вкус ненависти

Интервью объявили на следующий день после той самой репетиции, где Адель украла медиатор, а потом вернула его со словами «считай это терапией». Новость пришла в общий чат от Виктора Сергеевича — короткое, как выстрел, сообщение: «Завтра в 15:00. Студия на Бауманской. Быть всем. Опоздавших убью». И отдельным сообщением, адресованным явно Адель и Вике: «Без фокусов. Это эфир». Студия располагалась в подвале жилого дома на Бауманской — старом, с облупившейся лепниной на фасаде и запахом советской эпохи в подъезде. Чтобы туда попасть, нужно было спуститься по крутой лестнице, выложенной стёртой плиткой, пройти мимо двери с выцветшим граффити «ПАНК НЕ СДОХ», и оказаться в маленьком помещении, забитом аппаратурой, виниловыми пластинками в потрёпанных конвертах и плакатами старых групп — от «Кино» до «Гражданской обороны». На одной из стен висела афиша первого концерта «Слабой доли» — Адель заметила её, едва войдя, и хмыкнула: «Надо же, мы уже в истории». Ведущий, парень с дредами, собранными в небрежный пучок на затылке, и безумными глазами навыкате по имени Гоша, славился тем, что задавал неудобные вопросы и выводил гостей на эмоции с мастерством опытного манипулятора. Его фирменный стиль — блиц-опрос, от которого не могли уйти даже самые закрытые музыканты. Ходили легенды, что однажды он довёл до слёз барабанщика «Тихого фронта», просто спросив: «А кем вы хотели стать в детстве?» Барабанщик, суровый мужик с татуировкой «Не верь, не бойся, не проси» на костяшках, разрыдался в прямом эфире, потому что в детстве хотел сталь балериной большого театра. Изначально планировалось, что интервью дадут вдвоём — Адель и Вика, как вокалистка и басистка двух главных групп мини-тура. Предполагалось, что это будет динамичный диалог о музыке, творческих планах и совместной работе — материал, который отлично пойдёт в соцсети и подогреет интерес к туру. Но после инцидента в «Пороге» Виктор Сергеевич переиграл концепцию. Он слишком хорошо помнил, как выглядела губа Адель и костяшки Вики, чтобы оставлять их наедине в замкнутом пространстве, да ещё и под прицелом камер. К интервью подключили Лёху и Серёгу — как буфер, как живую баррикаду, как двух людей, которые хотя бы попытаются разрядить обстановку, если что-то пойдёт не так. Приказ Виктора Сергеевича «не подходить друг к другу ближе чем на три метра» превратил и без того напряжённую ситуацию в театр абсурда. Продюсер лично явился в студию за час до эфира, чтобы проверить расстановку стульев и убедиться, что они находятся на достаточном расстоянии друг от друга. Он ходил по помещению с рулеткой — самой обычной, строительной, которую, видимо, одолжил у Кости, — и замерял дистанцию с точностью до сантиметра. Гоша наблюдал за этим с выражением лёгкого офигевания на лице, но вопросов не задавал — за семь лет работы он привык, что музыканты бывают... специфическими. — Между вами всегда должен кто-то сидеть, чтоб не подрались, — пояснил продюсер, обводя взглядом студию. Сегодня он был в тёмно-синем костюме и при галстуке с зажимом — более расслабленный вариант, но всё равно до тошноты официальный. — Тихонов, ты сядешь рядом с Николаевой. Музыченко — рядом с Шайбаковой. Вы — живой щит. Если они начнут кидаться друг на друга, ваша задача — перехватить. Лучше всего — собой. У вас, в конце концов, тоже есть контрактные обязательства. Пострадаете — лейбл оплатит лечение. — Принято, — кивнул Лёха, хотя в его глазах читалось: «Боже, за что мне это». — Мы не будем драться, — сказала Адель, аккуратно поправляя пластырь на губе. Перед интервью она сменила его на новый, поменьше и почти телесного цвета, но синяк всё равно был виден — желтовато-лиловый, расползающийся от уголка губ к подбородку. Она машинально задела пирсинг кончиком языка — колечко в нижней губе качнулось, блеснув в свете софитов. Этот жест был её привычкой, способом успокоить нервы. — У меня теперь аллергия на драки. Как только вижу кулак — сразу чихаю. — Шайбакова, твой юмор тебя до добра не доведёт. — Он меня уже довёл. Дальше некуда. — Она улыбнулась, но улыбка вышла кривоватой — пластырь мешал. Колечко в губе снова качнулось, когда она провела по нему языком, на этот раз задумчиво, будто пробовала на вкус собственные слова. — Я серьёзно, — Виктор Сергеевич остановился напротив обеих девушек и переводил взгляд с одной на другую, как строгий отец, отчитывающий провинившихся дочерей. — Без фокусов. Это эфир. Его будут слушать и смотреть. Если вы что-то устроите, это увидит весь город. Репутацию лейбла мне не отмыть потом. Поняли? — Поняли, — хором ответили они, не глядя друг на друга. И это прозвучало так синхронно, что даже Гоша, настраивавший микрофоны у стойки, удивлённо поднял брови и пробормотал себе под нос: «Однако». Вика, сидевшая в другом конце стола, молчала. Её лицо было привычно бесстрастным — маска, отточенная годами практики, — но пальцы под столом нервно теребили край чёрной футболки. На ней сегодня была та самая, с обрезанными рукавами, открывавшая татуировки на предплечьях, и когда она особенно сильно сжимала ткань, мышцы на руках напрягались, проступая под чернилами. Серега, сидевший между ней и Адель в качестве живой баррикады, чувствовал себя, по собственному выражению, «как пожарный на пороховом складе — вроде всё тихо, но достаточно одной искры». Он то и дело поправлял воротник футболки, будто тот его душил, и бросал нервные взгляды то на одну, то на другую. Лёха, занявший позицию слева от Адель, то и дело бросал на неё предупреждающие взгляды — те самые, которые вырабатываются у людей, долгое время проработавших с Адель Шайбаковой и знающих, что её улыбка может означать что угодно, от «я сейчас пошучу» до «я сейчас устрою апокалипсис». Его маллет был сегодня уложен чуть аккуратнее обычного — видимо, в честь эфира, — но на нём всё ещё красовалась та же потрёпанная футболка с логотипом «Dead Kennedys». Студия была оформлена в модном лофтовом стиле: кирпичные стены, панорамные окна, выходящие на Бауманскую, и диваны из светлой кожи, на которых было страшно сидеть в уличной одежде. Перед диванами стоял низкий столик с микрофонами на гибких стойках — каждый был закреплён за определённым гостем, и Гоша лично проверил их все, прежде чем занять своё место. На стенах висели золотые и платиновые диски — чужие, не имеющие отношения к сегодняшним гостям, но создающие атмосферу музыкальной значимости. Где-то в углу тихо гудел холодильник с водой для гостей. Гоша поправил очки на переносице, явно нервничая, но пытаясь не показывать виду. Он знал, что между вокалисткой «Слабой доли» и басисткой «Мёртвой точки» что-то произошло — слухи в музыкальной тусовке разлетались быстро, особенно те, что касались драк и разбитых губ, — но не знал, что именно. И теперь он сидел напротив них, перебирал свои карточки с вопросами и явно пытался понять, как разрядить атмосферу и заодно вытянуть максимум интересного материала для эфира. — Добрый день, дорогие слушатели! — провозгласил он, когда загорелся красный огонёк «ON AIR». Его голос мгновенно преобразился — стал глубже, увереннее, с той особенной радийной модуляцией, которая заставляла людей прибавлять громкость. — Сегодня у нас в гостях сразу два коллектива, которые через два дня отправляются в совместный мини-тур. Совместный тур, совместное буйство, совместное безумие. Поприветствуем Адель Шайбакову и Алексея Музыченко из группы «Слабая доля», а также Викторию Николаеву и Сергея Тихонова группы «Мёртвая точка»! — Привет-привет! — Адель помахала в камеру, и её кудряшки, сегодня распущенные и свободно рассыпанные по плечам, качнулись в такт движению. Горчичный свитер был на месте — куда же без него, — но под ним виднелся воротник чистой чёрной рубашки, что делало образ чуть более... приличным. — Рада быть здесь, Гош. Давно тебя слушаю, ты классно ведёшь эфиры. Особенно тот, где ты довёл до слёз барабанщика «Тихого фронта». Это было легендарно. Я пересматривала запись раз пять. — Спасибо, — Гоша просиял. Комплимент явно пришёлся ему по душе. — Я стараюсь. Виктория, вас тоже рад видеть. Вы сегодня немногословны, как всегда? — Здравствуйте, — сухо сказала Вика. Голос прозвучал ровно, как у диктора, зачитывающего прогноз погоды, но Гоша заметил, как она сжала подлокотники кресла — костяшки пальцев, всё ещё заклеенные пластырем, побелели от напряжения. Серега бросил на неё быстрый взгляд, но ничего не сказал — просто чуть сдвинулся вперёд, готовый в любой момент вмешаться. Лёха и Серёга синхронно кивнули в знак приветствия. Алексей чуть улыбнулся в камеру — отработанная годами гастролей улыбка «я рад быть здесь, но лучше бы я был в постели». Сергей просто поднял руку в приветственном жесте, демонстрируя свежую татуировку на запястье — какую-то геометрическую фигуру, которую он сделал на спор неделю назад и до сих пор не мог объяснить её значение. — Ну что, начнём? — Гоша потёр руки, предвкушая интересный эфир. — Расскажите про тур. Как вообще возникла идея? Кто был инициатором? — Идея простая, — подхватила Адель раньше, чем кто-то успел открыть рот. — Наш лейбл решил, что мы отлично смотримся вместе. Как огонь и вода. Как кислота и щелочь. Как... — она задумалась, кончиком языка коснувшись колечка в губе, и это движение было почти машинальным, как огладить клавиши перед игрой. Колечко качнулось, блеснув в свете софитов, и Гоша невольно проследил за этим жестом взглядом. — Как панк и пост-панк, — перебил Лёха, чувствуя, что Адель сейчас ляпнет что-то не то. Он положил руку на подлоконник — жест одновременно расслабленный и предупреждающий, как у человека, который готов в любую секунду схватить друга за шиворот и оттащить от пропасти. — Мы играем разную музыку, но у нас общая аудитория. Решили скрестить. Это коммерчески оправданно, плюс творческий вызов. Ну и просто... весело. В конце концов, что такое рок-н-ролл без небольшого хаоса? — И как вам работается вместе? — Гоша перевёл взгляд с Адель на Вику и обратно. Его глаза блестели — он чувствовал, что здесь зарыта самая интересная часть разговора. — Вы до этого сталкивались на фестивалях, я знаю. Тот самый концерт в «Красном углу», о котором до сих пор говорят. Есть ли творческое взаимопонимание? Или, может быть, творческие разногласия? Повисла пауза. Долгая. Неловкая. Серёга закашлялся, прикрывая рот ладонью. Лёха уставился в потолок, изучая светильники с таким интересом, будто видел их впервые в жизни. Адель медленно, очень медленно повернула голову к Вике, сидевшей на другом конце дивана, и коснулась кончиком языка колечка в губе — на этот раз осознанно, провокационно, как кошка, которая медленно поводит хвостом перед прыжком. — Давай ты ответишь, — сказала она с ангельской улыбкой. — У тебя такой приятный голос, когда ты не кричишь. Пусть слушатели насладятся. Вика метнула в неё убийственный взгляд — тот самый, от которого Илья на прошлой репетиции попятился и пробормотал «молчу-молчу», — но взяла себя в руки. Она выдохнула, разжала пальцы, вцепившиеся в подлокотник, и заставила себя говорить ровно. — Мы разные, — коротко сказала она. — Но музыка — это музыка. Она объединяет. Независимо от... личных... — она запнулась, подбирая слово, — ...особенностей. — Я бы добавила, что мы дополняем друг друга, — тут же прокомментировала Адель, подаваясь вперёд к микрофону. Колечко в губе качнулось, когда она улыбнулась. — Как... ну, знаете, как острый соус и пресная каша. По отдельности нормально, а вместе — огонь. Вкус раскрывается. — Ты сейчас назвала меня пресной кашей? — Вика не смотрела на неё, но желваки на скулах заходили ходуном, а побелевшие костяшки снова вцепились в подлокотник. — Я назвала тебя основой, Николаева, — Адель растягивала слова, явно наслаждаясь эффектом. Кончик её языка снова скользнул по кольцу в губе — привычка, от которой она не могла избавиться, особенно когда нервничала или провоцировала. — Каша — это основа рациона. Без неё острый соус — просто соус. А без соуса каша... ну, это просто каша. Сытная, полезная, но... — она сделала паузу, — ...пресная. — Адель, — тихо процедил Лёха, наклоняясь к её уху, но так, что микрофон всё равно уловил шёпот, — тормози. Пожалуйста. У нас прямой эфир. Ты обещала. — А что я такого сказала? — она развела руками, изображая невинность. Колечко в губе блеснуло. — Я просто сравнила нас с гарниром. Гош, скажи, разве это не мило? — Пока ничего, но я уже боюсь, — пробормотал Сергей с другой стороны стола и отчаянно махнул ведущему. — Гош, давайте следующий вопрос, пока они не начали обсуждать рецепты. А то я есть захочу. Гоша рассмеялся — громко, от души, — но в его смехе слышалось напряжение. Он чувствовал, что сидит на бомбе замедленного действия, и одновременно обожал такие моменты. Ради них он и работал в этой студии семь лет, ради них терпел скучных музыкантов, которые отвечали на все вопросы «ну, мы просто играем музыку, чувак». — Так, а расскажите про программу тура, — поспешно вставил он, чувствуя, что атмосфера накаляется и нужно срочно менять тему, пока зал не превратился в ринг. — Что ждёт зрителей в Питере, Казани и Нижнем? Есть какие-то сюрпризы? — Зрителей ждёт адский замес, — Адель тут же переключилась на безопасную тему с лёгкостью человека, который привык балансировать на грани. — Мы играем по отдельности, каждая группа свой сет, потом два трека вместе. Плюс небольшой сюрприз в финале, но это пока секрет. Если я расскажу, Виктор Сергеевич меня убьёт. А он, поверьте, может. — Я слышал, вы готовите кавер, — подал голос Тихонов, радуясь возможности увести разговор в профессиональное русло. — Не буду спойлерить, но это будет неожиданно. Очень неожиданно. Когда нам предложили эту песню, я сначала подумал, что это шутка. — Да, кавер! — подхватил Лёха с энтузиазмом утопающего, хватающегося за соломинку. — Мы долго выбирали. Перебрали вариантов двадцать. Спорили до хрипоты, чуть не подрались пару раз — ну, вы понимаете, творческие разногласия, — он бросил многозначительный взгляд на Адель и Вику, — но в итоге остановились на той, которая устраивает всех. И «Слабую долю», и «Мёртвую точку». Это будет... нечто. — Виктория, а вы что скажете? — Гоша повернулся к ней с видом человека, который пытается выманить улитку из раковины. — Как басистка, насколько сложно встраиваться в чужой материал? Особенно учитывая, что у «Слабой доли» довольно специфическая ритмическая структура? Вика задумалась. Вопрос был профессиональный, по делу — можно было отвечать без риска сорваться или сказать что-то лишнее. Она выпрямилась в кресле и заговорила — впервые за интервью её голос прозвучал уверенно. — Материал хороший, — сказала она ровным голосом. — Партии прописаны чётко, структура грамотная. Я бы, возможно, сделала иначе в паре мест — добавила бы больше нижнего регистра в переходе на втором треке, сделала бы бас более плотным, чтобы он держал ритм, пока гитара уходит в соло. Но в целом всё грамотно. У «Слабой доли» интересная ритмическая структура. Работать с ними... несложно. — Ого, — Адель картинно схватилась за сердце, и колечко в её губе качнулось от резкого движения. — Это был комплимент? От тебя? Запишите это, запишите, это исторический момент! Виктория Николаева сказала, что у нас интересная ритмическая структура! Я ждала этого полгода! — Шайбакова, блять, — прошипел Лёха, пихая её локтем. Но было поздно — микрофон уже уловил его шёпот. — А что? Я радуюсь! — Адель и не думала сбавлять обороты. — Николаева сказала, что у нас интересная ритмическая структура! По шкале Николаевой это где-то между «отвали» и «пошла нахуй». Прогресс! Я бы даже сказала, прорыв! Ещё немного — и она, может быть, скажет, что я не самый плохой человек в её жизни. — По шкале Николаевой это просто рабочий комментарий, — сухо парировала Вика, и её голос прозвучал как захлопнувшаяся дверь. — Не надо приписывать мне того, чего я не говорила. — Ну-ну, — Адель улыбнулась, наклонив голову, и кольцо в губе качнулось, поймав свет софита. — Как скажешь, милая. Вика опешила, потом открыла рот, вероятно, чтобы бросить очередную колкую фразу в адрес кудрявой, но тут же передумав, решая быть умнее и не продолжать этот словесный понос. Сергей, сидевший между ними, переводил взгляд с одной на другую, как зритель на футбольном матче. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать — возможно, очередную шутку, но передумал и только вздохнул, обречённо махнув рукой. — О как! — Гоша аж подался вперёд, и его кресло скрипнуло. — То есть дружбы нет? Есть конкуренция? Напряжение? Драки за микрофон? Или, может быть, что-то другое, о чём вы не хотите говорить, но наши слушатели уже догадались? — он многозначительно посмотрел в камеру, а потом перевёл взгляд на пластырь на губе Адель и на заклеенные костяшки Вики. — Есть профессиональное взаимодействие, — отчеканила Вика. Каждое слово падало как гильотина. — На сцене мы работаем вместе. Вне сцены — у каждой своя жизнь. Точка. — Есть химия, — одновременно с ней сказала Адель, и они уставились друг на друга. Вика — с яростью, которая могла бы расплавить сталь. Адель — с насмешкой и вызовом, от которых у Лёхи по спине побежали мурашки. Кончик её языка снова пробежал по кольцу в губе — медленно, почти задумчиво. Лёха застонал. Серега закрыл лицо рукой и, кажется, начал беззвучно молиться. — Химия! — воскликнул Гоша, радостно хлопнув ладонью по столу так, что микрофоны качнулись. — Расскажите подробнее! Особенно в свете ваших... эм... боевых отметин, — он многозначительно посмотрел на пластырь на губе Адель и на заклеенные костяшки Вики, которые она безуспешно пыталась спрятать, сложив руки на коленях. — Это химия в плохом смысле или в хорошем? Потому что, знаете, со стороны это выглядит как... ну, как будто вы либо лучшие подруги, либо заклятые враги. Или что-то среднее. — Шайбакова имеет в виду сценическую химию, — быстро сказала Вика, бросив на Адель убийственный взгляд. — Мы хорошо смотримся вместе на сцене. По мнению продюсера. И только по его мнению. — А по твоему мнению? — невинно спросила Адель, наклоняя голову. Пластырь на губе натянулся, и она едва заметно поморщилась, но не перестала улыбаться. Колечко в губе качнулось, когда она задела его языком — привычный жест, который в этот раз выглядел особенно провокационно. — Что ты сама думаешь о нашей «химии»? Ну, кроме того, что ты меня ненавидишь? Или, может быть, уже не ненавидишь? Прогресс по шкале Николаевой? — По моему мнению, нам нужно сосредоточиться на музыке, а не на обсуждении наших... — Вика запнулась, подбирая слово. — Отношений! — немедленно подхватил Гоша, и его глаза загорелись. — Вы хотели сказать «отношений»! Значит, они есть! Я знал! Я чувствовал! — Рабочих отношений, — поправилась Вика, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Щёки начали краснеть — она чувствовала это, и от этого становилось только хуже. — Вы вырываете слова из контекста. Это нечестно. Я говорила о профессиональном взаимодействии, а вы... — Гош, может, правда, давай о музыке? — вмешался Сергей, подаваясь вперёд и пытаясь перехватить инициативу. Он практически грудью закрыл Вику от новых вопросов. — У нас тур через два дня, есть о чём поговорить, кроме... — Нет, погоди, Серёг, — Гоша отмахнулся от него, как от назойливой мухи. — Это интересно. Это самое интересное, что было в моём эфире за последний месяц. Адель, что ты имела в виду под «химией»? Конкретнее. Без метафор. — А мне кажется, Гоша просто хочет докопаться до истины, — промурлыкала Адель, но её голос звучал не так весело, как обычно. Она провела кончиком языка по колечку в губе — медленно, задумчиво, как будто пробовала на вкус то, что собиралась сказать. — Истина же заключается в том, что мы с Николаевой... как бы это сказать... магнитимся. Иногда в хорошем смысле, иногда — в плохом. Но равнодушными мы друг друга не оставляем. Я не могу пройти мимо неё, чтобы не задеть. Она не может пройти мимо меня, чтобы не... — она сделала паузу, — ...отреагировать. Правда, Вик? Вика дёрнулась от этого сокращения. Так её называла только мать в детстве — и теперь Адель. Она присвоила это имя, сделала своим, и каждый раз, когда произносила его — вот так, мягко, почти интимно, — у Вики внутри что-то сжималось в тугой, болезненный узел. — Ты договоришься, — тихо сказала она. Её голос прозвучал низко, предупреждающе. Сергей положил руку ей на плечо, выражая немую поддержку, но Вика стряхнула её — резко, почти грубо. — Ой, какие мы грозные. — Адель улыбнулась, но улыбка вышла кривой, будто ей самой было не по себе. Колечко в губе качнулось, когда она нервно прикусила край губы рядом с пластырем — привычка, которую она приобрела за последние дни. — Ладно, Гош, не будем вдаваться в детали. Давай о музыке. У нас тур, всё-таки. Давай о чём-нибудь... безопасном. — Да, давайте о музыке, — с облегчением подхватил Лёха, буквально вклиниваясь в разговор. — Вот, например, я могу рассказать, как мы писали новый материал. Три месяца в студии, поседевшие звукорежиссёры, сломанный микрофон, два нервных срыва и один случай, когда мы заперли Пашу в аппаратной, потому что он не мог придумать соло и пытался сбежать... Гоша неохотно переключился на гастрольные планы, и следующие десять минут прошли относительно спокойно. Серёга рассказал о том, как «Мёртвая точка» готовилась к туру — расписывал логистику, переезды, особенности площадок в разных городах. Лёха поведал смешную историю о том, как они потеряли басовый усилитель в аэропорту Шереметьево и нашли его через три дня в гримёрке «Красного угля», хотя никто не мог понять, как он туда попал. Адель пару раз пыталась что-то сказать в адрес Вики — то ли шутку, то ли колкость, то ли что-то среднее, — но Музыченко каждый раз успевал её перебить или толкнуть локтем. Один раз он просто положил руку ей на плечо и сжал — мол, не сейчас. Вика отвечала на вопросы коротко и по делу, глядя в стену над головой Гоши, и только иногда её пальцы, лежащие на коленях, чуть заметно вздрагивали. — А теперь, — объявил Гоша с азартом охотника, почуявшего добычу, — мой коронный блиц-опрос. Правила простые: я называю слово, вы отвечаете первое, что приходит в голову. Без раздумий. Честно. Как на допросе, только без плохих последствий. Готовы? — Готовы, — кивнула Адель. Она выпрямилась в кресле, и колечко в её губе блеснуло — она задела его языком, то ли нервничая, то ли предвкушая интересную игру. — Готова, — сухо сказала Вика. Её спина напряглась, став ещё прямее — если это вообще было возможно. Лёха и Серёга синхронно кивнули в согласии. Музыченко бросил быстрый взгляд на Адель — мол, пожалуйста, без фокусов, — но та сделала вид, что не заметила. — Отлично! — Гоша широко улыбнулся. — Поехали. «Сцена». — Жизнь, — сказала Адель без колебаний. — Работа, — сказала Вика. — Дом, — сказал Лёха, чуть улыбнувшись. — Хаос, — сказал Серёга и добавил, спохватившись: — В хорошем смысле. Контролируемый хаос. Ну, вы понимаете. — «Тур». — Приключение! — Адель картинно взмахнула руками, и её кудряшки подпрыгнули. — Испытание, — буркнула Вика. — Возможность выспаться в поезде, — вставил Лёха. — Если повезёт. Обычно не везёт. — Дорога, — сказал Сергей. — Много дороги. Иногда слишком много. Но это того стоит. — «Дружба». — Поддержка, — отозвалась Адель. — Переоценённое понятие, — отрезала Вика. — О! — вырвалось у Гоши, и он подался вперёд, чуть не смахнув со стола свой стакан с водой. — Виктория, поясните! Это сильное заявление. Почему переоценённое? — Нечего пояснять, — Вика оставалась неподвижной, как статуя. — Я сказала то, что сказала. Дружба — это когда ты можешь на кого-то положиться. В моём опыте таких людей было немного. Собственно, почти никого. Поэтому я считаю это понятие... переоценённым. — А я скажу, — вмешался Тихонов, чувствуя, что нужно срочно разрядить обстановку, — что дружба — это когда ты можешь позвонить человеку в три часа ночи и он не пошлёт тебя нахуй. Сразу. Может, сначала спросит, что случилось. Может, даже выслушает. А может, просто скажет: «Серёга, три часа ночи, иди спать». И это тоже дружба. — Хорошее определение! — одобрил Гоша. — Алексей? — Дружба — это когда ты терпишь человека даже после того, как он разбудил тебя в пять утра, потому что ему приснился гениальный рифф, — сказал Лёха, многозначительно глядя на Адель. Та сделала вид, что не заметила, и демонстративно задевая кольцо в губе, принялась изучать потолок. — И ты встаёшь, записываешь этот рифф на диктофон, а потом выясняется, что он был не таким уж гениальным. Но ты всё равно встал. Вот что такое дружба. — Отлично! — Гоша хлопнул в ладоши. — А теперь давайте друг о друге. Вика, слово «Адель». Вика замерла. В студии повисла тишина, нарушаемая только тихим гулом аппаратуры и отдалённым шумом улицы за окном — где-то просигналила машина, проехал трамвай, чирикнули воробьи на карнизе. Адель смотрела на неё из-под ресниц, и на её лице застыло странное выражение — насмешливое, но в то же время... ожидающее? Как будто ей и правда было важно, что скажет Николаева. Кончик её языка нервно коснулся колечка в губе и замер там — она даже дышать, кажется, перестала. Тихонов затаил дыхание. Музыченко вцепился в подлокотник так, что костяшки побелели. — «Адель», — повторил Гоша. — Что первое приходит в голову? Не думайте. Просто скажите. — Громкая, — выдавила Вика. — И всё? — И всё. — Ну и скукота-а-а, — протянула Адель, и в её голосе проскользнула обида. — Я думала, ты скажешь «невыносимая», «раздражающая» или «та, что снится мне в кошмарах». Или, может быть, «та, у которой самые красивые кудряшки в московском андеграунде». Я, между прочим, два часа их укладывала. — Последнюю часть ты придумала, — Вика сверкнула глазами, но её щёки снова начали краснеть. — А ты хотела бы это сказать? — мгновенно парировала Адель, подаваясь вперёд. — Так, стоп, — Лёха поднял руки, останавливая. — Давайте не будем превращать блиц в дуэль. Гош, следующий вопрос, пожалуйста. Или, может, перерыв на рекламу? У вас же бывает реклама? — Нет, подождите, это становится интересно, — Гоша буквально лучился энтузиазмом. — Виктория, вы сказали «громкая». Это в плохом смысле или в хорошем? Потому что «громкая» может означать и «энергичная, харизматичная, привлекающая внимание», и «слишком шумная, раздражающая». Что именно вы имели в виду? — В описательном, — отрезала Вика. — Она громкая. Это объективный факт. Её слышно за три квартала от студии. Даже когда она молчит, от неё всё равно много шума. Это... её суть. — Зато ты меня точно не пропустишь, — Адель послала ей воздушный поцелуй. — Я забочусь о тебе, Николаева. Чтобы ты не потерялась. Чтобы всегда знала, где я. — Я не теряюсь. Я всегда знаю, где ты находишься. — Потому что слышишь меня за три квартала? — Потому что ты никогда не заткнёшься, — вырвалось у Вики, и Гоша радостно хохотнул. — Вряд ли здоровый человек стал бы на весь коридор громко орать: «Гора Эверест на фоне меня — это хуйня». Это уже клиника, Шайбакова. Это диагноз. Адель громко расхохоталась, запрокидывая голову назад, так что кудряшки рассыпались по плечам. Колечко в губе сверкнуло особенно ярко. Но она ничего не ответила, решая впервые за интервью не провоцировать, а просто кивнуть, соглашаясь. Это было так неожиданно, что Вика на мгновение растерялась — она уже приготовилась к новой пикировке, а Адель вдруг... сдалась? — Так, давайте следующий вопрос, — попытался разрядить обстановку телеведущий, но его глаза горели азартом. Было видно, что он наслаждается каждым мгновением этого эфира. — Адель, слово «Вика». Адель не ответила сразу. Она смотрела на Вику — долго, внимательно, так, что у той пересохло во рту. Смотрела на её заклеенные костяшки, на тугой хвост, на сжатые челюсти, на жилку, пульсирующую на шее. Кончик её языка медленно, почти неосознанно прошёлся по колечку в губе — туда-сюда, как маятник, отсчитывающий секунды. Лёха напрягся, готовый в любой момент перехватить микрофон или хотя-бы толкнуть Адель под столом. — «Сложная», — наконец сказала Адель. — И ещё... «красивая». Но это два слова, Гош, извини, я нарушила правила. Можешь вычесть из моего гонорара. Или засчитать как одно. «Сложно-красивая» — такое слово существует? Теперь существует. Вика почувствовала, как к щекам приливает кровь. Горячая волна поднялась от груди к лицу, и она ничего не могла с этим поделать. Она опустила глаза, уставившись в стол, её пальцы сжали края футболки с такой силой, что костяшки побелели. — Так, ребята, — Серёга предпринял отчаянную попытку сменить тему, — может, теперь про меня что-нибудь спросите? Я тоже хочу услышать, какое слово ассоциируется у всех со мной. Наверняка «красивый» или «талантливый». Или «гениальный». Я не настаиваю, но... — «Громкий», — хором сказали Адель и Вика, не сговариваясь, и тут же уставились друг на друга в изумлении. Лёха расхохотался — громко, открыто, с явным облегчением. Серёга обиженно скрестил руки на груди и откинулся в кресле. — Это заговор! — заявил он, но в его голосе слышалось не возмущение, а веселье. — Они сговорились! Вы это слышали? Две минуты назад они друг друга чуть не убили, а теперь хором меня оскорбляют! Где справедливость? Где, я вас спрашиваю? — Мы не сговаривались, — сказала Вика. В её голосе прозвучало что-то похожее на растерянность — редкая, почти невозможная интонация для Виктории Николаевой. — А можно я дополню? — Адель вдруг подалась вперёд, к микрофону, проигнорировав предупреждающий жест Лёхи. Колечко в губе качнулось, когда она улыбнулась — на этот раз без насмешки, почти мягко. — Гош, наши слушатели должны знать: Николаева — самый талантливый басист в этом городе. Возможно, в этом часовом поясе. И самый закрытый человек. Я пытаюсь пробить эту броню уже полгода, и знаете что? У меня почти получается. Иногда она даже улыбается. Уголком рта. На полсантиметра. Это выглядит примерно как северное сияние — редко, но потрясающе красиво. Я не шучу. Я серьёзно. — Я не улыбаюсь, — процедила Вика, но её щёки всё ещё горели, а уголок губ предательски подрагивал. — Улыбаешься. Прямо сейчас. Уголок рта дёрнулся вверх на полсантиметра. Я считала. У меня отличное зрение, — Адель улыбнулась ярко, обнажая зубы. — Я всегда считаю, когда ты улыбаешься. Потому что это случается редко. — Ты ничего не считала! — Считала. Видишь, Гош, она не отрицает, что улыбнулась. Она отрицает, что я считала. — Адель триумфально откинулась назад, но тут же скривилась — видимо, спина всё ещё болела после падения в коридоре «Порога». — А это значит, что улыбка была. Зафиксировано. Занесено в протокол. — Адель, — Лёха наклонился к ней и прошептал на ухо, но так, что микрофон всё равно уловил шёпот, — заканчивай. Серьёзно. Ты перегибаешь. Мы договаривались без фокусов. — Я не перегибаю. Я говорю правду. Это другое. — Иногда правду лучше не говорить в прямом эфире. — Почему? Потому что кто-то может что-то почувствовать? — Адель посмотрела на Вику в упор, и в её глазах не было ни насмешки, ни вызова. Только странная, почти отчаянная искренность. — Шайбакова, — голос Вики прозвучал как удар хлыста, резкий и звонкий, — прекрати. — Или что? Опять ударишь меня? В комнате повисла гробовая тишина. Серёга зажмурился, будто ожидая взрыва. Лёха закрыл лицо рукой и, кажется, начал считать до десяти. Даже Гоша на мгновение потерял дар речи — что для него было совершенно нехарактерно. — Они шутят, — поспешно сказал Лёха, наклоняясь к своему микрофону и буквально перекрикивая тишину. — Конечно, шутят. Никаких драк. У нас всё цивилизованно. Это такой... э-э-э... профессиональный юмор. Понятный только музыкантам. У нас вообще в группе все так шутят. Постоянно. Чёрный пояс по сарказму. — Конечно, шутим, — подтвердила Адель, не отводя взгляда от Вики. — Дерёмся мы только по праздникам. И по четвергам. Понедельникам. И иногда по средам. Но это не точно. — По четвергам у нас репетиции, — добавила Вика, и уголок её губ едва заметно дрогнул. Не в улыбке — в чём-то похожем на тень улыбки. На призрак, на воспоминание об улыбке. Но Адель заметила. Она всегда замечала. — Подождите-подождите, — Гоша наконец обрёл дар речи и подался вперёд, чуть не опрокинув микрофон. — Давайте проясним. Значит, драка всё-таки была? Эти боевые отметины — не совпадение? Виктория, ваши руки — это результат... э-э-э... творческих разногласий? — Я упала, — сказала Вика ледяным тоном. — С лестницы. Очень неудобная лестница. — А пластырь на губе Адель? — Тоже лестница, — не моргнув глазом, ответила Адель. — Та же самая. Мы упали с неё одновременно. Очень неудобная лестница. Напала на нас в подъезде. Я теперь вообще боюсь лестниц. Хожу только по эскалаторам. — Вы упали с одной лестницы одновременно, — медленно повторил Гоша, явно не веря ни единому слову. — И ударились по-разному. Виктория — костяшками, вы — губой. Интересная лестница. Избирательная. — Лестница была винтовая, — пояснила Адель с абсолютно серьёзным лицом. — Сложная траектория падения. Законы физики. Центробежная сила, угол наклона, коэффициент трения... Не будем углубляться, это слишком научно для эфира. Скажем так: мы пострадали, но справедливость восторжествовала. Серёга тихо застонал и сполз по креслу чуть ниже — ему явно хотелось провалиться сквозь землю. Лёха спрятал лицо в ладонях и, кажется, тихо молился. — Знаете что, — Гоша откинулся в кресле, широко улыбаясь, — я работаю в этой студии уже семь лет и повидал всякое. Но чтобы две гостьи с синхронными травмами рассказывали мне про винтовую лестницу — это впервые. Я не буду настаивать на правде, но наши слушатели, я думаю, сделают выводы сами. Особенно те, кто видел вас на концерте в «Красном углу». Там, говорят, тоже было... жарко. — Слушатели у нас умные, — подал голос Серёга, выпрямляясь. — Они поймут, что главное — это музыка. А всё остальное... ну, это всё остальное. — Хорошо, — Гоша поднял руки, признавая временное поражение. — Давайте тогда вернёмся к музыке. Расскажите про совместные треки. Как вы их репетируете? Кто главный на репетициях? — Никто не главный, — ответил Лёха, радуясь возможности увести разговор в безопасное русло. — У нас демократия. Иногда переходящая в анархию. Иногда в диктатуру. Но в основном — демократия. — В основном рулит Виктор Сергеевич, — добавил Серёга. — Наш продюсер. Он приходит, слушает, говорит «это говно, переделывайте», и мы переделываем. И знаете, это работает. — А если продюсера нет? Кто берёт на себя лидерство? — По-разному, — уклончиво сказал Лёха. — Смотря какая задача. Смотря какой трек. Смотря кто в каком настроении. — Адель, наверное? — предположил Гоша. — Она производит впечатление человека, который не привык быть на вторых ролях. — Я? — Адель картинно прижала руку к груди, и колечко в губе блеснуло, когда она улыбнулась. — Я вообще ангел. Тихая, скромная, всегда слушаю старших. Никогда не спорю. Просто душка. Лёха поперхнулся кофе, который пил из предусмотрительно захваченного с собой стаканчика. Серёга издал звук, похожий на сдавленный смех, переходящий в кашель. — Что? — Адель обвела их возмущённым взглядом. — Я серьёзно! Николаева, скажи им! Я тихая и скромная? — Ты громкая и невыносимая, — отозвалась Вика без колебаний. — Но музыка у тебя хорошая. — Опять комплимент! — Адель всплеснула руками так, что чуть не задела Лёху по лицу. — Гош, ты свидетель! Второй за одно интервью! Я должна записывать это в дневник. «Дорогой дневник, сегодня Виктория Николаева сказала, что у меня хорошая музыка. А ещё она сказала, что я громкая и невыносимая, но это уже детали. Главное — что хорошая музыка». У меня теперь есть дневник, кстати. Я его завела специально для таких случаев. — Ты ведёшь себя... — начала Вика. — Как? — Адель захлопала ресницами. Колечко в губе качнулось, когда она задела его языком — провокационно, как вызов. — Я веду себя прекрасно. Я звезда. Я украшение этого эфира. Если бы не я, вы бы тут все уснули от твоих односложных ответов. «Да», «нет», «работа», «испытание». Ты бы вела этот эфир одна — и Гоша бы повесился через пять минут. — Мы бы не уснули, — вставил Серёга. — Мы бы слушали Гошу. Гоша классный. Гоша вёл бы монолог. — Спасибо, Серёг, — Гоша кивнул, явно польщённый. — Но должен признать, Адель права: с ней эфир получается... живым. — Живым — это точно, — пробормотал Лёха. — Иногда слишком живым. Как будто не интервью, а коррида. Оставшаяся часть интервью прошла в том же духе: Гоша задавал провокационные вопросы, Адель отвечала с неизменной долей сарказма и то и дело задевала колечко в губе кончиком языка — то нервно, то задумчиво, то провокационно. Вика цедила слова сквозь зубы, но пару раз её уголок губ всё-таки дрогнул в тени улыбки. Лёха с Серёгой по очереди пытались тушить пожары, которые вспыхивали каждые три минуты, и к концу эфира оба выглядели так, будто пробежали марафон. Когда красный огонёк «ON AIR» погас, все четверо выдохнули с облегчением — громким, синхронным, почти театральным. — Спасибо, это было... — Гоша запнулся, подбирая слово. Он снял очки и протёр их краем футболки. — ...очень живо. Я бы сказал, одно из самых живых интервью за последний год. Если захотите ещё раз прийти — я всегда рад. Особенно если принесёте фотографию той винтовой лестницы. Я серьёзно. Я хочу её увидеть. — Непременно, — Адель поднялась, морщась от боли в спине. Она потянулась, разминая затёкшие мышцы, и колечко в губе блеснуло в последний раз, когда она машинально задела его языком, оглядывая студию. — Принесём. И лестницу, и новые истории. У нас их много. — Спасибо за эфир, Гош. Правда, — сказал Лёха, пожимая ему руку. — Ты был... терпеливым. — Это моя работа, — улыбнулся Гоша. — Терпеть музыкантов. Особенно таких. Они вышли из студии на улицу, где их ждало такси. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая Бауманскую в тёплые оранжевые тона. Улица гудела вечерним движением — машины, трамваи, спешащие домой прохожие. Серёга и Лёха переглянулись и, не сговариваясь, отошли в сторону — дать Адель и Вике минуту наедине. Они понимали: после того, что прозвучало в эфире, этим двоим нужно поговорить. Или хотя бы постоять рядом в тишине. — Ты перегнула, — тихо сказала Вика, глядя на проезжающие машины. Её голос звучал устало, но без злости. — Знаю. — И я тоже. Про «громкая и невыносимая». Это было... лишнее. — Это было честно. Я оценила. — Адель задела колечко в губе кончиком языка — теперь уже не провокационно, а просто по привычке, как человек, который не знает, куда деть руки. — И про «красивая»? Адель повернулась к ней. Вечерний свет падал на её лицо, делая кудряшки почти золотыми, а синяк на губе — почти незаметным. — Это тоже было честно, — сказала она. — Ты красивая, Николаева. Я давно хотела это сказать, а тут такой повод — блиц-опрос. Не могла упустить. Прости, если это было... слишком. Я не хотела ставить тебя в неловкое положение. Ну, то есть хотела, но не так. Черноволосая ничего не ответила. Просто стояла и смотрела на неё, и в её янтарных глазах было что-то, чего Адель раньше не видела. Или не позволяла себе видеть. Что-то тёплое, растерянное, почти беззащитное — как у человека, который впервые за долгое время позволил себе почувствовать. — Ладно, — сказала Адель, первой нарушая молчание. Она отступила на шаг, увеличивая дистанцию — всё ещё помня о трёх метрах, хотя они уже не имели значения. — Завтра отъезд. Питер. Ты готова? — Нет, — честно ответила Вика. — Я тоже. Но, знаешь... — она улыбнулась, кривовато, но искренне, — мне кажется, мы справимся. Если не убьём друг друга в поезде. — Постараемся. — Вот и договорились. — Адель отвернулась и направилась к такси, но остановилась у двери в салон и, не оборачиваясь, бросила через плечо: — Кстати, Николаева... — Что? — Ты улыбалась. Я считала. И села в машину, не дожидаясь ответа. Вика осталась стоять на тротуаре, глядя вслед удаляющемуся такси. Солнце опустилось за крыши домов, и улица погрузилась в сиреневые сумерки. Она подняла руку и коснулась своего лица — там, где уголок губ всё ещё помнил движение тени улыбки. — Пиздец, — прошептала она. Но в этом «пиздец» не было злости. Только растерянность. И что-то ещё — что-то, чему она пока не могла подобрать название. Что-то, похожее на надежду.