок его плоти. На этот раз они сжимаются ниже — там, где кожа гораздо тоньше и податливее — между плечом и шеей.       — Нет! Прекрати же!       Се Лянь хрипит, вплетает пальца в волосы, тянет, тянет, тянет, пока пару клочков не оказывается намотано на его кулак.       Глухо простонав сквозь стиснутые зубы, божество давит на чужие глазницы. Пасть демона расслабляется, клыки перестают терзать шею, скрываясь за широкой линией чужого рта.       — Больно? — сдавленно смеется Ци Жун, упав обратно на подушки.       Се Лянь прижимает дрожащие пальцы к рваной ране, чувствуя изуродованные края там, где был выдран кусок мяса.        — Можно еще, Ваше Высочество? — рычит Ци Жун, смыкая губы на шее, ловит языком крупные капли, стекающие вниз по плечу. — Уже хочешь спустить, правда?       Сяньлэ чувствует, как трещат его кости от стискивающихся за спиной коленей.       Лента, всегда послушная своему хозяину, ползет к глотке демона, изящно обплетаясь, и принимаясь выдавливать то подобие жизни, что было у мертвеца.       «Души».       Он толкается глубже, несдержанно выстанывая какую-то бессмыслицу, целиком состоящую из нелицеприятных слов о демоне.       Остается лишь это желание. Всеобъемлющее и непреодолимое.       Белесое семя, смешивается с черной кровью, густой, как патока.       — Я еще не кончил, Ваше Величество, — с трудом выдыхает демон, ухватившись за тонкий шелк, не позволяющий ему двинуться.       Не без отвращения взглянув на себя, Се Лянь поднялся с ложа, уходя в комнату омовения.       — Сбегаешь? Как и всегда. Жалкий ублюдок, — бросает в спину брат, в бессмысленной попытке совладать с удавкой, плотным кольцом скрутившейся на шее.       — Раз ты никуда не уберешься, уйду я, — отзывается божество, подцепляя одно из множества платьев. Роскошное, под стать высшей знати, расшитое драгоценными камням, но абсолютно безвкусное. Как и любая другая вещица в его обители.       Он встречается с напуганными глазами смертных, бегущих от него прочь. Божество еще немного наблюдает за тонкими силуэтами, удаляющимися все дальше, пока, наконец, от них ничего не остается.       Ему лишь хочется, чтобы они ценили ту уродливую жизнь, что он сумел им дать. Для людей лучше такое существования, чем смерть, ведь живут те однажды.       Для него смерть — была бы лучшим исходом.       Но его тщеславие слишком велико.       «Отпусти», — приказал Се Лянь, слыша надсадный кашель демона за стеной.       Он смеется, так и стоя напротив выхода. Дерево натужно скрипит от порывов ветра, врывающего вовнутрь. Грохочет тяжелый навесной замок. От очередного удара двери захлопываются. По-летнему теплый день оказывается по ту сторону порога, внутри же царит тишина и темнота.       Не познать более смирения.       Не пребудет его душа у персикового источника.       Ему хочется добраться до нее, удостовериться, что она действительно пуста, но она эфемерна.