Выход.

      Ваня объёбался злосчастным алкоголем вперемешку с весёлыми седативными, что давно уже освоились в желудке, расплывшись по венам синтетическим эндорфином. В голове необузданный стрёмный мрак, разлетающийся на микрочастицы и позволяя занять место и так неминуемой мрачной пустоте, вынудив пуститься в иное измерение бытия — завеса реальности истончалась с концами, разрешая привычным контурам мира расплыться. Пустив собственную душу в путешествие, окрашенное необычайно-завораживающими и неожиданными тонами, — словно художник щедро добавил в палитру небывалые оттенки, — звуки обретают объём, превращаясь в мелодии, которые проникают в самую суть, вызывая необыкновенный трепет и неописуемый восторг. Каждое чужое прикосновение становится практически прозрачным, невидимым, каждая текстура — симфонией ощущений.       Зрачки давно увеличились, смешавшись с и так тёмной радужкой. Он смотрит и видит вечеринку словно через толстое стекло. Звуки приглушены, цвета ярче, но не так, как обычно. Музыка бьет по ушам, но не заводит, а скорее проходит сквозь.       Чувства привычные, почти родные, если бы не являлись конфронтацией, отвергающей адекватные качества, которые, к слову, вызывают как раз-таки отчуждение и неприятие по отношению к заполненной эйфории. Противостояние двух сторон в собственной голове звучат контрадикторной тревогой, так скоро намекающей на раздвоение личности.       Парадоксально.       Увенчанный на собственной голове вихрем кудрей, парень, напоминающий сам по себе дерзкого и вечно кусачего кота, давно осознаёт, насколько вредны вещества, которые он впихивает в себе в рот ежедневно, отравляя свой организм, но отказаться не может, даже с учётом того, что намерение имеется. Хочет перестать закидываться периодически, но это «хочет» превращается в жгучую и противную тряску, извергающуюся из головы все здоровые и адекватные мысли, оставляя лишь зависимость.       Но думать об этом на данный момент Ваня не горюет особым желанием, а вот окунуться в атмосферу, вспыхивающую разными оттенками, горит жарким энтузиазмом, но сквозь этот бездумный туман, вдруг прорывается что-то более плотное, более реальное, выдёргивающее из этого зыбкого мира. Грубая хватка на его руке, резкий рывок, заставляющий в мгновение открыть глаза. Хэнк. Это заставляет подавить в себе тут же вспыхивающий внутри жар и ненадолго прийти в себя и оглянуться вокруг.       Понимает, что в его памяти огромный провал: третья таблетка легкомыслия и половина выжратого вискаря стали последним якорем в его сознании и внезапное возвращение в реальность, напоминающее пробуждение и кажется несопоставимо и несоответственно: будто он провалился в сон и проснулся уже в середине пьяной толпы, где время, казалось, застыло, а вокруг него — калейдоскоп, который рассыпается и собирается вновь, но уже по другим правилам — по хмельным правилам. Толпа, посреди которой он стоит, кружит возле него и все лица, смех, движения, всё это — словно было ненастоящим, словно плохо поставленный спектакль, ибо через мгновение он осмысляется и понимает, что толпа не кружит — она летает в его одурманенном взгляде — летает, как пыль в солнечном луче. И с появлением Хэнка приходит медленное, тягучее осознание происходящего, несмотря на неподвластный и опьянённый разум, чей хозяин отчаянно пытается сфокусироваться, что остаётся бессмысленным, потому что абсолютно всё продолжает расплываться и терять чёткость, превращаясь в абстрактные пятна света и тени. Он закрывает глаза и в темноте видит стробоскоп из вспышек света, слышит из уст блондина обрывки слов, перекрикривающие музыку, но не понимает ни сути, чувствует прикосновения, которых, скорее всего, нет. Наверняка дохуя правильный Хенкин пытается снова привести его в чувство. Но Киса залип в собственном трипе. Звуки вечеринки лишь усугубляют ситуацию: музыка, голоса, смех — сливаются в единый гул, который проникает в каждую клетку тела, заставляя его словить кайф и вибрировать в такт этому хаосу, тело, что становится лёгким, невесомым, словно он прыгучий игрушечный мячик. Сознание находится где-то далеко, в другом измерении, где время и пространство теряют свой смысл, заставляя быть здесь и не быть одновременно. Словно он — наблюдатель, который смотрит на мир сквозь мутное стекло, и всё, что видит, кажется искажённым, нереальным, но в то же время прекрасным в своей абсурдности. Чувствует лишь воздух, пропитанный в помещении приторно-алкогольным ароматом со смесью чужих, совершенно разных духов, образуя тяжёлую и сложную палитру запахов.       Киса знает, что его самый лучший друг рядом — в неимоверной близости, практически в опасной. Знает и пытается уловить его запах, исходящий мятными сигаретами и ароматом порошка на одежде. Знает, оттого одурманенный мозг по неизвестной причине хочет чужих прикосновений — нежных, мягких — как раз таких, которые Хенкин к нему обычно проявляет: с некой аккуратностью, граничащей с интимностью, сокровенной осторожностью — всегда, когда кудрявый под кайфом; а иногда Боря тактильный, но по-дружески, совсем лёгко касается, словно ничего не значат эти действия, но Ваня своим мозгом воспринимает это поведение платоническим; а бывают ситуации — негативные, физические и конфликтные, хотя таковыми их не назовёшь, скорее — столкновением, сопровождающим нанесением ударов от Хэнка, и то, что ощущает Кислов в этот момент — не описать словами.       Он открывает глаза, пулей вылетая из собственных воспоминаний, пронизанными тактильностью Хенкина, который как раз-таки стоит рядом — напротив, оставляя миллиметры расстояния между ними, что заставляет кудрявого тяжело дышать и сжать челюсти. Блондин пытается докричаться до него и от напористости танцующей толпы практически задевает своими устами ушную раковину, чей кончик в ту же секунду начинают пылать, пуская мурашки по коже.       Кислов не выдерживает внутреннего напряжения, скользящего на уровне возбуждения и собственного бешенства и удаляется на выход — к свежему воздуху, в надежде, что так он сможет прийти в себя. Это далеко не первый раз, когда находясь под влиянием алкоголя или чего похуже, он испытывает такую эксцентричность и диковинность по отношению к ёбаному Хенкину — может, кстати, по этой причине они и ссорятся: Киса всегда найдет до чего доебаться, пытаясь заглушить вспыхивающие чувства внутри и получает в морду таким резко реагирующим на это Борей.       Сигарета в кармане уже автоматически нащупывается собственными пальцами, зацепив зажигалку. Пробираясь через безмерное количество людей, Киса, почти добравшись до выхода, на ходу чиркнув огоньком, поджигает никотиновую палочку и в тот же миг затягивается, позволяя едкому яду заполнить лёгкие. Ледяной ветер, пронизывающий до костей, служил своеобразным щитом от навязчивых мыслей, позволяя погрузиться в туманное марево перед глазами, где реальность расплывалась. Но эта иллюзия покоя оказалась мимолетной. Блондин, чью компанию он недавно покинул, возник перед ним вновь, будто материализовавшись из воздуха. Грубые, натружённые ладони, испещрённые мозолями от инструментов, легли на его острые скулы в попытке успокоить ни с того ни с сего угарающего Кислова.       — Кис! Кис, ты чё? Те совсем хуёвит? — Посыпая бесчисленными вопросами кудрявого, Боря всё никак не успокаивается, получая в ответ продолжительный, но уже утихающий смех. — Ты чё заржал?       Блондин похлопывает того по лицу, пытаясь привести в чувство и вглядывается в расширенные до усрачки глаза.       Он заебался. Конкретно.       Но всё-равно продолжает это делать.       Продолжает спасать Кислова от попыток передознуться — которые, к слову, случайные, а некоторые другие нет. Продолжает вытаскивать его каждый раз из жопы и прочего дерьма, на которое кудрявый вечно натыкается. Продолжает прикрывать перед собственным батей. Врёт ему, врёт тёте Ларисе. Он всегда врёт. Ему приходится. И изменяя своим принципам, это убивает Бориса изнутри.       Каждый божий день Хенкину нужно достать Кису из какой-нибудь задницы: то подерётся с местной шпаной, то наткнётся на конченных нариков, а то и бывает на наёбщиков, кому продаёт эти долбанные зип-пакетики с дурью.       Кислов всегда был тем самым ненормальным, про которого взрослые говорили «не общайся с этим мальчиком» и выговаривались плохо, а Борис защищал. До талого. До последнего. Перед семьёй, перед одноклассниками, перед левыми людьми, кои бывали хотели отомстить Кисе за какой-то базар, и зная, что Хэнк его друг, просили передать через него, за что сразу же получали по ебалу — конечно, Кисе знать это было не обязательно.       Хэнкин устал.       И вот сейчас, слегка подвыпивший, имея слабость в теле, он всё-равно выбирает Кису, хотя мог бы провести время с местными давалками, или с соседкой, что влюблена в него и здесь она ради него. Да с кем, блять, угодно. Но увидев в толпе откисающего кудрявого, похожего на последнего обдолбанного торчка, он сразу побежал к нему, бросая пацанов и тёлок, что к нему клеились.       — Киса! Очнись, блять! — Он продолжает сжимать его щёки, казалось, уже до боли, оставляя следы, но это неважно, ибо под седативными тот даже боли не чувствует.       Но Ваня всё также шатается, удерживается на ногах за счёт чужих рук. Похожий на жмура больше, чем на живого человека, что страшно пугает Хэнка.       — Ваня! Сука такая. Ванёк, бля! — Он пытается достучаться, используя секретные и запрещённые словечки, что тут же действует на Кислова.       Последний осматривается по сторонам, понимает, что сигарета из рук уже давно выпала и тлеет на асфальте под ногами. Затем вглядывается в травянистые глаза напротив и резко, даже для себя не ожидая, хватается за запястья Бори и медленно, почти бережно убирает их с своего лица. Есть ли какой-либо посыл в этом действии, сам Киса не знает, но произнесённое имя из чужих уст явно на него как-то влияет. Безоговорочно.       — Идти сможешь? — Хенкин хватает его за плечи одной ладонью, очёрчивая большим пальцем плечо сквозь ткань и достаёт свой телефон второй рукой.       Кислов лишь помято кивает, и этого хватает, чтобы Боря метнулся в дом со словами «ща приду» и правда приходит почти сразу же, натягивая на Кису его куртку, проверяя наличие телефона и ключей в его карманах. Затем, вызвав такси, обратно цепляется пальцами за плечи кудрявого и ведёт его к ближайшей остановке, куда приедет машина.       — Ты сам доедешь? Если я тебя отпущу одного на такси, сам сможешь доехать? — Разговаривать с человеком, который находится под веществами — сродни вести диалог с аутистом, поэтому блондину приходится несколько раз повторить свой вопрос.       Ваня снова смотрит. Причём пронзающими глазами, проницательными. Его взгляд открыт перед Борей, и можно даже сказать, о чём тот думает, если немножко напрячься. И Хенкин понимает. Всё без слов понимает.       — Ладно, поедем вместе.

***

      Поехали они к Кисе, хотя можно было и к Боре, несмотря на то, что мать с Оксаной дома. Хенкину пришлось выпытывать у кудрявого где находится тётя Лариса и придёт ли она ночью, на что Ваня ответил с божьей помощью и сказал, что дома её не будет. Поэтому Хэнк решил, что лучшим решением уж будет поехать к Ване.       Но стоило им практически доехать до дома, как блондин передумал и посчитал, что лучшим решением было нахер остаться в том же доме. Но если думать о таком раскладе, то уж лучше сразу начать с того, что с Кисой знакомиться ещё в далеком детстве не надо было вообще.       Кислову снова поплохело и очевидно, что перед его глазами поплыло, а мозг расплавился, превратившись в полную кашу. Хенкин обречённо вздохнул и попросив водителя дать газку, совершенно не имея понятия, как можно помочь Ване, но заставлял его хлебать воды, которую взял с собой из той тусовки.       Всё-таки доехав, блондин еле поднял его тяжёлого на третий этаж и швыряясь в чужих карманах в поисках ключей, замечает внимательный, но слегка расплывчатый взгляд из-под витиеватой чёлки. Сглатывая, Боря матерится, так как ключи, по всей видимости, упали в передний карман штанов куда-то в бездну. Именно поэтому Хенкин всегда называл его карманы бездонными, ибо там всегда что-то терялось и было тяжёло найти.       Присев на корточки, Боря щупает чёрные треники кудрявого, в надежде почувствовать ключи, снова матерясь себе под нос, но совсем не ожидал, что чужая рука коснётся его волос на макушке, слегка поглаживая и сжимая длинными худыми пальцами у корней. Парень, чтобы не потерять равновесие, хватается чуть выше чужой коленки, и озадаченно поднимает голову, натыкаясь на чёрные глаза.       — Кис, ты чё? Харе хуйней маяться, помоги ключи найти. Идиот, бля.       Понимая, что Киса «завис» в какой-то там своей другой вселенной и что ответа, как и помощи, он от него не дождётся, Хенкин надавливает рукой на кудрявого, чтоб тот оперся на стенку. И среди хаотичных мыслей продолжает искать ебаные ключи, пока чужая рука оттягивает его за корни. Не то чтобы ему неприятно, скорее наоборот: тело пронзает электрическим разрядом, пока внизу живота собирается трепетный клубок. Он пытается заострить внимание на ключах, но ладонь на его макушке сильнее сжалась у корней волос, и аккуратные, с выступающими фалангами, пальцы глубоко зарылись в затылок, скользнув сквозь светлые пряди.       — Блять, ну чё ты делаешь, нарик конченый.       Терпение лопается потихоньку и помаленьку, потому он агрессивнее залезает в передний правый карман на чужих чёрных спортивках, и лазит там, почти как у себя дома.       — Посмотри на меня. — Издаётся сверху, и Боря застывает.       Но покорно поднимает голову, не зная, что им управляет, ведь давно может послать обдолбыша и не играть по его озабоченным правилам.       Их взгляды встретились, и в глазах Вани открылась бездна — зрачки, давно разросшиеся до края радужки, казались черными провалами, в которых плескалась необузданная и неукротимая похоть, подобная неистовому ажиотажу.       Хэнк не выдержал ощущения окаменевшей ладони на своей макушке, резким рывком поднялся, и, также резво скинул чужие пальцы с своих волос, не отрывая собственного взгляда, где плыл волнующий трепет. Залез пальцами в карман чужой куртки, в надежде, — что становилась невыносимой, — достать ебучие ключи и, неужели, в дырявом кармане пуховика наконец-таки находит холодный металл. Спустя пару попыток удаётся вытащить, дёргая связку, застрявшую в нитках куртки. В мыслях было только побыстрее зайти в квартиру и почему он не может зашить себе долбаный карман.       Дома у Вани, как он и говорил, и правда никого нету, что облегчает задачу. Наспех сняв с себя куртку с кроссовками, ему приходится сделать то же самое с одеждой кудрявого, но ещё дополнительно скинуть с него чёрную большеватую зипку, а затем потащить за шкирку Кислова в ванну и начать неприятные, но уже привычные процедуры.       Засовывая два пальца ему в рот, он хватается за кучерявый затылок, опуская над унитазом Кису, и заставляет того блевать, успевая убрать с лица витиеватые волосы, дабы не мешали. Содержимое огромным фонтаном вылезает из пропитанного всякой хренью организма, и по более отрезвевшим глазами Вани, Борис осознаёт, что дальше из того ничего больше не выйдет. Поднимая кудрявую голову с колен, блондин подставляет его лицо под ледяную воду, одновременно умывая и покорно давая прочей хмели вылететь из черепной коробки.       Регулярный, и, почти всегда неизменный ритуал закончился. Теперь сыночку можно отправить спать. Схватив за запястье наполовину мокрого Кислова, Хэнк отвёл его в спальню. Удивительно, что тот был относительном тихим, кроме недовольного мычания во время умывания его личика.       Привычная подсветка с красным светом озарила всю комнату, а обыденный бардак не приносил никакого удивления, поэтому не обращая внимание на разваленные наугад на компьютерном стуле вещи, Боря уложил на кровать Ваню, но до этого заставив переодеться или, хотя бы, просто снять всю одежду. Кучерявого устроил последний вариант, потому он улёгся на постель в одних боксерах. Хенкин мазнул взглядом, — практически мельком, — по оголённому чужому торсу, и укрыл «умирающего» пледом по шею. Тот устроился поудобнее — лёг на бок, позволяя витиеватым тёмным волосам закрыть половину лица.       Хэнк посидел несколько минут, удостоверившись, что тот спит крепким сном, и направился в ванную — навести порядок, оставленный ими же недавно. Совсем не ожидая, его крепко схватила за кисть чужая ладонь, на что Боря в удивлении посмотрел на хозяина ледяной руки.       — Не уходи. — Сипло, почти неслышно произнёс Ваня, выглядывая из-под своих кудрей усталыми глазами.       — Я и не собирался. — Дрогнув уголком губ, смолвил блондин.       Пару мгновений они смотрели беспрерывно друг на друга, один — с затаившимся дыханием, а другой — с надеждой. Когда железная хватка ослабла и рука Вани безвольно упала на кровать, Боря наконец-то смог нормально дышать, и практически сразу ретировался из комнаты.       Ну, ночь будет явно долгой.

***

      За окном уже светлело. Рассвет озарял поднимающееся солнце, пуская блики, а розово-оранжевый тон неба потихоньку бледнел, потихоньку становясь привычно-голубым.       Блондин проснулся первым, обнаружив, что безвольное спящее тело, лежащее рядом с ним, слегка похрапывало, иногда жмурясь в дрёме. Боря уселся, осматривая дрыхнущего Ваню, у которого во время барахтанья во сне спало одеяло чуть ниже груди, открывая половину оголённой бледной кожи. Убедившись, что Кислов не дёргается и не спит нервно, — что, обычно, происходит от седативных, — Хенкину по-хорошему нужно было отвести взгляд, но нечто неуловимое его влекло, заставляя вновь и вновь скользить по чужому, обнаженному телу. Проследив за спокойным дыханием Кисы, ровно поднимающим и опускающим грудную клетку во сне, Хэнк проследил своим взглядом дорожку от кадыка до волос под пупком. Что-то необъяснимое внутри пустило трепет по телу, заставляя шумно вдохнуть.       Хотелось прикоснуться.       Блондин не выдержал, мигом поднявшись, и, взглядом отсканировав комнату, нашёл свою кофту, напялив её быстрым движением и удалился из комнаты.       На самом деле, уходить не хотелось, но, даже если и надо, то по-хорошему, лучше бы дождаться, пока Кислов проснётся. Единственным утешением служило наступление весенних каникул, но прошедшие события омрачают эту радость, вызывая лишь глубокую печаль и всепоглощающую скорбь.       После инцидента со стрельбой на дне рождения Анжелы, хуесос, по имени Рауль, — подозреваемый в совершении преступления, — скрывается от ищущих его полицейских. Мел, пострадавший в результате нападения, находится в критическом состоянии и без сознания. Его дальнейшая судьба неизвестна, что вызывало особую тревогу и будущее начинало казаться мрачным. Особенно тяжело осознавать, что Мел, всегда являющийся источником не только собственного спокойствия, но и всей компании, склонный к философским размышлениям, теперь в коме, и никто не может предсказать, когда он придет в себя. Ситуация усугубляется, когда ещё более мучительным оказывается неопределённость относительно судьбы Гены: неизвестно, жив ли он, и если да, то где и в каком состоянии. Мысли об этом невыносимы. Кроме того, их база было уничтожено в результате поджога, совершенного по вине Бори. Вся их жизнь, прошедшая в этом до боли родном «убежище», по сути, сгорела вместе с ним. Остались лишь обломки разрозненных воспоминаний — угаснувшие искры памяти от былого пламени, что тлел в золе ушедших, бесценных дней. Призрачные тени и горький привкус утраты преследовали бесконечно, хранили в сердце всего лишь дымку былой юношести.       Но осталось ещё кое-что.       Остались они вдвоём. Хэнк и Киса.       С той поры, с того страшного события, прошло уже более двух недель, и что было на протяжении этих дней являлось… тяжёлым. Даже сложным. Мало того, что двое друзей уже были бывшими друзьями, что способствовало их неоднократным ругательствам, так ещё и не умели друг друга игнорировать.       Ваня постоянно цеплялся за поступок испугавшегося тогда Бори, называя его «отпрыском мусора». Он агрессировал или враждебно подкалывал, с неприязнью отзываясь о том, что ментёныш был виновен в провале идеи дуэли, и сгоревшей базы. Либо в школе, либо увидев на улице, кудрявый зло упоминал, как он считал, все косяки блондина, специально провоцируя того на драку, и, у него отлично это получалось: как только в поле зрения появлялась кучерявая макушка, для Хенкина это значило, что бесчисленное количество саркастических и злых обзывательств полетит в его адрес, на что, конечно же, терпеливости не будет. По началу, да, он успешно игнорировал, предпочитая не отвечать, думая, что Киса облагоразумиться, но, к сожалению, этого не случилось.       Между этим, когда день и вечер сменялись ночью, они уже становились другими, учитывая, что Кислов конкретно запил после тех случаев, пустившись в свободное плавание и каждый божий день накачивался какой-то хуйней на ночных тусах. Тешило, когда это были обычные привычные седативные, но после это превратилось во что-то более серьёзное, более пугающее и приближающее к смерти, и вот в эти тайминги за близкого, хоть уже и бывшего, друга становилось невыносимо жутко. Ледяной ужас окатывал Бориса с головы до ног, когда он видел Кису под феном или чем-то подобным.       Спустя несколько дней после день рождения Бабич, Хэнк пришёл на левую хату, в которой проходила тусовка, устроенная каким-то там другом Ритки. Всего лишь хотел отвлечься хотя бы на ночь. Хотя бы на миг. Дабы не думать о случившемся. Лучше, чтобы он не приходил. Или наоборот. Хорошо, что он пришёл. Впервые тогда увидев такого Кислова, — дрожащего, не соображающего и путающегося в собственной речи, — Хенкин, казалось, обомлел. Захлёбывающийся в своей отвратительной выблеванной жиже, Киса, опустился на колени на мраморный, холодный пол от избытка сил и усталости. Отчаянный, уязвимый и потухший из-за неимоверного хаоса, творящегося в его голове, он положил руку Бори на собственную макушку, заставляя его поглаживать себя по запутанным кудрям, и практически тёрся щекой об его ноги, всхлипывая где-то снизу, издавая нечленораздельные звуки. Хэнк, к слову, успеть закрыть дверь ванной, — где они и находились, — на замок, не обращая внимания на стучащих внутрь и левые крики. Его не волновало это. Он боялся увидеть ещё раз такого Кислова, несмотря на всех их разногласия. Несмотря на то, что позволил ему тогда унижаться и позволил себе смотреть сверху вниз на кучерявого торчка, что вытирал свои сопли и слёзы об его штаны. Во время того, как Боря поднимал его с колен, пытаясь успокоить, в голове блондина даже не всплывали едкие и мерзопакостные речи, исходящие буквально этим же днём, от Вани. Лишь бы этого непривычного для Кисы поведения больше не было, ибо страх брал своё и Хенкину казалось, что он уже сам дрожит от собственной боязни, потому что в своих глазах вместо друга он видел последнего наркомана. Затем, с божьей помощью, усмирив кудрявого, Боря принимался за традиционные методы, кои всегда вытаскивали всю наркотическую хрень, находившуюся в Кисе.       На следующий день, конечно же, они поссорились, стоило Кислову отрезветь. Он как обычно взбесился, был в бешенстве, выговаривая язвительные и едкие словечки, буквально плеваясь желчным ядом в сторону Хэнка, мол, «хорошо тебе было на мою слабость смотреть, сука?». И Боря соврал, отвечая лживое, но уверенное «да». Уже ставшие привычным ругательства трезвого Вани, спровоцировали очередную драку, где они нанесли друг другу множество ударов, оставляющих кровоподтёки, разбитые губы у обоих, капающую кровь с виска у Вани, и, даже сломанного носа у Бори. Хенкин понимал, что у его друга явные беды с башкой, но как помочь — не знал. Потому что адекватный, соображающий Кислов был колючим, раздражающим и озверелым. А дикий, обдолбанный и наполненный дурью уже становился открытым, настоящим — выворачивал и изливал собственную душу Хэнку, то, что тщательно скрывал и прятал до этого.       Вспоминая сейчас первую неделю после день рождения Анжелки, что была долгой и непомерно тяжёлой, блондина бросало в ледяной ужас. Потом половина следующей недели уже становилась вполне приемлемой, а после уже всё утихомирилось. Конечно, Хенкин теперь следит за Кисой на каждых тусовках, не упуская того из-под виду, ибо те страшные первичные семь дней после всех ужасов остались в памяти Бориса надолго — отпечатались навсегда, скорее всего. Ибо Кислов употреблял в те моменты препараты намного хуже, чем до этого.       В голове всплыли отрывки тех тусовок, вызывающие мурашки от кошмарной жути. Танцующий с Машей, — Хэнк совершенно случайно узнал её имя, — Киса был в полном эйфорическом отрыве. Его поведение было похоже на озабоченного, конченного торчка. И как только бедная девка это выдержала? Блондин мог лишь ей посочувствовать, но смотря на то, как Ваня пристаёт и тянется к ней, неведомый и саднящий укол где-то слева в груди ударил неимоверно сильно, заставляя ненадолго отвести взгляд.       Возвращаясь в реальность, Хенкин услышал движения и шум в спальне Кислова. Проснулся, значит. И вот сейчас становилось неловко. И непонятливо. В их дружбе до сих пор стоял огромный и жирный вопросительный знак. Их отношения весь месяц так и плавали от «я тебя ненавижу» до блюющего в толкане Кисы и держащего его за волосы Бори. Последний обычно просил Риту довести того до дома, — без разницы до какого, — и обязательно отписаться с кружком в телеге. Но чтобы блондин оставался у своего друга — это впервые. Не в смысле за всю их дружбу, а в момент их разлуки. Весь этот чёртов месяц Хэнк, вместе с Ритой, лишь доводил Кису до его, либо до её квартиры и удалялся прочь, оставляя девушке на попечение кудрявого, уже научив её всем ванным процедурам, которые они обычно проходят. Но вчера блондинка куда-то пропала и пришлось выкручиваться самому. Поэтому выгонит ли его Киса сразу же или они набросятся друг на друга с кулаками, вопрос остаётся открытым.       Послышались тихие шаги и на кухню выполз лохматый и наполовину голый Кислов без верха. Шатаясь, задевая холодильник, он усаживается за стол сбоку от Хенкина. Последний следит за его действиями, не зная, как реагировать и просто смотрит, чего-то ожидая.       — Дай сигарету. — Хриплым, утренним голосом просит кудрявый, кладя руки на стол и облокачивается щекой об кулак.       Блондин послушно достаёт из кармана пачку, вытаскивая сразу две сигары, но его тут же прерывают.       — На пп давай.              От собственного удивления Боря взмахивает вверх бровями, но покорно кладёт одну сигарету обратно, выкладывая зажигалку на стол. Возвращая пачку в карман, он поджигает никотиновую палочку, жадно затягиваясь, выпуская серый ядовитый смрад, что рассеивается в воздухе почти моментально.       Через несколько затяжек отдаёт сигарету Кисе. Их пальцы соприкасаются всего на мгновенье, но Борис готов поклясться, что током шандарахнуло не его одного.       Блять.       Хотелось зарыться в собственные волосы и выдернуть их к чертям собачьим от бессилия.       — Чё ты, сучара ментовская, папаше то вчера меня не сдал?       Бьёт по больному, как всегда.       — А чё ты меня вчера остаться попросил? — Но у Хэнка аргументы куда лучше и бьющие намного сильнее. Но ни намёка на улыбку.       Он ещё молчит про некое рандеву, устроенное под дверью Кислова.       Посмотри на меня. Всплывает в черепной коробке тяжёлым голосом, с хрипотцой, вожделённо издаёт кудрявый, обдолбанный наркотой.       Кислов отводит голову в сторону, скрывая под волосами собственные глаза. Лишь бы не смотреть в блядские зелёные.       Помнит же, сука.       Кисе хотелось провалиться под землю или как-нибудь заткнуть Борю, не дав ему успеть сказать это. Потому что у них обоих всплыла в голове совсем не просьба Вани остаться у него. А тот самый момент, когда Хэнк стоял перед ним на корточках. Кислов сам не знает, зачем попросил. Просто пьяный, просто обдолбанный мозг захотел. Ему почему-то, по какой-то непонятной причине, нужно было присутствие друга в тот тайминг. Не смотря на то, что оно нужно было всегда. Особенно весь этот чёртовый месяц. В те моменты, когда вместо Хэнка Рита провожала его до дома. В те случаи, когда он прижимался к какой-то кучерявой девке, совершенно не помня её имя, но зная, что она была на день рождение Анжелки. В те порывы, когда он оставался один в квартире полудохлый от собственного трипа. Присутствие блондинистого друга нужно было лишь в хмельном состоянии, потому что в трезвом Киса боялся это признавать.       Он затягивается сигаретой, желая сглотнуть стыд за вчерашнюю сорвавшуюся из уст фразу и протягивает никотин обратно Боре, даже не взглянув в ту сторону.       Хэнк, принимая сигарету, обвивает её устами и смотрит на голые плечи, бросая украдкой взгляд на рёбра и худой торс.       Киса никогда не был тощим. Его нельзя было назвать дрыщём. Да, он употреблял, но не как те солевые зомби, и именно поэтому оставался в нормальном тонусе. Его тело было что-то между. Ни полным, ни худощавым. Что-то среднее. И Боря практически не отличался от него. Тоже имел среднестатистическое телосложение, просто с большей мерой выдержки, так как на постоянной основе помогал бате с машиной, пользуясь тяжёлыми инструментами. Может с виду и казалось, что Хэнк больше Кислова, но на самом деле таковым это не являлось. На данный момент, Хенкин заметил, что Ваня схуднул и причины на это как никогда понятны. На плечах, конечно, разницы не виднелось, но вот рёбра при вздохе начали выпирать немного больше, чем обычно, а живот был более тонким.       И почему он вообще обратил на это внимание?       — Ты похудел.       Просто как факт, не имеющий хоть какого-то значения. Потому что Боря знает, что Киса нормализуется снова, придя в привычное состояние.       — А ты попробуй вещества потяжелее употреблять, тогда конечно от тебя ничего не останется. — Язвительно отвечает кудрявый и возвращает взгляд на блондина, забрав сигарету.       — А зачем ты их употребляешь?       Борис оглядывает Ваню и натыкается на нечитаемый, расслабленный взгляд. Его уста обхватывают сигарету, чей кончик вспыхивает сию секунду и серый яд струйкой дымится через нос.       — Зачем ты вечно задаёшь эти тупые, бессмысленные вопросы, ментёныш? — С теми же безмятежными глазами, но уже смотрящими проницательно, отвечает вопросом на вопрос.       Диалог, если честно, получается бессмысленным и блондин не видит дальнейшего продолжения их разговоров, поэтому просто встаёт с намерениями уйти.       — Что ты? Обиделся? Опять пойдёшь жаловаться своему ебучему папаше?       Боря резво поворачивается, на что Ваня резко подскакивает со стула, готовый к драке. Он обводит взглядом сжимающие кулаки Хенкина и встречается с пылающими гневом глазами, медленно затягиваясь. Хэнк видит, как… Блять, как у Кисы дёргается уголок губ в противном саркастическом оскале, от чего накипает конкретно и бросает в пиздец какое бешенство. Блядская улыбка озаряет его лицо, а блестящие озорным огоньком глаза прятались под кудрявой чёлкой. Хенкин практически видел, как зрачки напротив расширились, сливаясь с глубиной радужки.       Хотелось врезать. Сильно так, смачно. Чтобы перестал отвратительно лыбиться. Хотелось вдарить так, чтобы нос на смазливом личике оказался расквашенным. Хотелось крови на чужом лице. Хотелось…       — Ну и чё ты, ментёныш? Думаешь, вытащишь меня из этого говна, и героем сразу станешь? Поддашься в мусора, как твой папаша: прям справедливый воин, блять! А когда в пидораса стрелял, наверное, тоже себя героем выставил, да?       — Иди нахуй.       — Ты, походу, его грохнул потому, что себя в нём увидел? Тоже заднеприводный, да?! Если хуй достану, отсосёшь?       — Я сказал: иди нахуй, Ваня.       Кислов обомлел.       На его лице высветилось изумление, то ли от того, что его послали, то ли от произнесённого вслух имени. Боря тяжело дышал, его ноздри раздувались от нахлынувшей злости.       Их взгляды встретились — гневные, вспыхивающие неимоверной жаждой, но всё это пропало, стоило Хенкину резко развернуться. Он исчез также молниеносно, как возникшая между ними пылающая искра. Громко хлопнув входной дверью, да так, что всё висящее на стене звякнуло, оставляя Кису в ошеломлении.       Наступила тишина.