Мне бы встать, но

– …Покрепче? – переспросил Кейн. – Ты слышал.       Кейн молчал. Его пальцы замерли на набалдашнике трости. – Ты просишь меня о том, что навредит тебе, – наконец сказал он. – Ты это понимаешь? – Понимаю. Но иногда вред – единственное, что остается. Ты же сам гоняешь других до потери пульса. Чем это лучше?       Кейн дернул плечом, и в этом жесте было что-то виноватое. – Это… это другое. – Потому что ты делаешь это ради меня? – произнес Королер тихо, почти ласково, без тени насмешки, и от этой безобидной улыбки внутри что-то дрогнуло. Он сказал это так невзначай, будто перебирал варианты, не придавая ни одному из них особого значения, но попал в самую точку. Поразительно.       Чувство было до того приятным, что хотелось немедленно отодвинуться, посмотреть на запястье, будто там могли быть часы, и выпалить с напускной паникой: «Ой, мамочки! А который час? Я же совсем забыл про пирог в духовке! Малиновый. А он уже, наверное, подгорает. Только посмотрю и вернусь!» А затем исчезнуть, раствориться в воздухе, так и не вернувшись. Просидеть остаток вечера в пустом кабинете, уставившись в стену, лишь бы не чувствовать того, что почувствовал. Пусть лучше Пузырек, который никогда не отличался мягкостью в выражениях, снова обзовет его неудачником или ничтожеством. Кейн переживет.       И все же что-то удерживало ИИ на месте. То самое, что заставило замереть посреди жеста, забыть про все придуманные отговорки и остаться. Оно же побуждало искать эту реакцию снова и снова – ловить каждое ласковое слово, каждый теплый взгляд и случайную улыбку, которые Королер так редко дарил, но которые, когда случались, переворачивали все внутри. Кейн не знал, как это называется. Не знал, почему это происходит. И не знал, куда бежать от этого чувства.       Вопрос был шуточным, безусловно риторическим – так, мимолетная фраза, повод посмотреть на реакцию Кейна. Но когда тишина затянулась, Королер почувствовал неловкость, словно сказал что-то лишнее. Он прокашлялся. – Ну что? Кейн моргнул. – Что? – растеряно повторил он.       ИИ и раньше был склонен выпадать из той реальности, в которой существовал – то ли это было несовершенство программы, то ли черты, которые Кейн самостоятельно развил в себе, отталкиваясь от жестко прописанных характеристик, доставшихся ему при создании. А именно – быть нелепым, веселым, неугомонным распорядителем шоу. Близким и понятным людям за счет постоянного копирования их самых глупых повадок. – Ах, да, – конферансье щелкнул пальцами как человек, вдруг вспомнивший, о чем шла речь. И вместе с этим щелчком, пространство вокруг двоих сжалось. Подушечная крепость исчезла, и темнота окутала своим нежным касанием.       Они стояли в самой что ни на есть пустоте.       В ней не было ничего, кроме двери.       Казалось, она была здесь всегда, просто никто раньше не оказывался по эту ее сторону. Высокая, чуть выше человеческого роста, из темного дерева с едва различимым, уходящим в черноту рисунком.        Кейн сделал шаг назад, пропуская Королера вперед, и в этом движении не было ни подобострастия, ни игры – одно тихое, почти неосознанное «после тебя». – Представляю вашему вниманию новую, улучшенную версию нашей обеденной комнаты! – Кейн придержал дверь и широким жестом обвел пространство столовой. Теплый свет скользнул за порог. ИИ с гордостью представил свое творение. – Я так вдохновился теми картинками из реальности, что решил все тут приукрасить, – объяснял он, а сам парил в воздухе и лишь краем глаза наблюдал за растерянной реакцией приглашенного гостя, а она была… занимательной.       Шахматная фигура с неподдельным интересом изучала все, что было вокруг.       Прежде сырая, недоделанная столовая вдруг обратилась в дорогой ресторан — в самом классическом понимании. Сделанная под копирку, она ни чуть не уступала оригиналу по тому эффекту, который воспроизводила и делала это как следует.       Высокие окна от пола до потолка были задрапированы тяжелым бархатом, и сквозь неплотно сдвинутые портьеры пробивались тонкие лучи лунного света, падая на паркет, начищенный до зеркального блеска. За окном был идеальный вечер. Слишком идеальный, чтобы быть правдой, но Кейн создал его именно таким. Деревья чуть сгибались под ветром, которого не существовало. Никто бы не отличил эту картинку от настоящей. Только вот птицы, не долетев до края рамы каких-то три миллиметра, исчезали бесследно и вновь появлялись с той же правой стороны. Бесконечный, беззвучный хоровод, в котором не было ни одного живого взмаха. Только упрямая, завораживающая повторяемость дешевой анимации.       Внимание привлекла фарфоровая сахарница, одиноко стоявшая на одном из второстепенных столиков. Пальцы с осторожностью коснулись крышки и потянули за маленький шарик. Внутри действительно был сахар. Но кроме него, со дна доносилась тихая музыка, сродни той, что обычно крутили старые музыкальные шкатулки. Королер мог поклясться, что слышал эту мелодию раньше. – Она… все еще в доработке, – Кейн запнулся, глядя как шахматная фигура с любопытством рассматривает эту неприглядную деталь интерьера.       Ему вдруг стало неловко. Не от того, что вещь была плоха или не закончена, а от того, как на нее смотрели. Слишком пристально. Слишком долго. ИИ не выносил мгновений, когда чужой взгляд задерживался на чем-то дольше положенного. Когда простая вещь – глупая, интерьерная, не стоящая внимания – вдруг превращалась в повод для чувств. Кейн готов был сорваться с места, скинуть эту дурацкую шарманку под стол, щелкнуть пальцами, сменить декорацию, заговорить о чем угодно, лишь бы никто не подумал, будто здесь есть что-то, что можно разглядывать вот так.       Королер тем временем не стал закрывать крышку. Он просто опустил ее на стол, рядом с сахарницей, и как ни в чем не бывало, продолжил осматриваться. Спокойно, неторопливо. Музыка продолжала играть какое-то время.       «Она… ему нравится?» – пронеслось в мыслях с каким-то волнующим трепетом. Он тут же одернул себя. Какая глупость. Королеру нет дела до какой-то там сахарницы. Разглядывал – ну и что? Просто потому, что она попала в поле зрения, а руки сами потянулись. Смотрел просто так. От нечего делать. Водил пальцем по крышке, потому что руки нечем занять. «А я… я опять придумал лишнее», – с горечью подумал ИИ.       Королер неспешно обернулся, будто почувствовал это неуловимое изменение. – У нее внутри музыка, – утвердительно констатировал он. Кейн моргнул. – Да. Там.., – голос конферансье дрогнул. – там мелодия. Старая. Я думал, она тебе… Он не закончил. – Нравится, – тихо сказал Королер.       Оба опустились на мягкий диван, обивка которого была темно-красной, почти бордовой, с легким бархатистым ворсом, приятным на ощупь. Ее Кейн тоже позаимствовал из дорогих каталогов. – И-и-так, что ты хочешь? Только не отвечай «покрепче». Это неконструктивно.       Кейн с преувеличенной важностью пригрозил пальцем, и в руках Королера появилась тяжелая кожаная папка с сияющей на ней надписью «Меню». Он мог бы не открывать ее, понимая, что папка была милой условностью. В ней никогда не было конкретного списка. Королер мог пожелать все, что придет ему в голову, и Кейн, не раздумывая, сделал бы так, чтобы именно это очутилось на столе. «Ну хорошо, – подумала шахматная фигура, берясь за обложку. – Давай поиграем». Пусть ему будет приятно.       Он открыл папку. Неторопливо, даже с некоторой театральной обстоятельностью, машинально пролистал первые страницы, даже не вчитываясь, пока взгляд не наткнулся на раздел с барной картой. Внутри, на плотной матовой бумаге, тут же начали появляться витиеватые строчки, будто кто-то невидимой рукой писал их прямо сейчас, подстраиваясь под его мысли.       Кейн наблюдал со стороны, едва заметно улыбаясь. В его взгляде проскользнула какая-то виноватая благодарность за то, что Создатель не отбросил книжку, не проигнорировал его скромное предложение, несмотря на усталость, а принял участие в этом пусть и дурацком, но трогательном спектакле. Спектакле для них двоих.       Оба понимали, что все понарошку, но продолжали играть. Королер делал вид, что задумчиво выбирает что-то из списка, порой нарочито проводя пальцем по еще не написанным строчкам, а Кейн — что не замечает, с каким усердием шахматная фигура подыгрывает ему в этой продуманной шалости. Спасибо, что смотришь на все без насмешки – или по крайней мере прячешь ее достаточно глубоко.