Цветы на картах и кровь за кулисами

      Воздух в цирке всегда пах старым бархатом, пыльцой грима и чем-то сладковато-гнилым, как фрукты, которые слишком долго лежали за кулисами.       Пьеро стоял у зеркала в своей гримёрке, касаясь пальцами собственного отражения. Он не заметил, как дверь бесшумно открылась. Не услышал шагов Арлекина — тот умел ступать так, что даже половицы молчали.       — Ты сегодня другой, — голос Арлекина обвил шею Пьеро, как удавка.       Пьеро вздрогнул. В зеркале он видел не только своё бледное, испещрённое слезами лицо, но и того, кто стоял позади. Арлекин не носил маску здесь, и это пугало сильнее любого представления: его шрамы, зигзаги старых швов и глаза — два холодных сапфира, в которых колодезной темнотой отражалась бесконечная ревность.       Пьеро попытался улыбнуться, как учила та девушка. Астра. Та самая, что подобрала его рассыпавшиеся карты три дня назад и вернула ему улыбку — то, чего он не помнил уже годы.       — Я счастлив, — выдохнул Пьеро. — Ты не представляешь, Арлекин… Она другая. Когда она смотрит, я перестаю чувствовать себя уродом.       Арлекин молчал, но под его взглядом треснула стеклянная ваза на туалетном столике.

***

      — Надо её убить.       Арлекин бросил эти слова, как бросают нож в мишень — с лёгкой, убийственной точностью.       Они сидели внизу, в старом карточном зале, где свет масляных ламп выхватывал из тьмы только лица. Билетёр сжимал в руке золотой билет — память о первой встрече с Пьеро. Шут, который никогда не улыбался без маски, сейчас скалился по-настоящему — страшно и радостно. Доктор грел ладони о хирургические инструменты, бессмысленно ворочая скальпель.       — Объясни, — голос Шута был высоким, как крик чайки, и таким же режущим.       Арлекин медленно обвёл их взглядом. В каждом из них жила одна и та же болезнь. Они знали это.       — У Пьеро появилась влюбленность. — Он произнёс это слово так, будто оно отдавало гнилью. — Девчонка с глазами наивной лани. Помогла ему собрать карты. Улыбнулась. И — о чудо! — наш бедный клоун снова умеет мечтать.       Билетёр резко поднялся. Его кресло с глухим стуком ударилось о стену.       — Только не говори, что снова это. Мы уже проходили. Коломбина…       — Коломбина была ошибкой, — перебил Доктор, и в его голосе зазвучал металл. — Мы допустили ошибку. Слишком громко. Слишком кроваво. Пьеро тогда рыдал у меня на руках три ночи подряд. Я вынул из его спины осколки её разбитого зеркальца. Клянусь, если он снова заплачет…       — Он и не узнает, — мягко, почти ласково сказал Арлекин. — Однажды была Коломбина. Но мы научились. Главное — всё повторить так же, но тише. И быстрее. Пока Пьеро строит ей глазки на репетициях, маленькая Астра отправится навестить Коломбину.       Они не спорили. Потому что каждый из них знал своего Пьеро.       Арлекин помнил Пьеро спящего — когда тот уставал до полусмерти, его губы приоткрывались, и он становился таким беззащитным, что хотелось сжать горло, чтобы никто, кроме тебя, не видел эту нежность. Арлекин каждую ночь сидел у его изголовья, впитывая чужое дыхание. Он не мог делить его даже с воздухом.       Шут был влюблён в звук. В голос Пьеро. В его короткие, сорванные всхлипы, когда Пьеро просыпался от кошмаров. Шут прятался в тени занавеса и записывал каждый звук на старый диктофон, чтобы потом слушать ночами, перематывая плёнку и чувствуя, как сердце разрывается от уродливой, всепоглощающей нежности. Он не позволил бы, чтобы какой-то чужой голос — этот жалкий девичий смех — перебил музыку его Пьеро.       Билетёр любил руки. Длинные, тонкие пальцы Пьеро, которые трепетали, как мотыльки, когда он тасовал колоду. Однажды Пьеро случайно коснулся его плеча — Билетёр не мыл это место три месяца. Он коллекционировал всё, чего касался Пьеро: окурки, брошенные салфетки, случайно оброненные пуговицы. Он знал, что если Пьеро полюбит кого-то, тот станет центром его вселенной. А центр вселенной Билетёра уже занят.       Доктор помнил каждую рану Пьеро. Он сам их зашивал. Он пересаживал ему кожу там, где цирк обдирал её до мяса. Доктор чувствовал связь, которую невозможно разорвать: его нити навсегда остались под бледной кожей Пьеро. Он врос в него, как паразит, и называл это любовью. Если сердце Пьеро начинало биться сильнее к кому-то другому… значит, это сердце нужно подлечить. Хирургическим путём.

***

      В тот же вечер, когда Пьеро, сияя, рассказывал Астре про лунный свет, который всегда пугал его, но теперь кажется ей колыбельной, — в гримёрке погас свет.       Девушка обернулась на звук.       Сначала она увидела Билетёра. Тот стоял в дверях и веером раскладывал билеты, на каждом из которых было выведено её имя.       — Проезд в один конец, — улыбнулся он.       Потом из тени выскользнул Шут, и его маска показалась Астре огромной пастью, в которой исчезают крики.       — Ты слышала его смех? — спросил Шут. — Два дня назад. Он смеялся с тобой. Это моё. Каждый его выдох — мой.       Из угла, где только что была пустота, материализовался Доктор. В его руке поблёскивал скальпель, которым он когда-то вырезал имя Пьеро из предплечья Коломбины.       — Не бойся, — сказал он так нежно, что по спине побежали мурашки. — Я сделаю это чисто. Я очень заботливый.       И последним — нет, первым — из темноты выступил Арлекин. Он провёл пальцем по её щеке, всего раз, и на коже остался кровавый след.       — Ты была хорошей девочкой, — прошептал он, разрывая её шарф. — Ты вернула ему улыбку. Спасибо. Но Пьеро — наше солнце. А солнце нельзя делить. Солнце обжигает тех, кто подлетает слишком близко.       Астра хотела закричать. Но Шут уже зажал ей рот — той самой ладонью, которая час назад записывала дыхание Пьеро на плёнку.

***

      Где-то на манеже Пьеро дорисовывал на картах маленькие цветы для неё. Он не слышал, как за стеной глухо стукнуло тело. Не видел, как Арлекин вытер руки о бордовый занавес.       Когда он вернулся в гримёрку через час, там пахло только его парфюмом и влажной уборкой. Ни пятнышка крови.       — Астра ушла, — мягко сказал Арлекин, выходя из тени. — Она передумала. Сказала, что у неё аллергия на… странных людей.       Пьеро опустил плечи. Его расписное лицо исказилось такой искренней болью, что Арлекину на миг стало стыдно.       Но тот миг прошёл.       — Иди ко мне, — позвал Арлекин, раскрывая объятия. — Ты же знаешь, кто останется с тобой навсегда. Кто не сбежит. Кто вырежет себе второе сердце, лишь бы биться в такт твоему.       Пьеро, ещё не понимая, шагнул вперёд. И Арлекин обнял его, чувствуя, как по лицу скользят чужие слёзы.       — Не плачь, — прошептал он в самые губы. — Твоя Коломбина никогда не умирает по-настоящему. Она просто меняет лица.       Сзади, из-за приоткрытой двери, за ними наблюдали трое.       Шут сжимал диктофон, на которой только что записал последний вздох Астры.       Билетёр пересчитывал билеты — теперь одним больше.       Доктор прятал скальпель в карман, уже прикидывая, как сегодня ночью перевяжет Пьеро сны, чтобы тому снился только Арлекин — только они четверо, только цирк, где любовь имеет форму клетки.       Потому что Пьеро был создан не для счастья. Пьеро был создан для них.       А они не умеют отпускать.