Теория невыносимости

Беллатрикс ещё со времён преподавания в хогвартсе знала, что интеллекты «шрамоголового», так же как и обжоры Уизли, очень сильно переоценены. Единственная причина, по которой она не задушила их тогда, а также терпела их присутствие сейчас, их лучшая подруга и по совместительству, самая любимая женщина на свете. Гермиона Грейнджер делала их… терпимее. Стоило этой всезнайке похлопать своими огромными карими глазами, как Беллатрикс плавилась. Сидела рядом с Гермионой в маггловском баре или у них дома и терпела её несносных друзей. Потому что Гермиона была рядом. Потому что Гермиона улыбалась. Потому что ради этого можно было вытерпеть даже Рональда Уизли, который однажды попытался объяснить ей, что «Интернет — это такой волшебный шкаф, куда люди складывают свои картинки». Их роман быстро закрутился через год после выпуска «золотого трио». В школьное время они не то чтобы сильно ладили. Блэк считала Гермиону нормальной, хотя гриффиндорская всезнайка порой бесила её до тремора в руках и побеления костяшек. Беллатрикс не раз вытаскивала три шаловливых задницы из разного рода приключений и свято верила, что троица выпустилась только благодаря мозгам Грейнджер. Гермиона же, в свою очередь, бесилась от снобизма и цинизма Беллы, хотя должна была признать: уроки по ЗОТИ проходили всегда очень интересно, а сама женщина с лёгкостью могла переплюнуть начитанностью и интеллектом самого Дамблдора. Тяжело было не отметить и притягательную красоту преподовательницы. Блэк была не просто красивой. Она была шикарной. Тонкая, звонкая фигура. Идеально острые черты лица смягчались там, где надо, а полные кровавые губы манили, когда расплывались в кошачьей улыбке. Манерами Блэк походила на аристократку, и её походка, особенно то, как качались бёдра, намекала на то, что в прошлом профессор явно была пантерой. Было бы глупо отрицать наличие резко нахлынувших чувств на седьмом курсе. Но что она могла сделать? Она была преподавателем. Гермиона ученицей. Чёртова разница в возрасте, чёртова этика, чёртова Макгонагалл с её пронзительным взглядом. Так что они просто… ждали. Сами не зная и не понимания чего.

***

Гермиона после выпуска часто забегала в школу. Сначала к Макгонагалл, поболтать, вспомнить старое. Грейнджер обожала детей, даже несносных прыщавых подростков. Она могла часами рассказывать о важности правильного распределения нагрузки на экзаменах и, что самое странное, они её слушали. Однажды, Беллатрикс помнит этот день, будто он был вчера, Блэк застала Гермиону в коридоре. Беллатрикс выглядела… неважно. Под глазами залегли тени, волосы были собраны в небрежный пучок, и даже её идеальная осанка слегка пострадала. Всё потому, что накануне у сестры был день рождения. Нарцисса любила вино. Беллатрикс любила не проигрывать в спорах с Нарциссой. В итоге они обе уснули в гостиной Малфой-мэнора, а Андромеда, которая разговаривала с сёстрами, пусть и с кислой миной, зачем-то принесла маггловской водки. — Грейнджер, — окликнула Блэк, когда Гермиона вышла из кабинета Макгонагалл. — Профессор Блэк, — Гермиона вежливо кивнула. — Выглядите… — Я выгляжу так, — ледяным тоном отрезала Беллатрикс, — будто меня всю ночь пытали. Не смей заканчивать эту фразу. — Я и не собиралась, — спокойно ответила Гермиона, и в её глазах мелькнуло что-то подозрительно похожее на веселье. Беллатрикс замялась. Идея, которая пришла ей в голову, была ужасна. Но она была в отчаянии. Её голова раскалывалась. Ей нужно было выпить зелье от похмелья, принять ванну и, возможно, поесть супа. Но у неё через десять минут начинался урок у третьего курса, у тех самых, кто на прошлой неделе устроил взрыв в лаборатории зелий, потому что кто-то бросил в котёл живого жабошлёпа. — Грейнджер, — Блэк приблизилась, нависая над бывшей ученицей. Её голос стал тихим, вкрадчивым и почти угрожающим. — Я сейчас сделаю тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Потому что если ты откажешься, я расскажу Макгонагалл, что это ты научила Филча складывать оригами из докладов Снейпа. — Это была взаимопомощь, — прищурилась Гермиона. — И мистер Филч сам предложил. — Ты втянула завхоза в диверсию. Это тянет на отработку до конца лета. — Беллатрикс устало потёрла переносицу. — Короче. У меня срочные дела. Ты идеально подходишь на роль приглашённого лектора. Третий курс, ЗОТИ. Тема: «Распознавание тёмных артефактов на бытовом уровне». Через пять минут в аудитории 3В. Гермиона открыла рот, чтобы возразить. — Пожалуйста, — тихо добавила Беллатрикс, и это слово далось ей с таким трудом, будто она гвозди грызла. Гермиона закрыла рот. Посмотрела на Беллу. На её тени под глазами. На лёгкую дрожь в пальцах, которую та не могла контролировать. — Хорошо, — мягко сказала Гермиона. — Идите отдыхайте, профессор. Я справлюсь. Беллатрикс вернулась через час. Голова всё ещё гудела, но зелье подействовало и она чувствовала себя почти человеком. Она подкралась к аудитории, ожидая услышать крики, грохот, плач: классический набор того, что происходило, когда кто-то недостаточно магически внушительный пытался утихомирить третьекурсников. Она ожидала истерики и нервного срыва у молодой девушки. Вместо этого… Тишина. Абсолютная, полная тишина, которую Беллатрикс в этих стенах слышала только во время экзаменов и то не всегда. Она осторожно заглянула в дверную щель. Двадцать три третьекурсника сидели за партами, открыв рты. Буквально открыв рты. У одного мальчика с носа свисала сопля и он даже не пытался её промокнуть, так завороженно он смотрел на доску. На доске Гермиона мелом выводила аккуратную схему. Она не просто читала лекцию, она рассказывала историю. Её голос, мягкий и звонкий, то понижался до драматического шёпота, то взлетал вверх, когда она изображала голос «опасного артефакта, который пищит, если к нему приблизиться». Дети смеялись в нужных местах, вздрагивали в напряженные моменты и, что самое важное, делали записи. — …и поэтому, — вещала Гермиона, поворачиваясь к классу, — если вы видите шкатулку с пометкой «Не открывать внутри помещений», это не значит «Открыть на улице». Это значит «Вызвать профессионала». Запомнили? Записали в своих конспектах то, что я сейчас скажу: самоуверенность убивает чаще тёмных проклятий. Ошибка новичка — это думать, что ты умнее артефакта. Артефакту всё равно, умный ты или нет. Он просто взорвётся тебе в лицо. Класс синхронно заскрипел перьями. Беллатрикс стояла в дверях, чувствуя, как её брови медленно ползут вверх. Это было… феноменально. Она видела, как дети слушают. Не просто сидят и не бунтуют, они впитывали каждое слово. Эта девчонка за один час сделала то, на что у Беллы уходили недели: она их заинтересовала. Когда прозвенел звонок, Гермиона нахмурилась. — Подождите минуту. Я не закончила про шкатулки. — Но мисс Грейнджер, у нас перемен… — Я сказала минуту, — голос стал твёрже и Беллатрикс вздрогнула, узнав в этом тоне собственные интонации. Господи, Грейнджер даже копировала её «профессорский взгляд». Дети послушно сели обратно. Гермиона закончила мысль, аккуратно стёрла доску и только тогда улыбнулась: — Всё. Бегите. Только аккуратно, без травм!! Класс вывалился в коридор с радостными воплями, но Беллатрикс заметила, как несколько учеников остановились у двери и, махая Гермионе, крикнули: — Мисс Грейнджер, а вы завтра придёте? — Я не уверена… — Приходите! Мы будем вести себя тихо! Обещаем! Гермиона рассмеялась, тем самым смехом, который у Беллы вызывал странное тепло где-то в груди. Дети убежали. Беллатрикс вошла в аудиторию, хлопнув дверью сильнее, чем следовало. Гермиона обернулась. — А, профессор Блэк. Как вы? — Я требую ответа, Грейнджер, — Беллатрикс двинулась к ней, и в её походке действительно было что-то от пантеры, загоняющей добычу. — Как ты это сделала? Угрожала пытками? Аппарировала сюда их родителей? Что? — Ничего такого… — Грейнджер! — Правда, ничего, — Гермиона пожала плечами, собирая свои вещи. — Я просто с ними поговорила. Как с людьми. — Это… невозможно. Я пробовала. — Вы им угрожали? — Конечно! Только это и работает с детьми! — Со школьниками это не работает, — вздохнула Гермиона. — Им нужно объяснять зачем. Зачем учить ЗОТИ. Зачем распознавать тёмные артефакты. Зачем вообще напрягать мозги, когда вокруг летают заклинания. Я просто сказала им правду. Что если они вовремя не заметят опасность, они умрут. А умирать они точно не хотят. У них планы на лето. Беллатрикс моргнула. — И они… просто согласились? — Я им показала статистику несчастных случаев за прошлый год. С картинками. — С картинками… — Маггловский метод. Работает безотказно. — Гермиона улыбнулась, и эта улыбка была тёплой, хитрой и немного смущённой одновременно. — Дети боятся крови больше, чем тёмных магов, профессор. Это всё, что нужно знать о педагогике. Беллатрикс смотрела на неё. Смотрела долго. И в какой-то момент поняла, что проиграла этот молчаливый поединок. И проиграла с удовольствием. — Приходи завтра, — сказала она вместо тысячи других слов, которые вертелись на языке. — На четвёртый курс. У них экзамены, и я… у меня снова будут дела. — Снова похмелье? — уточнила Гермиона со смешком. — Я задушу тебя, Грейнджер. После того, как ты проведёшь урок. Приходи. Она развернулась и ушла, но за дверью остановилась на секунду, позволив себе улыбнуться. Никто этого не видел.

***

«Завтра» превратилось в «через два дня». Потом в «по средам». Потом Гермиона забегала «просто поздороваться», но неизменно оставалась на пару часов. Иногда, прямо на урок. Беллатрикс вела занятие, а в заднем ряду сидела Гермиона с книгой, и это был единственный раз, когда дети не отвлекались, потому что их профессор становилась вдруг немного мягче. Чуть дольше терпела глупые вопросы. Чуть тише угрожала сдать родителям тех, кто не выучит парадный ритуал отвода заклинания. Беллатрикс ненавидела себя за это, но ей нравилось, когда Гермиона её слушала. Иногда, в кабинете. Гермиона помогала проверять эссе. Это было… странное занятие. Беллатрикс привыкла к одиночеству в этих стенах. А тут, вторая пара рук, вторая чашка кофе, второй смех над очередным перлом в стиле «Темные артефакты очень опасны, потому что они опасны». — Этот ученик получит «Тролля», — бормотала Белла, ставя жирную единицу. — Нет, — возражала Гермиона, выхватывая пергамент. — Он хотя бы написал про опасность! Это уже прогресс. В прошлой работе было «Темные артефакты это которые темные и артефакты». Поставьте ему «Плохо», но не «Тролля». Иначе он вообще перестанет стараться. — С каких пор тебя волнует, старается ли этот карапуз-недоумок? — С тех пор, как я поняла, что у него дома проблемы, и школа, единственное место, где его не бьют, — тихо сказала Гермиона. Беллатрикс замерла. Посмотрела на эссе. Снова на Гермиону. — Откуда ты знаешь? — Он мне рассказал. После вашего урока неделю назад. Мы пять минут разговаривали. — Мы… ты не обязана. — Я хочу, — отрезала Гермиона, и в этом «хочу» было столько силы, что Беллатрикс вдруг осознала: перед ней не просто тихая всезнайка. Перед ней человек, который способен свернуть горы, если решит, что это поможет кому-то. Это был момент, когда «странное общение» перестало быть просто общением. Месяцы шли. Гермиона забегала всё чаще. Беллатрикс перестала притворяться, что у неё «срочные дела» и они просто сидели в кабинете, пили чай и спорили о магии. Искренне, всерьёз, с пеной у рта. — Ты не права, — горячилась Белла, размахивая палочкой. — Темные искусства нельзя делить на «опасные» и «не очень». Все они опасны. — Но ведь есть градация! — не сдавалась Гермиона. — Колдовать в темноте с закрытыми глазами и ритуально вырезать сердце — это разные вещи! — Ты слишком буквально понимаешь терминологию! — А ты слишком консервативна в методиках! Их голоса разносились по коридору, и первокурсники прижимались к стенам, думая, что внутри кто-то кого-то убивает. На самом деле Беллатрикс в какой-то момент запнулась, посмотрела на горящие щёки Гермионы, на её растрёпанные волосы, она их постоянно теребила, когда спорила и поняла. Вот оно. Она хотела сидеть с этой девчонкой и спорить о глупых градациях тёмных искусств. Она хотела слушать её смех. Она хотела просыпаться и понимать, что сегодня Гермиона снова придёт. Это было похоже на дружбу. Но не таковым. Это было что-то теплое. Что-то настолько распирающее грудь изнутри, что хотелось запереть это чувство в баночку и упиваться понемногу. — Ты чего замолчала? — спросила Гермиона, наклонив голову. — Ничего, — Белла отвернулась к окну. — Спор окончен. Ты победила. — Я победила? — удивилась Гермиона. — Ты никогда не признаёшь поражение!! — Первый раз в жизни, — криво усмехнулась Беллатрикс. — Привыкай. Через месяц, когда Гермиона перестала быть просто «бывшей ученицей» и стала просто Гермионой, Беллатрикс пригласила её на ужин. Не как коллега. Не как друг. Как женщина, которая поняла, что влюбилась в гриффиндорскую всезнайку с огромными карими глазами, которые плавили её сердце каждый раз, когда Гермиона моргала. — Я не люблю вино, — сказала Гермиона, но бокал взяла. — Тогда не пей. Просто посиди со мной, поговори, расслабься… Гермиона села. В ту ночь они так и не расстались.

И вот теперь эта любовь всей её жизни была во Франции. А в её гостиной жили двое недоумков, у которых, казалось, не было ни одного работающего нейрона. Джини выгнала Гарри после очередной дурацкой ссоры. Поттер притащил домовую эльфийку, чтобы та готовила ему завтрак, а Джинни считала, что «он должен сам научиться жарить яйца, Гарри, ты взрослый человек». Поттер обиделся, Джинни закатила истерику и в итоге Гарри оказался на пороге дома Беллы с чемоданом и обиженным фенексом на плече. У Рональда Уизли, Беллатрикс принципиально называла его полным именем, потому что это бесило Гермиону, а бесить Гермиону из Парижа по телефону было особенно весело, затопило потолок в новой квартире. Сосед сверху, который, судя по всему, решил устроить в ванной бассейн, плюс прорвало трубу, и теперь комната Рона напоминала сцену из «Титаника». Так эти двое оказались у неё. Уже три дня. Семьдесят два часа. Беллатрикс вела счёт. — Миооона, — ныла Блэк в телефон, когда отошла на кухню подальше от криков. — Что такое, любимая? — голос Гермионы звучал мягко, с ностальгическими нотками. Она явно скучала. — Я убью твоих друзей!!! — Трикси! — рассмеялась Гермиона в ответ. — Ты не посмеешь!! — Нет, нет, нет! Это правда! Я клянусь!! Я тупею на глазах!! Я скоро стану как они, Мио! Если я стану как они, то ты меня бросишь!! Ты не сможешь жить с тупицей! — Милая, дыши. Расскажи по порядку. И Беллатрикс рассказала. Сжимая телефон так, что пластик угрожающе трещал.

***

Утро третьего дня начиналось спокойно. Беллатрикс спустилась в гостиную в шёлковом халате с чашкой чёрного кофе, надеясь на пять минут тишины. — Гарри? — спросила она в пустоту. Никто не ответил. Странно. Она нашла их в бывшем кабинете Гермионы, который зачем-то превратила в уютную читальню с мягкими креслами и огромным торшером. Рон Уизли сидел на полу, обмотав ногу зарядным проводом от ноутбука Гермионы, который он, судя по всему, разобрал в поисках «волшебной палочки, которая работает без магии». Сама конструкция была разбросана по всему паркету: плата висела на ручке двери, жёсткий диск почему-то плавал в миске с водой («Я читал, что их надо охлаждать, Блэк, не мешай»), а клавиши были аккуратно разложены по цветам радуги. Гарри Поттер стоял на журнальном столике в носках и с венком на голове, сплетённым из провода от телевизора, нескольких вилок и алюминиевой ложки. Он тихонько напевал что-то из маггловского радио, раскачиваясь из стороны в сторону. — Вы что творите? — голос Блэк звучал ледяной вежливостью, от которой у её учеников раньше подгибались колени. — О, Блэк! — Рон поднял на неё сияющие глаза. — Я ищу маггловский артефакт! Гарри, скажи ей про артефакт! — Рон говорит, — Гарри важно поднял указательный палец, не прекращая раскачиваться, — что эти «ноутбуки» питаются не от розетки. Розетка — это обман. Настоящая магия происходит внутри. Там сидит маленький маг и щёлкает клавишами. Мы его ищем, чтобы попросить выучить за нас материал для отчёта по последнему делу. Беллатрикс медленно опустила кофе на стол, потому что боялась, что разобьёт чашку о голову Поттера. — Рональд, — начала она голосом, который предвещал медленную мучительную смерть. — Ноутбуки работают на электричестве. — А что такое электричество? — Это… Она запнулась. Гермиона объясняла. Белла помнила. Ток, напряжение, розетки, всё такое. Но сейчас, глядя на Уизли и Поттера, она поняла, что любые объяснения бесполезны. Это всё равно что объяснять коале, как работает квантовая физика. — Забудь, — махнула она рукой. — Поттер, почему у тебя на голове венок из вилок? — Джинни говорила, что я не романтик, — обиженно сказал Гарри. — Вот я и создаю романтическую атмосферу. Вдруг она зайдёт? — Она не зайдёт. Ты живёшь у меня. — А вдруг она захочет меня простить? — Тогда я задушу вас обоих. Сними венок. И слезь со стола. Гарри слез. Венок не снял. Беллатрикс закрыла глаза, сделала глубокий вдох и вышла из комнаты. Через минуту оттуда донёсся звон разбитого стекла, крик «Я НАШЁЛ ЕГО! ТУТ МЕЛКИЕ БУКОВКИ!» и удар. Она не пошла проверять, надеясь на несчастный случай. Спасаясь от разрушительной силы их идиотизма, Белла перебралась на кухню. Она как раз колдовала себе омлет (с тихой, почти извращённой радостью от того, что магия ей ещё доступна, пока эти двое не сожгли дом), как вошёл Уизли. — Блэк, — начал он серьёзно, прислоняясь к холодильнику и сжирая яблоко, третье по счёту. — У меня к тебе философский вопрос. — У тебя не может быть философских вопросов, Уизли. Ты думаешь на частоте «приготовить-пожрать» и «где моя палочка». — Если Гермиона такая умная, — он не обиделся, потому что не понял оскорбления, — то почему она выбрала тебя? — Прости, что? — Ну, я просто смотрю, — Рон хрустнул яблоком так громко, что Белла вздрогнула. — Ты преподавательница. Психованная. Носишь всё чёрное. Всё время у тебя лицо такое… ну, как будто ты съела лимон и забыла, как улыбаться. А она — солнышко. Это как если бы сова выбрала летучую мышь. Символизм какой-то. Беллатрикс медленно повернулась к нему. Её глаза сузились. Губы растянулись в улыбке, той самой, от которой даже Долохов когда-то бежал в туалет менять штаны. — Уизли. Я сейчас объясню тебе символизм на пальцах. Твоих пальцах. В моём погребе. У меня там есть пыточные устройства времён моей прабабки. Она любила изобретательность. Одно из них, например, медленно вытягивает вопросы из твоего разума, а потом вбивает их обратно через нос. — Это метафора? — испугался Рон. — Это обещание! — Да ладно тебе, — отмахнулся он, судя по всему, решив, что она шутит. — Я просто боюсь, что она с тобой из жалости. Ты ведь такая… одинокая и страшная. В кухне стало тихо. Очень тихо. Чайник, который кипел на плите, просто перестал существовать. Не взорвался, именно перестал быть. Омлет в сковороде почернел и превратился в уголь. Свет над головой трижды мигнул. — Уизли, — голос Блэк звучал шёпотом, в котором слышался треск льда и звон разбитых надежд. — Выслушай меня внимательно. — Я слушаю! — Она, — каждое слово било как хлыст, — выбрала меня. Добровольно. Без принуждения. Она могла выбрать любого. Любого мага в Британии. Или маггла. Или, если уж на то пошло, говорящую картофелину. И она выбрала меня. — Ну да, но… — НЕТ НИКАКИХ «НО». Она выбрала меня, потому что я лучшая. Потому что я могу достать для неё редчайшие фолианты из секции «Запретный свиток-Хранитель». Потому что я заставлю любого, кто посмотрит на неё косо, просить пощады на коленях. Потому что я люблю её так, что если бы я умела светиться, то меня было бы видно с Луны. — Беллатрикс шагнула к нему, и Рон попятился, пока не упёрся спиной в холодильник. — А тебя, Рональд Билиус Уизли, выбрала эволюция, чтобы показать миру: даже бутерброд с мозгами имеет право на существование. Но это не значит, что я обязана этот бутерброд терпеть. — Я… я только спросил… — Ты спросил. Я ответила. Теперь убирайся с моей кухни, пока я не превратила тебя в то, что ты умеешь готовить лучше всего, в хрустящий тост. Рон ушёл. Оставил на столе огрызок. И жирный след пальцем на любимом фартуке Гермионы, белом, с вышитыми котами и надписью «Я люблю только тёмные искусства и тебя». Белла смотрела на этот след ровно минуту. Потом зажгла сигарету (Гермиона запрещала дома, но она была во Франции), вышла на балкон и сказала в пустоту: — Твои друзья это испытание, Миона. Я это прохожу. Но я не железная. Кульминацией этого дня стал Поттер. Он пытался помочь Белле с ужином. «Помочь» в его понимании означало взять нож и попытаться нарезать лук без магии, потому что Джинни когда-то сказала, что он «должен знать основы быта». — Поттер, — сказала Белла, когда вошла на кухню через полчаса после ухода Рона. — Что ты делаешь? Гарри стоял у разделочной доски. Лук был… везде. На столе, на полу, на потолке. Сам Поттер плакал, не от лука, а от отчаяния. — Я режу! Нож был у него в руке. Острый, хороший нож, которым Гермиона резала овощи для салатов. Гарри держал его за лезвие. Ручка смотрела в сторону. — Поттер, — голос Блэк звучал спокойно, как у человека, который видел слишком много ужасов, чтобы удивляться чему-то ещё. — Переверни нож. — Зачем? — Ручку надо держать. — А-а-а, — Гарри перевернул. — Точно. Теперь нормально? — Теперь нормально. Покажи, как ты собираешься резать. Гарри с энтузиазмом опустил нож на луковицу. И начал пилить. Не резать, именно пилить, как пилой по дереву. Лук размазывался по доске, сок брызгал во все стороны, сам Гарри шмыгал носом и счастливо улыбался. — Поттер, ты когда-нибудь готовил? — Нет. Джинни всегда говорила, что я только мешаюсь. — Твоя жена — мудрая женщина. — Бывшая жена, — поправил Гарри грустно. — Она меня выгнала. — Я начинаю понимать Уизлетту. Беллатрикс отобрала у него нож, отодвинула в сторону размазанную луковицу и вздохнула. — Слушай. Ты не умеешь готовить. Я не умею готовить тоже, я колдую. Но если Гермиона узнает, что я четыре дня кормила тебя волшебными пирожками и заклинательным рагу, она расстроится. Она хочет, чтобы ты умел жить как маггл. — Зачем? — Понятия не имею. Очередной её странный эксперимент. — Белла посмотрела на Поттера, и вдруг её осенило. — Скажи мне честно. Как ты выжил в Запретном лесу? Ты, в одиночку, против акромантулов, оборотней и прочей нечисти. Как? — Мне наверное повезло? — Там не бывает такого везения. Ты должен был споткнуться о корень и нанизаться на палку в первый же день. Сесть на сук. Запнуться о камень. Я серьёзно. Гарри задумался. Почесал затылок, отчего венок из вилок жалобно звякнул. — Ну… Гермиона всегда следила, куда я иду. — Что значит «следила»? — Ну, — Гарри смущённо пожал плечами. — Она всегда была рядом. И говорила: «Гарри, не туда. Гарри, это ядовитое растение. Гарри, оборотни в той стороне, бежим сюда». Иногда она даже держала меня за руку, чтобы я не потерялся. Беллатрикс закрыла глаза. Картина мира сложилась. Вся жизнь Поттера, от первого курса до принятия в министерство, держалась на Гермионе Грейнджер. Гарри просто шёл вперёд, закрыв глаза и размахивая палочкой, а она подкладывала ему под ноги правильные камни. Убирала с пути опасности. Шёпотом говорила, куда повернуть. — Боже, — выдохнула Беллатрикс. — Ты талисман. Живой, дышащий, лысый талисман с шрамом. — Я не лысый! — возмутился Гарри. — У меня густые волосы! — Пока да. Но я подумаю над этим ночью. В крайнем случае, заклинание удаления волос. Для профилактики. — Ты не посмеешь! Гермиона не разрешит! — Гермиона во Франции, Поттер. И она не узнает. Гарри побледнел и аккуратно снял венок из вилок. — Я буду хорошим, — сказал он. — Честное слово. Не трогай мои волосы. Белла вздохнула, выключила свет и пошла заказывать пиццу.

***

Был поздний вечер. Рон уснул на диване, обняв бутылку кетчупа и бормоча во сне: «…нет, это моя колбаска… паук нечестно играл…». Гарри сидел в кресле, пытался починить венок из вилок и тихо напевал. Беллатрикс вышла на балкон. Набрала номер. — Миооона. — Что такое, любимая? — голос Гермионы был сонным, тёплым. Она явно только что вылезла из душа, на фоне слышен шум французских улиц. — Я убью твоих друзей! — Трикси, ты уже говорила это сегодня. — Я повторяю! Потому что они всё ещё живы! А значит, моя угроза была недостаточно убедительной! И Белла рассказала всё. Про ноутбук и «маленького мага». Про философский вопрос Рона и фартук с котом. Про Гарри, который держал нож за лезвие, и лук на потолке. Она рассказывала, и её голос дрожал от праведного гнева. Гермиона слушала, не перебивая. А потом рассмеялась. Долгим, протяжным, счастливым смехом, который заставил Беллу замереть и прижаться лбом к холодному стеклу балконной двери. — Господи, Трикси, — выдохнула Гермиона. — Ты только что описала мои школьные годы. — И как ты не сошла с ума? — Любила их. С первого класса. Как идиотов, но… своих идиотов. — А теперь ты любишь меня. И твоя задача, доказать, что я лучше. Гермиона помолчала. Потом сказала тихо, очень тихо, так, что Белле пришлось прижать телефон к уху: — Я люблю тебя не поэтому. Я люблю тебя за то, что ты смотришь на этих идиотов и всё равно не уходишь. Ты пытаешься, Белла. Ради меня. Ты терпишь их глупость, их привычку ломать вещи, их ужасные шутки про «летучих мышей»… и ты всё ещё здесь. А это… это дороже любого интеллекта. Ты самая терпеливая женщина на свете. И самая любимая! — Я психопатка, готовая убить, — возразила Белла, но в её голосе уже не было злости. — Моя психопатка. Моя самая любимая психопатка. — Гермиона. — Что? — Приезжай завтра. Пожалуйста. В голосе Беллатрикс вдруг проскользнуло что-то уязвимое, то, что она никогда не показала бы никому, кроме этой девушки с карими глазами. — Я приеду завтра вечером, — мягко ответила Гермиона. — Потерпи ещё один день. — Если они его переживут? — Они переживут. Ты сильная. — Я сошью им мешки для страданий, — мрачно пообещала Белла, но Гермиона снова рассмеялась, и этот смех заполнил всё пространство вокруг. — Люблю тебя. — И я тебя, — выдохнула Беллатрикс. — Спокойной ночи, Миона. — Спокойной ночи, Трикси. Связь прервалась. Белла постояла на балконе ещё минуту, глядя на звёзды. Потом затушила сигарету (Гермиона всё равно узнает по запаху, чёртова всезнайка) и вернулась в гостиную. Рон храпел. Гарри заснул в кресле с венком на голове и умиротворённой улыбкой. Беллатрикс накрыла их пледом. Не потому, что любила. А потому, что Гермиона попросила быть терпимее. И Беллатрикс пробовала. По-настоящему.

***

Когда Гермиона наконец-то аппарировала на порог, гостиная выглядела так, будто через неё прошёл небольшой ураган. Диван был перевёрнут (Гарри пытался найти под ним «тот самый чипс, который уронил в первый день»). На люстре висел свитер Рона (он сох после того, как Белла заставила их мыть полы за разобранный ноутбук). Сами Рон и Гарри спали на полу, укрывшись обрывками воскресной «Придиры». Джинни сидела в кресле с бокалом вина и смотрела на брата с таким выражением, будто изучала новый, особенно разочаровывающий вид насекомого. — Они пытались приготовить мне завтрак в кровать, — сухо пояснила Беллатрикс, появляясь в дверях спальни. Она была в мягком свитере, том самом, который когда-то принадлежал Гермионе и держала чашку кофе. Под глазами залегли глубокие тени, но она выглядела… спокойной. Уставшей, потрёпанной, но почти довольной. — И? — Гермиона скинула пальто, оставив его висеть в воздухе, и шагнула в гостиную. — И я проснулась от того, что Поттер кинул в меня тапком. Он подумал, что я — сова, которая принесла ему заказ из «Магглского KFC». — Боже, — Гермиона прижала ладонь ко рту, но плечи её тряслись от смеха. — А Уизли, — продолжила Белла, — Уизли посмотрел на меня, сказал «фу, какая страшная», накрылся одеялом и уснул обратно. Я была в этом свитере, Миона. В твоём любимом свитере. С котом. — Ты сейчас плачешь или смеёшься? — спросила Гермиона, подходя ближе. — Я не знаю, — честно призналась Беллатрикс. — У меня уже закончились все эмоции. Я пуста. Я зомби. Я один из них. Гермиона рассмеялась, тем самым смехом, от которого у Беллы внутри всё переворачивалось. Она подошла и обняла Беллу за талию, уткнувшись носом в её плечо. — Ты сильная, — прошептала Гермиона. — Я психопатка, которая не убила их только потому, что у тебя красивые глаза. — И это тоже. Они стояли так несколько секунд, пока снизу не раздалось громкое: — А где завтрак? Это был Рон. Он проснулся, потянулся, и свитер упал с люстры прямо ему на голову. — Рональд Билиус, — голос Беллатрикс стал ледяным, — твой завтрак сейчас окажется у тебя в штанах, если ты ещё раз откроешь рот. — Она шутит? — тихо спросил Гарри у Джинни. — Ни разу, — ответила та, отхлебнув вина. — Она не шутит, — подтвердила Гермиона, не разжимая объятий. Беллатрикс вдруг улыбнулась, не своей фирменной кошачьей усмешкой, а тёплой, усталой и глубоко счастливой улыбкой, которую никто, кроме Гермионы, никогда не видел. — Знаешь, Миона, — прошептала она, касаясь губами её макушки. — Твои друзья, идиоты. Полные, конченые идиоты, у которых между ушами ветер свистит. Но ради тебя… я выучу их язык. И даже перестану вздрагивать, когда они открывают рот. — Ты правда так думаешь? — Нет, — честно ответила Белла. — Но я буду врать очень убедительно. Пойдём в спальню. Пока они не проснулись окончательно и не попросили нас научить их варить макароны в микроволновке. — В микроволновке нельзя варить макароны, — сказал Гарри задумчиво. — В микроволновке готовят пиццу. — Поттер, — Беллатрикс обернулась, не выпуская Гермиону из рук. — Никогда. Никогда в своей жизни больше не подходи к микроволновке. — А к плите? — Тоже нет. — А к тостеру? — Особенно к тостеру. Я видела, как ты положил туда ложку. — Это была вилка, — поправил Гарри обиженно. Беллатрикс глубоко вздохнула, повернулась к Гермионе и прошептала: — Я люблю тебя. Но если мы не уйдём сейчас, я совершу убийство. А ты не заслуживаешь убирать дома лужу крови Поттера. Гермиона рассмеялась, взяла Беллу за руку и повела наверх. — Пока, — крикнула она друзьям через плечо. — Мы спустимся через час. — Через два, — поправила Белла. — Через два, — согласилась Гермиона. — Главное, чтобы не через девять месяцев! — крикнула Джинни им вслед, и Белла споткнулась на первой же ступеньке. — Я её прибью, — пообещала она, краснея впервые за много лет. — Не прибьёшь. — У тебя нет доказательств. — Я тебя люблю, — улыбнулась Гермиона. Беллатрикс остановилась, посмотрела на неё, на растрёпанные после дороги волосы, на уставшие, но счастливые глаза, на лёгкую улыбку, которая сводила её с ума. — И я тебя люблю, — ответила она. — Даже с твоими идиотами. Они ушли наверх. А внизу Рон Уизли, натянув свитер с люстры обратно на голову, пробормотал сквозь сон: — …нет, это моя колбаска… паук нечестно играл… Гарри заботливо укрыл его обрывком газеты. Джинни допила вино и улыбнулась. В доме было тепло. А Беллатрикс Блэк, которая когда-то была самой опасной ведьмой своего поколения, сейчас лежала в обнимку с Гермионой Грейнджер и чувствовала, как заживают все трещины, которые оставили в её душе годы одиночества. Она выжила. И даже почти не собиралась никого убивать. Почти.