вкус ненависти

Гостиница, в которую их заселили, была старой, ещё советской постройки, с высокими потолками, облупившейся лепниной на фасаде и лифтом, который ездил с таким звуком, будто у него вот-вот откажут тормоза. В холле пахло хлоркой и чем-то сладким — не то ванилью, не то освежителем воздуха, который пытался перебить запах сырости, но безуспешно. На ресепшене сидела пожилая администраторша с пышным начёсом. Она долго искала бронь: перебирала бумажки, сверялась с компьютером, а потом, наконец выдала ключи. — Номера на третьем и пятом этажах, — сообщила она скрипучим голосом. — Лифт работает через раз. Если застрянете — стучите. Придёт мастер. Через час. Или два. Как повезёт. — А лестница? — спросил Лёха, сгибаясь под тяжестью кофров. Его маллет, мокрый от питерского дождя, прилип к шее. — Лестница есть. Но на четвёртом этаже ремонт. Придётся перелезать через строительные леса. Или идти через пожарный выход. Но он закрыт на ключ. Ключ у меня. Но я его потеряла. — Замечательно, — пробормотал Серёга, переглядываясь с Лёхой. — Просто замечательно. Питер встречает нас с распростёртыми объятиями, дождём и стройкой. И лифтом-убийцей. «Мёртвую точку» поселили на пятом этаже, «Слабую долю» — на третьем. Виктор Сергеевич лично проследил за расселением, стоя в холле с планшетом и списком номеров, как полководец, разводящий враждующие армии по разным концам поля боя. На нём было то же длинное пальто, что и на вокзале в Москве, и тёмно-синий шарф, в тон галстуку. Он смотрел на музыкантов с выражением вечной усталости, смешанной с параноидальной бдительностью. — Чтобы даже в лифте не пересекались, — пояснил он, вручая ключи. — Разные этажи, разные коридоры, разная жизнь. Завтрак по расписанию: «Слабая доля» — с восьми до девяти, «Мёртвая точка» — с девяти до десяти. Понятно? — Понятно, — хором ответили они. — Николаева. — Виктор Сергеевич задержал её за локоть, когда остальные уже двинулись к лестнице, решив не испытывать судьбу с лифтом. — Я надеюсь на твоё благоразумие. Ты тут самая адекватная. Проследи, чтобы без эксцессов. — Прослежу, — сухо сказала Вика, высвобождая руку. Прикосновение продюсера было неприятным — не из-за него самого, а потому что любое прикосновение сейчас казалось слишком резким после того, что случилось в поезде. — Вот и славно. — Он кивнул и удалился в сторону администраторской, оставляя за собой шлейф дорогого одеколона и всеобщего напряжения.

***

Адель поднялась в свой номер — триста двенадцатый, в конце коридора, с видом на Лиговский проспект. Ключ никак не хотел поворачиваться в замке — пришлось повозиться, подёргать, приложить плечо к двери, — но наконец механизм поддался. Комната была крошечной: кровать, застеленная покрывалом в цветочек, тумбочка с облупленным краем, платяной шкаф с зеркалом, в котором она выглядела лет на десять старше, и окно, выходящее на оживлённую магистраль. За окном шумели машины, звенели трамваи, и серое питерское небо висело так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Она бросила рюкзак на кровать, рухнула рядом и уставилась в потолок. Трещина на потолке напоминала русло реки — извилистое, тёмное, уходящее куда-то в угол. Совсем как дома, в её съёмной квартире на «Семёновской». Может, это судьба. Может, все потолки в её жизни должны были быть треснутыми. «Зачем я это сделала? — спрашивала она себя, глядя в эту трещину. — Зачем поцеловала её? Это же было глупо. Нелепо. По-детски». Она коснулась пальцами своих губ, где несколько часов назад чувствовала губы Вики. Тёплые. Жёсткие. Отчаянные. Вика целовалась так, будто это был её последний поцелуй в жизни, — с какой-то яростной, почти пугающей интенсивностью. А на утро убежала. Как всегда. — Идиотка, — сказала Адель себе в пустоту. — Ты безнадёжная идиотка. И всё равно знала: если бы можно было всё повторить — она бы поцеловала её снова. Даже зная, чем это кончится. Даже зная, что стены между ними становятся всё выше. Потому что иногда один поцелуй стоит всех стен в мире. Даже если он их не разрушает. Даже если он делает только больнее. Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Пахло дешёвым порошком и чем-то ещё — не то сыростью, не то старостью. Хотелось спать. Хотелось забыться. Хотелось, чтобы этот чёртов тур наконец закончился и она могла просто... что? Просто не видеть Вику каждый день? Просто не стоять с ней на одной сцене? Просто не слышать её бас, от которого всё внутри переворачивается? — Нет, — сказала она в подушку. — Не хочу. Она не хотела, чтобы тур заканчивался. Не хотела переставать видеть Вику. Не хотела, чтобы между ними снова появились расстояния — на этот раз настоящие, не «три метра по приказу продюсера», а километры равнодушия. Телефон завибрировал. Она подняла голову и глянула на экран. Лёха. «Народ собирается в бар напротив через час. Идём?» «Иду», — ответила она. Ей нужно было выпить. Очень нужно. И, возможно, случайно встретить там кое-кого с пятого этажа.

***

В номере пятьсот четырнадцатом, этажом выше, Вика стояла у окна и смотрела на ту же улицу. Её номер был зеркальным отражением номера Адель — та же кровать, та же тумбочка, тот же шкаф с беспощадным зеркалом, в котором она тоже выглядела старше. Только трещина на потолке была другой — она напоминала молнию, застывшую в бетоне. И покрывало на кровати было не в цветочек, а в полоску. И окно выходило не на проспект, а во внутренний двор — серый колодец с пожарными лестницами и голубями. Она не распаковывала вещи. Просто поставила кофр с басом в угол, бросила сумку на кровать и закурила у приоткрытого окна, хотя в номере висела табличка «Не курить». Плевать. Ей нужно было чем-то занять руки. Руки, которые всё ещё помнили тепло Адель. Её плечи. Её лицо. Её волосы. Мысли крутились по кругу, как заезженная пластинка. «Зачем я ответила на поцелуй? Зачем позволила себе? Пятнадцать лет держалась — и сорвалась в одну ночь. Из-за неё. Из-за её кудряшек и дурацких шуток. Из-за того, как она смотрит на меня». Она глубоко затянулась. Дым обжёг горло. За окном кружился мокрый снег, падал на ржавые пожарные лестницы, таял на карнизах. Питер был серым, холодным, промозглым — под стать её настроению. «Надо прекратить это. Надо оттолкнуть её. Пока не поздно. Пока я не...» Пока она не что? Не влюбилась окончательно? Поздно. Уже влюбилась. Уже не могла думать ни о чём другом. Уже каждую секунду прокручивала в голове их разговоры, их касания, их поцелуй. Уже знала, что сегодня вечером они снова встретятся — в баре, на саундчеке, на концерте, — и эта мысль вызывала одновременно ужас и лихорадочное возбуждение. «Я больна, — сказала она себе. — Я просто больна. И она — мой вирус». В дверь постучали. — Открыто. Вошёл Серёга. Он был без куртки, в одной футболке с логотипом «Мёртвой точки» — череп, пронзённый гитарным грифом, — и держал в руке две бутылки пива. С него капала вода — видимо, на улице пошёл дождь вперемешку со снегом. — Я в номер «Слабой доли» не пойду, — сказал он с порога, отряхиваясь. — У них там Лёха что-то химичит с аппаратурой. Паша с Костей опять играют в карты и орут друг на друга, а Саша сидит с закрытыми глазами и медитирует. Я не в настроении для их дурдома. Можно у тебя посижу? — Садись. Он плюхнулся в единственное кресло, стоявшее в углу, и протянул ей бутылку. Вика взяла, но пить не стала — просто держала, чувствуя холод стекла. Пальцы, ещё не успевшие согреться после улицы, тут же заныли. — Ты какая-то совсем никакая, — заметил Серёга, делая глоток и морщась — пиво было тёплым. — Что случилось? — Ничего. — Николаева, я тебя знаю четыре года. «Ничего» — это когда ты молчишь, но лицо обычное. А сейчас у тебя лицо, как будто ты увидела призрака. Или как будто призрак тебя поцеловал. Вика дёрнулась так резко, что пиво выплеснулось из бутылки на подоконник. Янтарная лужица растеклась по белому пластику. — Блять, — сказала она. — Бинго, — сказал Серёга, ничуть не удивлённый. — Значит, поцеловал. — Серёж... — Я не осуждаю. Я просто констатирую факт. Шайбакова тебя поцеловала. И, судя по твоему лицу, ты ответила, — он сделал ещё глоток и задумчиво посмотрел в потолок, на ту самую трещину-молнию. — Знаешь, я всегда подозревал, что этим кончится. С того самого дня, когда вы подрались в «Пороге». Слишком много эмоций для простой конкуренции. Слишком много взглядов. Слишком много случайных касаний, которые вообще-то не случайные. Ты думаешь, я не замечал, как ты смотришь на неё? Я же барабанщик, у меня периферийное зрение — ого-го. Я вижу всё, что происходит на сцене и за ней. — Ты следил? — Я не следил. Я наблюдал. Это разные вещи. Слежка — это когда скрываешься в кустах. А я просто смотрел. У меня глаза есть, — он пожал плечами. — И мозг, хоть ты в это и не веришь. Вика молчала. Она смотрела в окно на серый двор и думала, что Серёга — единственный человек в группе, который знает её достаточно давно, чтобы не верить в маски. И единственный, кто не боится говорить ей правду. — Что мне делать? — спросила она наконец, и голос её прозвучал так тихо, что Серёга едва расслышал. — В смысле? — Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как быть... такой. Я всю жизнь старалась не быть такой. А теперь... — А теперь ты влюбилась в напарницу по совместному бизнес туру, которая к тому же женщина, и весь твой внутренний мир пошёл трещинами, — закончил он за неё. — Я правильно понимаю? — Примерно. Серёга допил пиво и поставил бутылку на подоконник, рядом с лужицей. — Слушай, Николаева. Я не эксперт по отношениям. Мои самые долгие отношения длились три месяца, и закончились они тем, что девушка сказала, мол, я люблю свою гитару больше, чем её. Так что я не буду тебе советовать, как жить. Но я скажу тебе одну вещь. Он развернулся в кресле и посмотрел на неё прямо — так прямо, что Вике захотелось отвести взгляд. Но она не отвела. — Ты последние четыре года ходишь с лицом человека, который несёт на себе бетонную плиту. Ты не улыбаешься. Ты не расслабляешься. Ты играешь гениально, но смотреть на тебя страшно, как будто ты вот-вот сломаешься. А сегодня утром, в поезде, когда ты стояла с Шайбаковой в тамбуре и не знала, что я проходил мимо, у тебя было другое лицо. Ты была живая. Напуганная до чёртиков, но живая. И я подумал: ну наконец-то. Вика смотрела на него, не мигая. — Ты... видел нас в тамбуре? — Я видел, как вы стояли. Я не слышал, о чём вы говорили, — у меня обет невмешательства в чужие драмы. Но я видел твоё лицо. И её лицо. И этого было достаточно. — Он встал и направился к двери. — Я пойду. У тебя, наверное, голова и так кругом. Но если захочешь поговорить — я в пятьсот двенадцатом. У меня есть ещё пиво и колода карт. Можем сыграть в дурака. — Спасибо, — сказала Вика. — Не за что. — Он задержался в дверях, взявшись за ручку. — И, Николаева... Не будь дурой. Если тебе дали шанс — хватайся. Не у всех он есть. Особенно с такой, как Шайбакова. Она, конечно, невыносимая, но... она искренняя. А это редкость. И вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Вика осталась одна. Она стояла у окна, смотрела на серый питерский двор и чувствовала, как внутри что-то дрожит — то ли страх, то ли надежда, то ли и то, и другое сразу. Слова Серёги застряли в голове: «Ты была живая». Живая. Она не чувствовала себя живой уже очень, очень давно.

***

Тем временем на третьем этаже, в номере триста четырнадцатом, напротив номера Адель, происходил другой разговор. Лёха сидел на кровати, скрестив ноги, и методично перебирал струны на акустической гитаре, наигрывая что-то из «Слабой доли». Саша стоял у окна и крутил барабанную палочку. Костя и Паша, как обычно, играли в карты на подоконнике. Илья возился с каким-то проводом, пытаясь починить наушник. — А где Адель? — спросил Лёха, не прекращая играть. — У себя, — ответил Саша. — Сказала, что хочет побыть одна. — Это плохой знак. Когда Адель хочет побыть одна, значит, она что-то задумала. Или переживает. Или и то, и другое. — Она переживает, — сказал Саша, не прекращая крутить палочку. — Из-за Николаевой. В комнате повисла тишина. Даже Костя и Паша перестали резаться в карты и подняли головы. За окном шумел Лиговский — трамваи, машины, голоса прохожих. — Они опять подрались? — спросил Костя. — Нет, — ответил Саша. — Они перестали драться. И это, кажется, пугает их больше, чем драки. Лёха перестал играть и отложил гитару. Струны тихо звякнули. — Я вчера ночью зашёл к ним в купе, — сказал он, понизив голос, хотя подслушивать было некому. — Они стояли в темноте, босиком, и смотрели друг на друга. У Адель был пластырь на губе, у Николаевой — лицо, как будто она увидела Бога и не знает, радоваться или вызывать экзорциста. Я сразу вышел. Но я видел достаточно. — Что ты видел? — спросил Паша, подаваясь вперёд. — Я видел двух людей, которые друг друга... — он запнулся, подбирая слово, — ...любят. Или ненавидят. Или всё сразу. У них это, кажется, одно и то же. Саша кивнул. Он крутил палочку и смотрел в окно на серый Лиговский проспект. Дождь хлестал по стёклам, размывая огни фар. — Я заметил это ещё полгода назад, — сказал он. — На первой репетиции, когда они столкнулись в дверях. Николаева сказала «отойди», и Адель отошла. Но так, как отходят не от врага, а от кого-то, кто тебе важен. Она уступила. Адель Шайбакова никогда никому не уступает. Ты знаешь это, Лёх. Она спорит с продюсером, с журналистами, со звукорежиссёрами, с таксистами. Но Николаевой — уступила. И я тогда подумал: «Ого. Это серьёзно». — А я думал, они просто ненавидят друг друга, — сказал Костя. — Ну, знаете, профессиональная конкуренция. Типа «кто круче». — Ненависть и любовь — это две стороны одной медали, — философски заметил Илья, откладывая паяльник и сломанный наушник. — Если тебе на человека плевать, ты не будешь тратить на него столько эмоций. А эти тратят друг на друга все эмоции, которые у них есть. И ещё занимают в долг. У меня есть такая теория: количество ненависти прямо пропорционально количеству... ну, вы поняли. — Так что нам делать? — спросил Лёха. — Вмешиваться? Не вмешиваться? Сказать Виктору Сергеичу? Устроить им романтический ужин при свечах? Запереть в одной гримёрке и не выпускать, пока не разберутся? — Ни в коем случае, — сказал Саша, впервые за весь разговор перестав крутить палочку. — Если Виктор Сергеич узнает, он их в разные города разошлёт. Или заставит подписать ещё одну бумагу. Или, что хуже, устроит им публичное примирение на камеру, и они обе этого не переживут. Ты же знаешь Николаеву — она скорее умрёт, чем признает что-то публично. — Тогда что? — Ничего. Просто будем рядом. Если понадобится поддержка — поддержим. Если понадобится алиби — обеспечим. Если понадобится разнять — разнимем. Мы же группа. Мы семья. Семьи не бросают своих, даже когда они творят хрень. Все замолчали. Лёха снова взял гитару и начал тихо наигрывать — на этот раз что-то медленное, грустное, в миноре. Саша смотрел в окно. Костя и Паша вернулись к картам. За окном шумел Питер — мокрый, серый, прекрасный в своей меланхолии.

***

Вечер опустился на Петербург серой, дождливой пеленой. Над Невой клубился туман, фонари отражались в мокром асфальте, и город выглядел так, будто его нарисовали акварелью, а потом не досушили. Бар был тем местом, где время застыло в девяностых: тёмное дерево, тусклые лампы под абажурами, барная стойка с потёртым металлическим покрытием и бармен с лицом человека, который видел всё и уже ничему не удивляется. В углу играла музыка — что-то из старого рока, «Король и шут» или «Кино», — но так тихо, что она не мешала разговорам, а создавала фон. Музыканты «Слабой доли» заняли столик в углу, заказали пиво и что-то обсуждали — программу, сет-лист, какие-то технические детали. Адель слушала вполуха, кивая невпопад. Она сидела с краю, потягивала свой американо — в баре не оказалось нормального кофе, но она всё равно заказала, потому что не могла без кофе даже в баре, — и то и дело бросала взгляд на дверь. Саша, сидевший рядом с ней, методично крутил барабанную палочку между пальцев. Он был единственным, кто не участвовал в разговоре — просто сидел и наблюдал за всеми, как зритель в театре. — Ты какая-то дёрганая, — заметил он, не прекращая крутить палочку. — Я не дёрганая. — Дёрганая. У тебя левый глаз дёргается уже третий раз за минуту. Адель потрогала веко. Действительно дёргалось. — Просто не выспалась. — Врёшь. Но я не лезу, — он помолчал. — Хотя вообще-то лезу. Это из-за Николаевой? — Саш... — Молчу. Но ты знай — если что, я на твоей стороне. Даже если ты влюбилась в человека, который тебя ударил. — Я не... — Ага. Не влюбилась. Конечно, — он сунул палочку в карман и отпил пива. — Я тут посчитал на досуге: ты смотришь на неё в среднем двенадцать раз в час. Это если вы в одном помещении. Если в разных — ты всё равно смотришь в ту сторону, где она могла бы быть. Это статистика. Против статистики не попрёшь. — Ты считал?! — У меня барабанщика мозг так устроен. Я всё считаю, — он пожал плечами. — Это фича. И тут дверь бара открылась. Вошли музыканты «Мёртвой точки» — Серёга, Илья и Вика. Адель заметила её сразу — как будто в помещении стало на несколько градусов холоднее, а воздух сгустился. Вика была в своей обычной одежде, в привычном образе: чёрные джинсы, футболка с длинным рукавом, и кожаная куртка, перекинутая через плечо. Неизменный низкий пучок, открывающий вид на выбритые виски и металлические тоннели. Она не смотрела в их сторону. Прошла к барной стойке, заказала что-то, судя по цвету жидкости в стакане, виски без льда, и села на высокий табурет спиной ко всем. — О, гляди, конкуренты, — хмыкнул Паша. — Может, позвать их за наш стол? Типа перемирие? — Не надо, — быстро сказала Адель. Слишком быстро. — У нас предписание. Три метра. И вообще... не надо. Саша бросил на неё понимающий взгляд, но ничего не сказал. Только палочка в его пальцах завертелась быстрее. Адель попыталась вернуться к разговору, но мысли разбегались. Она смотрела на прямую спину Вики и думала о том, что случилось в поезде. О том поцелуе. О том, как Вика убежала утром. «Я ненавижу тебя за это! Понимаешь? Ненавижу!» «Это самая прекрасная вещь, которую ты мне когда-либо говорила». Что за дурацкий способ признаваться в чувствах? Она встала. — Адель! — окликнул Лёха. — Ты куда? — В туалет. Что вы все так напряглись? — Потому что в прошлый раз, когда ты пошла «в туалет», ты вернулась с разбитой губой, — заметил Саша. — В этот раз всё будет иначе. Обещаю. Она прошла мимо барной стойки. Их глаза встретились в зеркале за стойкой — на долю секунды. Вика тут же отвела взгляд, но Адель успела заметить, как дрогнул её кадык — она сглотнула. Сглотнула, потому что нервничала. Потому что ей было не всё равно. В туалете, крошечной комнатке с одной кабинкой и раковиной, над которой висело мутное зеркало, Адель оперлась руками о край раковины и уставилась на своё отражение. Пластырь на губе почти не был нужен — синяк сошёл, осталось только желтоватое пятно, которое можно было замазать тональником. Но она не стала его снимать. Он был напоминанием о драке. О том, что Вика способна на эмоции, что она не каменная. «Ты же понимаешь, что сейчас выйдешь и пойдёшь к ней, — сказала она отражению». Отражение смотрело с вызовом. «Ну и пусть. Я устала притворяться». Когда она вышла из туалета, Вика всё ещё сидела у стойки. Одна. Серёга и Илья переместились куда-то вглубь зала и теперь играли в дартс, а их смех доносился из дальнего угла. Вика сидела, сгорбившись, и смотрела в свой бокал с виски, будто пыталась прочитать там ответы на все вопросы вселенной. Адель подошла и села на соседний табурет. Нарушение. Меньше метра. Грубейшее нарушение предписания. Если бы Виктор Сергеич узнал, он бы, наверное, заставил их обеих подписать новый договор — кровью. — Привет, — сказала она негромко. Вика замерла. Её пальцы сжали стакан так, что побелели костяшки. — Шайбакова, уйди. — Не уйду. — Нам запретили. — Мне плевать на запреты. Ты должна была это понять ещё полгода назад. — Адель подозвала бармена — Михалыча, который с интересом наблюдал за этой сценой. — Американо, без сахара, пожалуйста. Михалыч хмыкнул в бороду. На фоне пьяных тел, что танцевали на танцполе, на фоне людей, которые заказывали алкоголь.. заказать кофе? В клубе? Пожалуй, это и правда было странно, но за двадцать лет работы, бармен привык к странным заказам и ещё более странным посетителям. Он легко кивнул и отошёл к старой турке, стоявшей на отдельной конфорке. Через пару минут он вернулся с дымящейся чашкой. Адель приняла её, расплатилась смятыми купюрами, а потом повернулась к Вике и вдруг протянула чашку ей: — Держи. Тебе нужнее. И не пей эту дрянь, — кивнула на бокал с виски. — Я не пью из твоего стакана. — Ой, да брось. Мы вчера целовались. — Адель улыбнулась, но улыбка вышла кривой, нервной. — После этого пить из одной чашки — не самое интимное, что между нами было. — Это не было поцелуем. — Ах да, всего лишь случайное столкновение лиц. Бывает. — Адель поставила чашку на стойку. — Кстати, паршиво выглядишь. Опять не спала? — Отстань. — Вернулись к основам. Ладно. — Адель пожала плечами. — Американо будет ждать, когда передумаешь. Она сделала движение, чтобы уйти, но Вика вдруг схватила стаканчик — быстро, почти судорожно. Их пальцы соприкоснулись. Николаева тут же отдёрнула руку, но стаканчик остался у неё. От него шёл пар и запах молотых зёрен. Адель смотрела на неё с недоумением. Её бровь дернулась вверх. — Ты смелая, — сказала тихо черноволосая. — Подошла ко мне, после всего, что я сделала. Ты осталась. Это смелость. — Вика, — прошептала Адель. — Я... — Не надо. — Вика подняла руку, почти прижала палец к её губам, но в последний момент отдёрнула ладонь, не коснувшись. — Ничего не говори. Я знаю. — Что ты знаешь? — Всё. То же, что и ты, — она поспешно отвернулась, избегая зрительного контакта. — Вик, — прошептала Адель. Голос сорвался на хрип, скорее от удивления этому почти-прикосновению, такому мимолётному и совершенно неожиданному. — Ты ешь вообще? Ты и правда выглядишь хреново. Честное слово. — Не твоё дело. — Опять двадцать пять, — она вздохнула. — Слушай, я не знаю, что у тебя происходит в жизни. Ты мне не рассказываешь, и, наверное, я не заслужила, чтобы ты рассказывала. Но я вижу, что тебе плохо. И мне не всё равно. Я не могу смотреть, как ты себя убиваешь, и делать вид, что меня это не касается. Касается. Очень даже касается. Вика резко повернулась к ней. В тусклом свете бара её лицо казалось вырезанным из мрамора: резкие скулы, янтарные глаза, сжатые губы. На лбу пролегла складка, которую Адель видела каждый раз, когда их группы сталкивались на репетициях. — С чего бы? — спросила она, и голос её прозвучал глухо, почти угрожающе. — С чего бы тебе было не всё равно? Мы друг друга ненавидим. Это наше амплуа. Мы соперницы. Мы конкуренты. Мы партнерши по туру. Мы... — Целовались в поезде? Вика осадила, как будто ей дали пощёчину. Её лицо побледнело ещё больше, казалось, что сейчас она станет прозрачной, как призрак. — Мы не целовались, — процедила она сквозь зубы. — А что мы делали? — Адель повернулась к ней всем корпусом. — Что мы делали, Николаева? Потому что я помню, как мои губы касались твоих. Я помню, как ты ответила. Я помню, как ты обнимала меня всю ночь. Если это не поцелуй, то что это было? Случайное столкновение лиц? — Это была ошибка, — сказала Вика, но её голос дрогнул. — Конечно. Ошибка, — она кивнула, делая вид, что соглашается. — И то, что ты сказала — «да, я хочу» — тоже ошибка? И то, что ты плакала, когда говорила это, — ошибка? И то, что ты спала со мной в обнимку, а на утро сбежала — ошибка? — Прекрати. — Нет. Я устала, Вика. Я устала от твоих «отойди», «не трогай», «это ошибка». Ты врёшь мне в лицо уже полгода. И я верила. Думала, может, и правда ненавидишь. Может, и правда не чувствуешь ничего. Но я видела тебя сегодня ночью. Ты была настоящей. Ты смотрела на меня так, как никто никогда не смотрел. И я не могу — слышишь? — не могу притворяться, что этого не было. Вика сидела, замерев. Её рука, сжимавшая стакан, дрожала так, что виски ходило волнами. Она не смотрела на Адель — смотрела в одну точку перед собой, и её лицо было маской, но маска дала трещину. Тонкую, почти незаметную — но Адель видела её. — Ты не понимаешь, — сказала Вика наконец, голос её был тихим. — Ты не понимаешь, что со мной происходит. Я... я не могу быть такой. Я не имею права. Меня так воспитывали. Моя бабушка... Она запнулась. Слова застряли в горле. — Что бабушка? — спросила Адель мягче. — Она говорила, что это грех. Что это болезнь. Что нужно молиться. Я молилась. Годами молилась, чтобы это прошло. Но оно не прошло. А теперь ты. И я не знаю, что делать. Я не знаю, как жить с этим. Я не знаю, как... Она замолчала. Её глаза блестели — впервые за весь разговор она была близка к тому, чтобы заплакать. Адель смотрела на неё, и что-то внутри неё разрывалось. Она знала эту боль. Не такую же — у неё не было бабушки с молитвами, — но похожую. Боль от того, что ты не такой, как все. Боль от того, что ты должен прятаться. — Вик, — сказала она тихо, и это было первое «Вик» за вечер, сказанное без насмешки, без вызова, а просто — тепло. — Твоя бабушка ошибалась. Это не грех. Это не болезнь. Это жизнь. Это ты. И я не прошу тебя меняться за один вечер. Я не прошу тебя быть смелой. Я прошу только одного — не ври себе. Если ты не хочешь меня видеть — скажи. Я уйду. Я правда уйду. Но если ты хочешь... Она не закончила. Вика подняла на неё глаза, и в них было что-то, чего Адель никогда раньше не видела. Не ненависть. Не страх. Что-то похожее на мольбу. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — сказала Вика едва слышно. — В этом и проблема. Я не хочу, чтобы ты уходила. Но я не знаю, что делать дальше. — А ничего не делать, — просто ответила Адель. — Просто быть. Здесь. Сейчас. В этом дурацком баре. В этом дурацком Питере. Ты и я. Без планов, без обещаний, без «навсегда». Просто — сейчас. Вика молчала. Долго молчала. Потом её рука, та самая, что сжимала стакан, медленно разжалась. Она поставила стакан на стойку и посмотрела на Адель. — Ты невозможна, — просто сказала она. Другого ответа не нашлось. Кормить пустыми обещаниями тоже не хотелось. — Ты уже говорила, — улыбнулась Адель. — Кофе стынет, — кивнула Вика на стакан, что так и остался не тронутым. — Плевать на кофе. Я его вообще заказала для того, чтобы был повод сидеть здесь. Рядом с тобой. Вика покачала головой, но в уголке её губ что-то дрогнуло. Михалыч за стойкой, протирая очередной стакан, хмыкнул и пробормотал себе под нос: «Молодёжь...» В другом конце бара Серёга попал в центр мешени дартса и издал победный вопль. Илья хлопнул его по плечу. Лёха, сидевший за столиком, бросил взгляд на барную стойку, увидел, как Адель и Вика сидят рядом, и тихо сказал Саше: — Смотри. Они не дерутся. — Я вижу, — ответил Саша, не поворачивая головы. — Двенадцать минут и тридцать семь секунд без драки. Новый рекорд.

***

Утро следующего дня встретило Питер серым небом и мелким дождём, который, кажется, и не думал прекращаться. Клуб, в котором должен был пройти концерт, находился в бывшем заводском цехе на Петроградской стороне — огромное помещение с высокими потолками, кирпичными стенами и эхом, которое гуляло от одной стены к другой, как призрак. Здесь пахло пылью, металлом и историей — когда-то в этом цехе собирали станки, а теперь звучала музыка. Саундчек начался ровно в полдень. Первыми на сцену вышли «Мёртвая точка». Аппаратура уже была расставлена: ударная установка Ильи блестела в свете софитов, гитарные усилители выстроились в ряд, как солдаты на параде. Вика привычным движением подключила бас, проверила звук — низкий, глубокий, заполняющий пространство от пола до потолка. Она играла свою партию, но мысли были далеко. Точнее, не далеко — за кулисами, где, прислонившись плечом к кирпичной стене, стояла Адель и пила свой вечный американо из пластикового стаканчика. Вика знала, что она там. Чувствовала. Как чувствуют приближение грозы — по тому, как меняется воздух, как начинает покалывать кожу, как внутри нарастает странное, тревожное ожидание. — Николаева, ты вступаешь на долю позже, — заметил Илья, отрывая её от размышлений. — Соберись. — Я собрана. — Ты где-то не здесь. Вернись, пожалуйста. У нас через шесть часов концерт, а ты витаешь в облаках. Вика стиснула зубы и заставила себя сосредоточиться. Бас — её якорь, её спасение, её способ вернуть контроль. Когда она играла, мир сужался до четырёх струн и ритма. Всё остальное отступало: страх, стыд, воспоминания о прошедшей ночи, о том, как Адель смотрела на неё в баре, как сказала «твоя бабушка ошибалась». Как она сама — Виктория Николаева, которая никогда не плакала при посторонних, — чуть не расплакалась прямо у барной стойки. «Соберись. Ты на саундчеке. Играй». Она играла. Пальцы летали по струнам, низкие ноты заполняли зал, и на несколько минут ей стало легче. Когда «Мёртвая точка» закончила свой прогон, настала очередь «Слабой доли». Адель вышла на сцену, и Вика, стоявшая теперь за кулисами, поймала себя на том, что не может отвести от неё глаз. Сегодня Адель была в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами, открывающими татуировки на предплечьях. Пирсинг в губе блестел в свете софитов, и синяк под ним почти сошёл на нет — осталось лишь лёгкое желтоватое пятнышко. Адель встала перед микрофоном, поправила стойку, бросила быстрый взгляд за кулисы — и их глаза встретились. Вика не отвела взгляд. Впервые за долгое время — не отвела. Она смотрела на Адель прямо, открыто, и чувствовала, как внутри что-то медленно, осторожно разжимается. Как кулак, который она держала сжатым слишком долго. — Прогоняем общий трек, — скомандовал Виктор Сергеевич, появляясь из-за пульта. — «Небо». Обе версии. Сначала «Слабая доля», потом «Мёртвая точка», потом вместе. «Небо» было их главной фишкой. Песня, которую каждая группа играла по-своему: у «Слабой доли» она звучала как гимн свободе — лёгкая, воздушная, с высоким вокалом и прозрачными гитарными переборами. У «Мёртвой точки» — как марш отчаяния: тяжёлый бас, мрачные риффы, голос Серёги, срывающийся на хрип. А вместе они играли её так, что получалось что-то третье — ни то, ни другое, а что-то совершенно новое. Что-то, что возникало только тогда, когда они были на одной сцене. Вика вышла из-за кулис и встала на своё место — напротив Адель, на расстоянии трёх метров, как того требовало предписание. Но когда зазвучала музыка, сначала мягкие переборы Лёхиной гитары, потом вступили барабаны Саши, и эти три метра словно исчезли. Они играли, и их партии сплетались в один поток. Голос Адель взлетал под своды студии, чистый и высокий, а бас Вики стелился под ним, как тёмная вода, — глубокий, мощный, неотвратимый. Они не смотрели друг на друга. Зачем? Они слышали друг друга каждой клеткой. Когда трек закончился, в зале повисла тишина. Потом Саша-барабанщик тихо присвистнул. — Это было... — начал он, но не закончил. — Это было круто, — сказал Лёха, переводя взгляд то на Адель, то на Вику. — Реально круто. Девочки, вы сегодня прям на синхронне двигаетесь, как будто сто лет играете вместе. — Ага, — подтвердил Костя, оторвавшись от пульта. — Сыгранность — как у сиамских близнецов. Только они не близнецы и раньше друг друга на дух не переносили. Удивительно, что бывает с людьми после поцелуя. — Костя! — рявкнули хором Вика и Адель. — А что? Я просто констатирую факт. Я звукорежиссёр, я всё слышу. В том числе то, что происходит в соседних купе поезда. — Ты спал в другом конце вагона, — напомнил Лёха. — У меня хороший слух. Профессиональный. Вика почувствовала, как к щекам приливает жар. Она бросила быстрый взгляд на Адель, которая уткнулась лбом в микрофонную стойку, плечи её мелко тряслись. Сначала Вика подумала, что она плачет, и внутри всё похолодело. Но потом Адель подняла голову, и оказалось, что она смеётся, тихо, почти беззвучно, но совершенно искренне. — Мы теперь до конца тура будем это обсуждать, да? — спросила она, отсмеявшись. — Наш поцелуй станет главной легендой этого тура? «Как Шайбакова и Николаева перестали драться и начали целоваться» — эксклюзивное интервью, прямая речь очевидцев? — Я бы купил такую пластинку, — серьёзно сказал Саша. — Я бы поставил её на репит, — добавил Лёха. — Я бы запил, — подал голос Серёга из угла, где он настраивал гитару. — Потому что я видел их в баре вчера, и, кажется, дальше будет только хуже. Для моей нервной системы — точно хуже. Вика ничего не сказала. Просто стояла, прижимая ладонь к деке баса, и чувствовала, как внутри что-то меняется. Раньше она бы взбесилась. Раньше она бы рявкнула: «Заткнитесь все» — и ушла бы в гримёрку, хлопнув дверью. Но сейчас, ей было всё равно. Даже смешно. Даже... приятно? — Так, народ, — Виктор Сергеевич вышел вперёд, хлопнув в ладоши, — саундчек окончен. Всем спасибо, но сюрпризы на этом не заканчиваются. В двенадцать — интервью для программы «Питерский андеграунд». Ведущая — Александра Гастелло — серьёзный журналист с огромной аудиторией. — Гастелло? — Лёха присвистнул. — Та самая, с платиновыми волосами? Бывшая модель? — Именно. Острая на язык, умная, задаёт неудобные вопросы. Аудитория у неё приличная — и, что важно, молодёжная. Так что никаких драк, никаких «иди нахуй», никаких... — Трёх метров? — невинно подсказала Адель. — Трёх метров, — подтвердил Виктор Сергеевич. — В студии, к сожалению, места мало, но постарайтесь хотя бы не сидеть вплотную. И Шайбакова, — он посмотрел на неё поверх очков, — без глупостей. Хватит с нас прошлого интервью. Вика, стоявшая поодаль с неизменным стаканом чая, который она так и не выпила, закатила глаза. Но ничего не сказала. После вчерашнего разговора в баре она вообще была непривычно молчаливой — не агрессивной, а задумчивой. Слова Адель всё ещё звучали в голове: «Я не прошу тебя быть смелой. Я прошу только не врать себе». Она ворочалась полночи, прокручивая этот разговор снова и снова, и к утру чувствовала себя выжатой до дна. — Но есть ещё кое-что, — продолжил Виктор Сергеевич тоном, не предвещавшим ничего хорошего. — Формат интервью — камерный. Студия маленькая, в кадре помещаются только двое гостей. Гастелло настаивает на разговоре с глазу на глаз — вокалистка и басистка, две группы, два взгляда. Так что едут только Шайбакова и Николаева. Остальные свободны. — Повезло, — хмыкнул Костя, но осёкся под взглядом Вики. — Я бы на вашем месте так не радовался, — заметил Серёга, допивая остывший чай. — После прошлого интервью они чуть не поубивали друг друга. А тут даже нас не будет, чтобы их разнять. — Именно поэтому я назначаю ответственной Николаеву, — продолжил продюсер, не моргнув глазом. — Вика, ты самая адекватная. Проследи, чтобы Шайбакова не флиртовала с ведущей, не срывала эфир и вообще вела себя прилично. — Я не нянька, — сухо ответила Вика. — Ты — голос разума. Хотя бы попытайся им быть. — А можно мне другого надзирателя? — подала голос Адель. — Николаева меня не любит. Она будет меня мучить. Будет сверлить своим взглядом, от которого, кажется, у меня аллергия. — Шайбакова, помолчи, — беззлобно бросила Вика. — Вот видите? Уже началось. Тиран и жертва. Фанаты оценят. — Кстати, о фанатах, — подал голос Саша. — Раз уж вы едете вдвоём... вы в курсе, что они уже придумали вам название? — Какое ещё название? — насторожилась Вика. — Видель, — с готовностью ответил Саша, вытаскивая телефон и показывая экран. — Ваш шип. У них там целое сообщество, культ. Они делают эдиты, пишут фанфики, анализируют каждое ваше интервью по кадрам. Эфир с Гошей разобрали на цитаты. Кто-то даже смонтировал нарезку, где Николаева смотрит на тебя, Шайбакова, и наложил сверху песню «I Will Always Love You». Адель расхохоталась. Вика подавилась чаем и закашлялась. — Что?! — прохрипела она, вытирая губы рукавом. — Ага, — Саша крутанул палочку. — Фанаты считают, что у вас «химия». Я бы сказал, что они не ошибаются, но я вообще молчу. У меня обет невмешательства. — Какой, к чёрту, обет, — пробормотал Лёха. — Ты только что вывалил всё, что знал. — Я только констатировал факты. Факты — это не вмешательство. Это журналистика. Вика медленно повернулась к Адель. В её янтарных глазах читалась смесь ужаса и раздражения. — Ты знала об этом? — О фанатах? — Адель пожала плечами. — Знала. Это сейчас во всех соцсетях активно обсуждают. Они называют нас «враги-любовники» и спорят, кто из нас сверху. — Господи, — выдохнула Вика и закрыла лицо рукой. — Кстати, — добавил Саша, — Гастелло тоже в теме. Она вчера лайкнула пост с хэштегом #Видель и написала «огонь». Так что интервью будет интересным. Я бы даже сказал, фееричным. Виктор Сергеевич, слушавший этот обмен репликами с каменным лицом, кашлянул так громко, что все вздрогнули. — Мне плевать на хэштеги и фанфики. Главное, чтобы вы вели себя профессионально. Гастелло — серьёзный журналист. Если она решит, что вы тут устроили цирк, завтра об этом будет знать весь музыкальный Петербург. А послезавтра — вся Москва. Репутация лейбла... — ...важнее всего, — хором закончили музыканты. Это был уже настолько заезженный рефрен, что даже Виктор Сергеевич не нашёлся что добавить. — Вот именно, — сказал он после паузы. — Микроавтобус у входа через полчаса. Николаева — проследи за Шайбаковой. Шайбакова — без фокусов. Все свободны. Он развернулся и зашагал к выходу из холла, оставляя за собой запах дорогого одеколона и ощущение надвигающейся грозы. Лёха проводил его взглядом и хлопнул Серёгу по плечу: — Ну что, раз мы свободны — может, всё-таки добьём тот карточный турнир? Костя с Пашей меня вчера в пух и прах раздели. — Легко, — кивнул Серёга. — Николаева, ты как, справишься без нас? — Справлюсь, — сухо ответила Вика. — Я всегда справляюсь. Адель, стоявшая рядом, улыбнулась — широко, предвкушающе, и в её серых глазах заплясали те самые бесенята, которые обычно предвещали катастрофу. — Слышишь, Николаева? Мы едем вдвоём. Никаких свидетелей. Никакого Лёхи, чтобы меня одёргивать. Никакого Серёги, чтобы тебя успокаивать. Только ты, я, и камера. — Вот этого я и боюсь, — мрачно ответила Вика. — Боишься, но всё равно едешь. Значит, не так уж и страшно. Вика ничего не ответила, но где-то глубоко внутри, где она никогда не призналась бы даже себе, почувствовала что-то похожее на предвкушение. Что-то, от чего сердце билось чуть быстрее, а ладони становились влажными. И она ненавидела это. И хотела этого. И не знала, что с этим делать.

***

Микроавтобус привёз их к лофту на Васильевском ровно в полдень. Всю дорогу они молчали: Вика сидела у окна, отвернувшись к серой Неве, и делала вид, что изучает проплывающие мимо мосты и набережные, а Адель сидела на противоположном сиденье и, не скрываясь, разглядывала её. Она смотрела, как Вика хмурится, как её пальцы машинально теребят край кожаной куртки, как она кусает губу — вредная привычка, которую Адель заметила ещё полгода назад, и о которой Вика, кажется, даже не подозревала. — У тебя губа треснет, — заметила Адель, когда микроавтобус притормозил у светофора. — Что? — Ты её кусаешь. Постоянно. У тебя уже ранка в уголке. Больно же. Вика резко перестала кусать губу и уставилась в окно с удвоенным усердием. Кончики её ушей покраснели. Адель мысленно поставила себе плюсик. В студии было тепло, но не от солнца, а от напряжения, которое повисло в воздухе, едва они переступили порог. В углу стояли софиты, направленные на два стула с высокой спинкой, а между ними — низкий столик с двумя бутылками воды и парой чистых стаканов. Александра Гастелло сидела в кресле с высокой спинкой, просматривая заметки в телефоне. Платиновые волосы до плеч, голубые глаза — яркие до неестественности, острое, внимательное лицо. Тонкое серебряное колечко в носу, длинные пальцы с татуировками, свободные чёрные брюки и белая рубашка, расстёгнутая ровно настолько, чтобы балансировать на грани между стилем и вызовом. На шее — тонкая цепочка с кулоном-полумесяцем. От неё пахло чем-то цитрусовым и дорогим — не духи, скорее атмосфера. — О, легенды прибыли, — произнесла она, откладывая телефон. Голос низкий, чуть хрипловатый. — Александра Гастелло, — представилась она, поднимаясь навстречу и протягивая руку сначала Вике, потом Адель. Рукопожатие у неё было крепким, профессиональным, а кольца на пальцах приятно холодили кожу. — Рада познакомиться лично. Я ведущая программы «Питерский андеграунд» и большой фанат обеих групп. Давно хотела сделать с вами интервью. И теперь вы у меня — в одном помещении. Без коллег. Я слежу за вашим туром с самого начала. Честно скажу: давно не видела такой химии между двумя группами. Обычно совместные туры — либо дружба до гроба, либо ненависть до первой крови. У вас… что-то среднее. — У нас контракт, — сухо ответила Вика, вместо приветствия. — И предписание. Не приближаться друг к другу ближе чем на три метра. — Я в курсе. — Гастелло улыбнулась одними уголками губ. — Виктор Сергеевич прислал райдер на три страницы. Там было про три метра, про разные гримёрки и про запрет на совместные фотографии. Я прочитала, посмеялась и решила: три метра — это скучно. У меня студия маленькая, камера берёт крупный план. Садитесь рядом. Она указала на диван перед камерой — узкий, явно рассчитанный на одного человека. Двое поместились бы там только вплотную. — Вы издеваетесь? — спросила Вика. — Нисколько. Это режиссёрский приём. Хочу увидеть, как вы взаимодействуете вблизи. Фанаты «Видель» меня проклянут, если я посажу вас в разные углы. — Вы тоже в этом участвуете? — Вика метнула взгляд, наполненный презрения. — Я журналист. Я участвую во всём, что приносит рейтинг. — Гастелло развела руками, ничуть не смутившись. — А ваш шип — золотая жила. Кстати, что думаете по этому поводу? — Мне нравится, — ответила Адель, плюхаясь на диван, она закинула ногу на ногу и немедленно начала разглядывать ведущую с откровенным интересом. Её чёрная рубашка широкого кроя — единственная чистая вещь, которая нашлась в рюкзаке, — выделялась на фоне белых стен. Пластырь на губе она сменила перед выходом — теперь он был маленький, аккуратный, почти незаметный. — Звучит красиво. Лучше, чем «Никобаковы» или как там ещё могли. Вика села рядом. Близко. Их плечи почти соприкасались. Адель чувствовала тепло её тела даже сквозь кожаную куртку. — Кстати, Александра, у вас потрясающие волосы, — сказала Адель. — Это натуральный цвет или вы краситесь? Саша улыбнулась — профессионально, но с искоркой. — Крашусь. Натуральный — русый. Скучный. — Ничего скучного. Уверена, с русым вы тоже выглядите нереально. — Адель откинулась на спинку стула и продолжила разглядывать Сашу с таким видом, будто приценивалась. — У вас красивые татуировки. — Адель подалась вперёд, и её глаза загорелись тем самым опасным блеском, который Вика знала слишком хорошо. — Покажите потом поближе? — Шайбакова, — процедила Вика, не поворачивая головы и не меняя позы, — может, дадим ведущей начать интервью? — А что? Я просто проявляю вежливый интерес. Светская беседа. Не пробовала? — Я пробовала. В отличие от тебя, я умею вести себя в приличном обществе. — В приличном обществе как раз принято делать комплименты. Особенно таким красивым девушкам, как Александра. — Адель повернулась к ведущей и подмигнула. — Кстати, можно я буду называть вас просто Саша? Блондинка переводила взгляд с одной на другую с лёгкой улыбкой. Она была опытной журналисткой и явно понимала, что происходит нечто более интересное, чем стандартное промо-интервью. Искры между этими двумя можно было почувствовать физически. — Конечно, можно просто Саша. И я тоже замечаю, что вы обе... очень разные. — О, вы даже не представляете насколько, — хмыкнула Адель. — Шайбакова, блять, — прошипела Вика, всё ещё глядя в стену. — О! Смотрите, она ругается при журналистах! — Адель обвела рукой студию, как конферансье. — Это значит, что я её уже довела. Обычно на это уходит минут двадцать. Сегодня — рекорд. Саша, вы действуете на неё как ускоритель. Наверное, это ваша модельная внешность. Николаева не привыкла к красивым блондинкам. Саша слегка покраснела — едва заметно, на профессиональном уровне, — но быстро взяла себя в руки. — Может, всё-таки начнём интервью? — Да, пожалуйста, — Вика отвернулась и уставилась в стену с таким видом, будто там были написаны ответы на все вопросы мироздания. — Так, отлично, — сказала ведущая, беря планшет. — Формат таков: тридцать минут в записи, потом смонтируем. Говорим про тур, про конкуренцию, про музыку. И про вас. Без цензуры. — Зачем вам это? — спросила Вика. — Вы серьёзный журналист. У вас программа о музыке. — Музыка — это всегда про отношения. Про конфликты, про страсть, про боль. Я смотрела записи ваших концертов. И я хочу, чтобы зрители это увидели. Вас обеих — настоящих. Без масок. В студии повисла тишина. За окном кричали чайки. — Ладно, — сказала Адель. — Но если я скажу что-то лишнее, Вика меня убьёт. — Не убью, — отозвалась Вика. — Просто задушу во сне. — О, так вы ещё и спите вместе? — мгновенно подхватила Гастелло. — Нет! — хором ответили они. — Пока нет, — добавила Адель тихо, только для Вики, которая услышала и тут же стиснула зубы, но промолчала. Оператор — усталый мужчина лет сорока с камерой — включил запись. Красный огонёк загорелся, как глаз циклопа. Ассистентка за пультом вывела звук. Саша поправила микрофон, на мгновение стала серьёзной — и обратилась в объектив с той особой интонацией, которая бывает только у профессионалов: — Всем привет! С вами Саша Гастелло, программа «Питерский андеграунд». Сегодня у меня в гостях две группы. Совместный тур. Встречайте, Виктория Николаева — басистка «Мёртвой точки», и Адель Шайбакова — вокалистка «Слабой доли». Девушки, расскажите о вашем мини-туре. — Мы с коллегой работаем над совместным сетом. Цель — показать, что две группы с разным звучанием могут существовать в одном пространстве и дополнять друг друга, — ровно ответила Вика, сжимая подлокотники стула. — Скучно, — прокомментировала Адель, отхлебнув кофе из пластикового стаканчика, который она принесла с собой. — Ты говоришь как пресс-релиз. Саша, давайте я переведу с корпоративного на человеческий. Лейбл решил, что мы с Николаевой отлично смотримся вместе. Огонь и вода. Саша улыбнулась — уже не профессионально, а почти искренне. — Вы очень... артистичная. — Артистичная, — повторила Адель, пробуя слово на вкус. — Мне нравится. Обычно меня называют «невыносимая», «громкая» и «та, что доводит Николаеву до белого каления». А тут — артистичная. Саша, вы мне определённо нравитесь. Может, сходим куда-нибудь после интервью? У вас, наверное, есть любимые места в Питере. Покажете мне город? Вика резко повернула голову. Её глаза метали молнии. — Шайбакова. Веди себя прилично. — А что? Я просто спрашиваю. — Адель захлопала ресницами с видом оскорблённой невинности. — Саша — интересный человек. Я хочу узнать её поближе. Это называется нетворкингом. Ты сама говорила, что нужно налаживать связи в музыкальной индустрии. — Это называется флиртом с ведущей в прямом эфире. — О! — Адель подалась вперёд, опираясь локтями на колени, и посмотрела на Вику с откровенной насмешкой. — Так тебя смущает, что я флиртую с ведущей? А с кем мне тогда флиртовать? С тобой? В студии повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном кричат чайки над Невой. Оператор замер, боясь пошевелиться. Ассистентка за пультом перестала дышать. Саша медленно перевела взгляд с Адель на Вику и обратно, и в её голубых глазах промелькнуло понимание — глубокое, почти сочувственное. Как у человека, который только что увидел недостающий кусочек пазла. Вика почувствовала, как кровь приливает к лицу — горячая, предательская волна. Уши горели. Кончики пальцев, сжимавшие подлокотники, побелели. Она ненавидела этот стул, эту студию, эту ведущую с её идеальной внешностью. И больше всего она ненавидела Адель — за то, что та могла так спокойно сидеть и улыбаться, будто ничего не происходило. Будто она не понимала, что делает. Будто ей было всё равно. — Я не это имела в виду, — отчеканила она. — Конечно, не это. Ты вообще никогда не имеешь в виду то, что говоришь. Или наоборот — всегда имеешь, но не решаешься. — Адель откинулась на спинку стула с видом полного удовлетворения и снова повернулась к Саше. — Извините за эту сцену. У нас с Николаевой сложные отношения. Саша деликатно кашлянула. Она явно не знала, как реагировать — профессиональный опыт подсказывал одно, а человеческое любопытство требовало другого. — Может, перейдём к следующему вопросу? — Да, пожалуйста, — процедила Вика, отворачиваясь и мечтая провалиться сквозь землю. Следующие полчаса прошли в том же ключе. Саша задавала профессиональные вопросы — про музыку, про сцену, про совместный трек, про планы на будущее, про райдеры, про самые безумные случаи в туре, — и Вика отвечала коротко, сухо, по делу. Адель же превратила интервью в собственное шоу. Она шутила, смеялась, строила глазки Саше, каждые пять минут вставляла комментарий, направленный на Вику — как стрелу, выпущенную точно в цель. — Саша, вы знаете, что у Николаевой самые красивые руки в московском андеграунде? Посмотрите на эти пальцы. — Адель указала на руки Вики, всё ещё сжимавшие подлокотники. — Саша, обратите внимание: Николаева сидит с таким лицом, будто она на допросе. Это её обычное выражение. Но на самом деле, она очень добрая. Просто прячет. Очень глубоко. Как клад, который никто не может найти. — Мы с Викой очень разные. Я — хаос, она — порядок. Угадайте, что будет, если нас закрыть в одной комнате на сутки? Правильно, взрыв. Но красивый взрыв. С искрами. С фейерверками. Я бы поставила на это зрелище возрастное ограничение. Честное слово. Каждая фраза была как укол иглой. Вика терпела. Стиснув зубы, считая про себя до десяти, до двадцати, до ста. Она представляла, что сидит в звуконепроницаемой комнате, где нет ни Адель, ни Саши, ни камер. Только она и её бас. Только музыка. Только тишина. Но когда Адель наклонилась к Саше и сказала — громким шёпотом, который был отлично слышен в микрофон: — Кстати, Саша, у вас очень красивые глаза. Голубые. Как небо. Как Байкал. Как... я не знаю, что ещё бывает голубым. Сапфиры? Незабудки? В общем, очень красиво. Может, обменяемся номерами после эфира? Исключительно для профессиональных контактов. — Хватит, — сказала Вика. Тихо. Но так, что оператор вздрогнул и едва не выронил камеру. Ассистентка за пультом втянула голову в плечи. — Что? — Адель повернулась к ней с невинным видом. — Я же просто делаю комплименты. От чистого сердца. Ты должна радоваться, что я налаживаю профессиональные связи. Это называется нетворкинг. Тебе бы тоже не помешало. — Это не профессиональные связи. Это ты нарываешься. — Я просто общаюсь с интересным человеком. Саша — красавица, умница, талантливая журналистка. Почему я не могу сказать ей об этом? — Потому что ты делаешь это, чтобы позлить меня. — А тебя это злит? — Адель наклонила голову, и в её глазах заплясали бесенята. — Почему? Тебе какое дело, с кем я флиртую? В комнате снова повисла тишина. Саша смотрела на них, забыв про камеру. Оператор медленно опустил технику. Ассистентка, кажется, перестала дышать. — Мне нет дела, — сказала Вика ледяным тоном. — Можешь флиртовать с кем хочешь. Хоть с ведущей, хоть с оператором, хоть со всей съёмочной группой одновременно. Мне всё равно. — Врёшь. У тебя уши покраснели. И костяшки побелели. Ты злишься. Ты ревнуешь. — Я не ревную. — Ревнуешь. И это очень мило, кстати. — Адель снова повернулась к Саше, которая уже была готова задать следующий вопрос, но её прервал неожиданно громкий крик, отчего все присутствующие в студии вздрогнули: — Шайбакова! Вика встала так резко, что стул отъехал назад и врезался в стену с гулким стуком. Звук эхом прокатился по лофту. — Всё. Интервью окончено. — Мы ещё не закончили, — робко подала голос Саша, но её глаза горели азартом — такой материал выпадает раз в жизни. — Я закончила. — Вика схватила куртку со спинки стула и направилась к выходу. Платформа чёрных ботинок застучала по бетонному полу, отбивая ритм — чёткий, размеренный, как метроном. За спиной она слышала голос Адель — спокойный, насмешливый, ни капли не смущённый: — Извините, Саш. Она у нас немного... взрывная. Но вы не принимайте на свой счёт. Это она не вас не любит. Это она меня не любит. Или любит. Я пока не поняла. Но работаю над этим. Честное слово. Дверь захлопнулась, обрезав её смех.

***

Вика стояла на лестничной площадке, прижавшись лбом к холодной кирпичной стене, и пыталась успокоить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Уши горели — Адель была права. Они всегда горели, когда она врала. Когда делала вид, что ей всё равно. «Я не ревную. Я не ревную. Я не ревную». Конечно, ревновала. Ревновала до скрежета зубов, до желания схватить эту платиновую блондинку за шкирку и выставить за дверь. Ревновала так, что самой становилось противно. Потому что Саша была красивой — той самой красотой, на которую Адель всегда обращала внимание. И Адель флиртовала с ней. Открыто. На камеру. При всех. «А я кто такая, чтобы ревновать? Я ей никто. Я сама её отталкиваю. Я сама говорю, что это неправильно. Что я не такая. Что мне ничего не нужно». Она закурила, хотя курить на лестнице запрещалось. Плевать. Руки всё ещё дрожали. Мокрый снег падал с водосточной трубы на жестяной карниз с размеренным стуком. Где-то вдалеке гудел катер на Неве. Через минуту дверь открылась, и вышла Адель — без куртки, в одной рубашке. Кудряшки растрепались от ветра, пластырь на губе чуть отклеился с одного уголка. Она замёрзла — Вика видела, как она поёжилась, обхватив себя руками, — но не подала виду. Как всегда. — Эй, — сказала она тихо, без насмешки. — Я перегнула. Прости. Вика не обернулась. Она смотрела в окно на серое небо. — Ты всегда перегибаешь. Это твоя суперспособность. — Да. Но я не хотела, чтобы ты уходила. — А чего ты хотела? Адель помолчала. Вика слышала, как она переступила с ноги на ногу на бетонном полу. Как её кольца звякнули о перила, когда она оперлась на них. — Не знаю, — сказала она наконец. — Чтобы ты посмотрела на меня. По-настоящему. Без маски. Ну, или хотя бы улыбнулась. Ты никогда не улыбаешься. — Мне нечему улыбаться. — А мне есть? — Адель облокотилась на перила рядом с ней — не касаясь, но близко. Вика чувствовала тепло её тела, запах кофе и цитрусовых духов. — У меня губа разбита, спина болит до сих пор после твоего толчка, продюсер запретил подходить к тебе ближе чем на три метра, а я всё равно лезу, как дура, и не могу остановиться. Вика наконец повернулась. В полумраке лестницы лицо Адель казалось моложе, беззащитнее. Круги под глазами, которые она обычно прятала под слоем консилера, сейчас были видны. И её глаза, обычно полные смеха, смотрели серьёзно и устало. — Зачем ты это делаешь? — спросила Вика. — Что именно? — Флиртуешь. Провоцируешь. Доводишь меня. На камеру, при всех. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? — Понимаю. Но по-другому ты на меня не реагируешь. — Адель пожала плечами. — Когда я серьёзно, ты сбегаешь. Когда я молчу, ты игнорируешь. Когда я пытаюсь поговорить нормально, ты смотришь в стену и отвечаешь «да» и «нет». А когда я тебя довожу, ты хотя бы смотришь на меня. Это лучше, чем ничего. — Это больные отношения. — А у нас какие? Здоровые? — Адель горько усмехнулась. — Ты меня ударила, я тебя довожу, мы орём друг на друга при журналистах, а потом ты сбегаешь на лестницу, а я иду за тобой. Это не здоровые отношения, Николаева. Вика молчала, глядя в потолок. Лампочка на площадке мигала — старая, уставшая, почти перегоревшая. Как она сама. Снизу доносился шум машин и голоса прохожих с набережной. — Ладно, — сказала Вика, решившись на что-то. — Одолжение. Если ты сейчас вернёшься и нормально закончишь интервью, без своих... штучек, я, может быть, куплю тебе кофе. Адель моргнула. Потом медленно, недоверчиво улыбнулась. — Николаева предлагает мне кофе. Это точно конец света. — Я же сказала — «может быть». — «Может быть» от Вики Николаевой — это уже многое значит. Я польщена. «Дорогой дневник, сегодня Вика Николаева пообещала купить мне кофе. Возможно, завтра она улыбнётся. Жду с замиранием сердца». — Шайбакова. — Всё, молчу. — Она прижала пальцы к пластырю на губе, имитируя замок. — Но кофе будет. И я запомню. И всем расскажу. «Вика Николаева впервые в истории купила мне американо». Это войдёт в историю. — Ты невыносимая, — сказала Вика, но сейчас эта фраза, прозвучала как-то иначе. Мягче. Почти привычно. Как старая шутка, которую повторяешь не потому, что смешно, а потому, что это часть ритуала. — А ты — всё ещё злая. Но теперь чуть менее. Это прогресс. Они вернулись в лофт. Саша и оператор сидели в полной растерянности, не зная, продолжать съёмку или вызывать полицию. При виде их Саша облегчённо выдохнула и поправила волосы. — Вы... в порядке? — В полном, — ответила Адель, усаживаясь обратно на стул. — У нас был творческий перерыв. Так бывает. Продолжайте, пожалуйста. Я обещаю не флиртовать с ведущей и не доводить басистку до белого каления. — А с кем тогда флиртовать? — невинно спросила Вика, усаживаясь рядом. Адель поперхнулась воздухом. Саша засмеялась — на этот раз искренне, от души. Оператор переглянулся с ассистенткой и показал большой палец. Интервью кое-как закончили. На этот раз оно прошло почти прилично — Адель и правда сдерживалась, хотя пару раз её глаза всё равно опасно блестели, когда она смотрела на Вику. И только когда Саша спросила, что самое сложное в совместном туре, Адель ответила: — Самое сложное — держаться на расстоянии. И я говорю не о музыке. И Вика, не сдержавшись, всё-таки улыбнулась. На полсантиметра. Но Адель заметила — и улыбнулась в ответ, так широко, что пластырь на губе натянулся и чуть не отклеился. После съёмок Саша выключила микрофоны и, пока Вика отошла к окну — делать вид, что она изучает панораму Невы, хотя на самом деле просто не хотела участвовать в разговоре, — тихо спросила у Адель: — Слушайте, у нас в комментариях к прошлому эфиру фанаты пишут, что у вас с Николаевой «химия». Они вас шипперят. Ваш шип назвали «Видель». Вы в курсе? Потому что после сегодняшнего эфира этот хэштег, кажется, взлетит в космос. Адель усмехнулась, поправляя пластырь на губе. — В курсе. По-моему, они не ошибаются. Саша перевела взгляд на Вику, которая стояла у окна, делая вид, что изучает панораму, но при этом явно прислушивалась к разговору. — А она? — Она делает вид, что не в курсе. — Адель подмигнула ведущей. — Ну, — Саша улыбнулась, — если что, я за вас. Честно. Я такое первый раз вижу в прямом эфире, и это... очень мило. — Спасибо. И извините за флирт. Вы правда красивая, но моё сердце занято. Почти. — Почти? — Почти — потому что она ещё не согласилась. Но я работаю над этим. Я вообще много над чем работаю в последнее время. Саша рассмеялась и покачала головой. — Удачи вам. Обеим. И передайте Николаевой, что она очень везучая. — Передам. — Адель бросила взгляд на Вику, которая по-прежнему стояла у окна, делая вид, что её не интересует их разговор. Ветер с Невы трепал её тугой хвост, и в сером свете она выглядела как персонаж старой чёрно-белой фотографии — резкие черты, бледная кожа, тёмные глаза. — Хотя она это и так прекрасно знает, но пока не хочет признавать. Саша ещё раз улыбнулась, пожала Адель руку и направилась к оператору обсуждать монтаж. А Адель подошла к Вике и встала рядом у окна. Между ними снова было меньше метра — нарушение, за которое Виктор Сергеевич опять бы читал лекции. — Ну что, Николаева, — сказала Адель, глядя на серую Неву, — я сдержала слово. Где мой кофе? — Ты не сдержала. Ты флиртовала с ней первые полчаса. — Но вторые полчаса я вела себя прилично. Это прогресс. За прогресс полагается награда. Таковы правила. Вика повернулась к ней. В её глазах больше не было молний — только усталость и что-то ещё, что она тщательно прятала. — Ладно. Заслужила. Один кофе. Но только потому, что я обещала. А я всегда выполняю обещания. — Я знаю. — Адель улыбнулась, и на этот раз улыбка была не насмешливой, а тёплой. Почти нежной. — Именно за это ты мне и нравишься. Вика ничего не ответила, но когда они выходили из лофта, их плечи почти соприкасались. И никто из них не отодвинулся.