По ту сторону сценария

Алекса Трехчасовой полет, потом вертолет, потом бронированный внедорожник — и все ради того, чтобы таскаться за чьей-то избалованной дочкой по военно-промышленной выставке, которую Алекса могла бы обойти с закрытыми глазами. Но это было задание. Официально: Алекса Болдуин — дочь сенатора Александра Болдуина, светская львица, красивая и умница. Прикрытие. Легенда, которую она носила с детства. Неофициально: специальный агент DSO, приставленный к Эмили Картер — дочери министра обороны. Охрана в толпе. Контроль в неформальной обстановке. Эмили — объект. Болтовня, селфи, полигон — всё это лишь декорации. Рядом в бронированном внедорожнике сидел её отец. Александр Болдуин. Сенатор. Холодный, собранный, идеальный. Он знал о её настоящей работе. Но они никогда это не обсуждали. Слишком рискованно. — Алекса, — сказал он, не отрываясь от планшета с речью. — Ты сегодня улыбаешься. Приказ. Не вопрос. — Конечно, отец, — ответила она ровно. Он кивнул. Фасад должен быть безупречен. Сколько она себя помнила, они всегда были идеальной семьёй. На публику. Для камер. Папа — мудрый политик. Дочка — красавица и умница, гордость семьи. Машина остановилась у главного входа выставки. — Выходим, — бросил отец. Алекса выдохнула. Поправила кардиган — светлый, мягкий, абсолютно не её боевой стиль. Сегодня она не агент в поле. Сегодня она — дочь сенатора. Она улыбнулась. Включила режим. Потом была речь отца. Сцена, флаги, мониторы. Тысяча человек в зале. Александр Болдуин за трибуной вещал о «безопасности будущего» и «партнёрстве во имя мира». После речи — приёмы. Руки, улыбки, пустые фразы. — Мисс Болдуин, вы так похожи на отца! — Какая красавица! — Умница, наверное, в политику пойдёте? Алекса улыбалась, кивала, благодарила — и чувствовала, как от всех этих вежливых голосов начинает ныть виски. Комплименты липли к коже хуже дешёвого парфюма. Грязная политика. Закулисные игры. Она ненавидела быть красивой картинкой, удобной дочкой, которая всегда улыбнётся. Но работа есть работа. Отец ушёл на закрытые переговоры. Кивнул ей. Она кивнула в ответ. Теперь можно искать объект. Алекса вышла через западный выход на открытую террасу. Свежий воздух помог прочистить голову. Она побрела по территории, автоматически отмечая посты охраны, камеры, потенциальные угрозы. И нашла Эмили почти сразу. Девушка сидела на скамейке в тени платана и делала селфи на телефон. Дорогая одежда. Идеальный макияж. Полное отсутствие ситуационной осознанности. Эмили Картер. Двадцать лет. Дочь министра обороны. Живой ураган. За первый час на выставке она успела потеряться дважды, случайно запустить демо-версию нового БПЛА и очаровать половину охраны. Легкомысленная. Избалованная. Беспечная. И совершенно беззащитная. — Ой! Привет! — Эмили заметила Алексу и засияла. — Вы — та самая дочка сенатора? Ваш папа круто говорил! Та самая дочка. Алекса улыбнулась своей самой светской улыбкой. — Спасибо. А ты, наверное, Эмили? Твой отец много о тебе рассказывал. — Правда? — Эмили обрадовалась, но тут же помрачнела. — Он вообще редко обо мне говорит, вечно эти контракты… Слушай, а ты одна? Мой тоже куда-то смылся. Скукотища! Она замолчала на секунду, потом оживилась: — Там полигон есть! Можно пострелять по-настоящему. Пойдём со мной? А то одной скучно. Алекса посмотрела на неё. Доверчивая. Открытая. Ищет внимания — как все дети политиков, которых вечно бросают ради совещаний. — Пойдём, — сказала Алекса чуть мягче, чем планировала. — Только осторожно. Оружие — не игрушка. — Ой, да ладно! Я в компьютерные стрелялки играла! Алекса вздохнула. Но не раздражённо — скорее с усталой нежностью. Это будет долгий день. Они пошли к полигону. Эмили трещала без умолку. Алекса слушала вполуха, кивала, улыбалась — и краем глаза сканировала пространство. Привычка, выработанная годами. Она ещё не знала, что сегодня эта привычка спасёт ей жизнь. Или что через несколько часов встретится взглядом с человеком, который разрушит её выдержку не хуже любого выстрела. Леон Я увидел её раньше, чем она меня. Это всегда так работает. Не потому что я слежу. А потому что моё тело помнит её раньше, чем мозг успевает включиться. Три недели — достаточный срок, чтобы забыть запах чужих духов. Но не её. Вход в восточный павильон. Темные волосы распущены — редкость. Обычно она собирает их в хвост, когда работает. Сегодня нет. Сегодня она в кардигане, белых кроссовках и с лицом человека, который хочет оказаться где угодно, но только не здесь. И это так по-чёртову смешно, потому что я чувствую то же самое. До этого момента. Я стоял у колонны, делая вид, что слушаю доклад по рации. На деле — сканировал периметр. Президент на сцене. Четыре группы охраны. Два снайпера на крышах. Координатор сыпет обновлениями, дипломаты трутся вокруг, военные подрядчики жмут руки. А мне плевать на их контракты. Моя работа — держать президента в живых. Потом вошла она. И всё, чему меня учили, полетело к черту. Я сжал челюсть так, что хрустнули зубы. Потому что иначе я бы сказал что-то в рацию голосом, который выдал бы меня с головой. Спокойно, Кеннеди. — Агент Кеннеди, вы меня слышите? — голос координатора в ухе. — Да, — ответил я ровно. — Чисто. Враньё. Потому что с того момента, как я увидел её, всё перестало быть "чисто". Она шла через зал, не глядя по сторонам. Прямая спина. Лёгкая улыбка. Приветствовала кого-то из знакомых её отца — кивок, ничего лишнего. И при этом я видел, как она сканирует пространство. Камеры. Выходы. Толпу. И я заметил вторую. Девчонка. Семнадцать-восемнадцать. Дорогая одежда, телефон в руке, полное отсутствие ситуационной осознанности. Дочь министра обороны, Эмили Картер. Вот оно что. Алекса здесь не ради форума. Она здесь нянька для чьей-то богатой дочки. И от этого мне почему-то стало легче. Потому что если бы она была здесь по делу, мне пришлось бы держать дистанцию. А так... А так, что? Я не закончил мысль. Потому что в этот момент она меня заметила. Я не знаю, как это работает. Мы не смотрели друг на друга. Она болтала с Эмили. Я делал вид, что проверяю рацию. И всё равно — её взгляд скользнул через толпу и остановился точно на мне. Она улыбнулась. Не той вежливой улыбкой — идеально выверенной, пустой, как страховочная сетка. А другой. Настоящей. От которой у меня внутри что-то коротко и больно ёкнуло. Я машинально потянулся к планшету с маршрутом — просто чтобы занять руки, чтобы сделать вид, что я всё ещё контролирую ситуацию. Уставился в экран. Цифры плыли. Строчки съезжали. И только со второго раза до меня дошло: я держу его вверх ногами. Чёрт. Я кивнул ей . Один раз. Коротко. Так, как учили — профессионально, безэмоционально, по инструкции. А внутри у меня всё перевернулось. Медленно, тяжело, как будто кто-то взял и выдернул стержень, на котором держалась моя выдержка. Она не подошла сразу. И это было правильно. Мы оба работали. Она — с министерской дочкой. Я — с безопасностью президента. Но я ловил себя на том, что каждые тридцать секунд я смотрю на неё. Не потому что хочу. А потому что не могу иначе. Она стояла у стойки, объясняла Эмили баллистику — спокойно, без заученных фраз. Иногда поправляла волосы. Иногда жестикулировала точными, лёгкими движениями. И улыбалась. Не той фальшивой улыбкой, а настоящей. Я смотрел на её профиль, на её руки, на то, как она склоняет голову к девчонке. И не мог отвести взгляд. Раньше я думал: она не просто «дочка сенатора». Сейчас я думаю: она единственная, кто заставляет меня забыть, что я — оружие. И это пугало. Я вспомнил, как мы впервые остались вдвоём после отстрела на полигоне. Тогда я ещё не знал, кто она на самом деле — просто новенькая в DSO. Мы стояли в теньке у стены, прислонившись к тёплому бетону, и она вдруг начала рассказывать мне про какую-то книгу. — «Гордость и предубеждение», — сказала она. — Там этот мистер Дарси. Сначала полный идиот. Гордый, холодный, всех презирает. Она говорила сбивчиво, иногда замолкала, смотрела на птиц. Потом изобразила его голос — низко, важно: — «Она недостаточно хороша, чтобы танцевать с таким, как я». Потом перешла на писклявый женский: — «Какая гордость! Какой ужасный человек!» И засмеялась. — А в конце он признаётся ей. Говорит: «Вы заставили меня понять, что я был глупцом». Она посмотрела на меня. Улыбнулась. Я слушал. Нет, не так. Я смотрел на неё. На то, как она заправляет волосы за ухо. Как её глаза блестят, когда она увлекается. Как она, рассказывая, случайно опирается на моё плечо — просто чтобы удержать равновесие, когда замахивается руками. Мне было весело. Просто весело. Рядом с ней я чувствовал себя не агентом Кеннеди, а парнем, который стоит в теньке после тренировки и слушает глупую историю от девушки, с которой хорошо. Я ещё не понимал тогда, что эта девушка уже потихоньку завоёвывает моё сердце. Думал: просто приятно. Просто легко. Просто друг, с которым можно расслабиться. Как же я ошибался. Я моргнул, возвращаясь в реальность. Алекса всё ещё стояла у стойки с Эмили. Девчонка слушала, раскрыв рот. Алекса улыбалась — той самой настоящей улыбкой. И я понял, что смотрю на неё уже не тридцать секунд, а целую минуту. Возьми себя в руки, Кеннеди. Не помогло. К обеду у меня было десять минут. Президент ушёл в закрытые переговоры. Охрана перегруппировалась. Координатор рявкнул в рацию: «Агент Кеннеди, перерыв до 14:00». Я отошёл к стене, достал воду, прислонился затылком к холодному бетону. Закрыл глаза. Перед глазами — она. Светлый кардиган. Волосы на плечах. И на запястье — чёрная резинка. Я заметил её ещё утром, когда она поправляла рукав. Эту резинку я отдал ей несколько месяцев назад. На последнем совместном задании. У неё лопнула своя, волосы рассыпались, она чертыхнулась, полезла в карманы — пусто. А у меня просто оказалась запасная. Я протянул её, не думая. Она удивилась, но взяла. — Спасибо, Кеннеди, — сказала тогда. — Не теряй. А она не потеряла. Носит до сих пор. Господи, о чём я вообще думаю? Я должен был просматривать маршруты эвакуации. А я думал о резинке на её запястье. Возьми себя в руки, Кеннеди. Я открыл глаза. И увидел её. Она стояла в трёх метрах, прислонившись к соседней колонне. Эмили куда-то отошла — наверное, в туалет или за сладким. Алекса смотрела на меня. — Тяжёлый день? — спросила она. Голос. Просто голос. Низкий, чуть хрипловатый. Я мог бы слушать его часами. — Бывало хуже, — ответил я. — Ты как? Ты как. Блять. Самое безопасное, что я мог сказать. И всё равно это прозвучало слишком… лично. Она пожала плечами. — Эмили пыталась запустить дрон через потолок павильона. — Серьёзно? — Ей скучно. Она хочет в тир. — Ты её поведешь? Алекса посмотрела на меня. Три секунды. Потом улыбнулась краем губ. — А ты как думаешь? И в этот момент я понял, что она специально меня дразнит. И мне это нравилось. Слишком сильно. Она сделала шаг. Один. Потом второй. Теперь между нами не три метра, а вытянутая рука. — Слушай, — сказала она. — У тебя… Её рука поднялась к моему воротнику. Я замер. Она поправила галстук. Неспешно. Спокойно. Пальцы скользнули по шёлку, задержались на узле на секунду дольше, чем нужно. Легко потянули вверх, поправили край воротника. — Криво, — сказала она. — Совсем не умеешь себя носить, Кеннеди. Она улыбнулась. Та самая улыбка. Настоящая. А я… Я перестал соображать. Потому что в этот момент до меня дошло — она так близко. Так, что я чувствую её запах. Не только духи — что-то цитрусовое, лёгкое. Но что-то ещё. Глубже. Теплее. Шампунь… с облепихой. Чёрт, откуда я знаю, как пахнет облепиха? Но это точно оно. Что-то терпкое, сладкое, живое. От неё пахнет утром, теплом, чем-то таким, от чего у меня внутри всё переворачивается. Я смотрю на её пальцы — они всё ещё рядом с моей шеей. На её губы. На то, как блестят глаза. И меня накрывает. Желание — не физическое даже, нет. Что-то другое. Хуже. Я хочу прижать её к стене. Прямо здесь. Прямо сейчас. Вдохнуть этот её запах так глубоко, чтобы он остался в лёгких навсегда. Запустить руку в её волосы. Прижать её к себе и хоть ненадолго перестать чувствовать этот чёртов голод под рёбрами. Что за херня со мной происходит? Я привык контролировать себя. Дыхание. Пульс. Выражение лица. Любые обстоятельства. А она одной поправкой галстука, одним своим запахом размазала всю мою выдержку в ноль. Я чувствую, как горит лицо. Как сжимаются кулаки. Как сердце колотится где-то в горле. — Так лучше, — говорит она. И убирает руку. Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. В её глазах — спокойствие. Только краешек губ чуть дрожит. — Спасибо, — выдавливаю я. Голосом, который прозвучал слишком низко. Слишком хрипло. Слишком… голодно, что ли. Блять. — Всегда пожалуйста, — отвечает она. Мы застываем. Полсекунды. Вечность. Я не могу отвести взгляд. Она — тоже. И тут из-за колонны выныривает Эмили. С мороженым в одной руке и телефоном в другой. — Алекса! Я купила пломбир! Ты любишь пломбир? Пойдём уже, я хочу стрелять! Алекса не оборачивается сразу. Она смотрит на меня ещё секунду. Прямо в глаза. — Идём, — говорит она тихо. Эмили уже тянет её за рукав. Алекса позволяет увести себя. На полпути оборачивается. Бросает короткий взгляд. Не улыбку. Не кивок. Просто смотрит. И уходит. А я остаюсь стоять у стены. С бешено колотящимся сердцем. С запахом облепихи в ноздрях. С мыслью, от которой хочется заорать в пустоту или разбить кулак о бетон. Я хочу её. Не завтра. Не когда-нибудь. Не в морально подходящий момент. Прямо здесь. Прямо сейчас. И меня это бесит. Потому что я не могу это контролировать. Потому что рядом с ней я перестаю быть человеком, который всегда знает, что делать. Но блять… Как же сильно я её хочу. Через полчаса мы уже бродили по выставочным рядам как огромная, медленно ползущая делегация. Президент в центре. Сенатор Болдуин справа, чуть сзади. Министр обороны Картер слева. За ними — советники, помощники, пара военных в парадной форме. И охрана. Я — в двух шагах от президента, чуть левее, чтобы перекрывать сектор. Я работал. Сканировал толпу. Отмечал каждого, кто подходил слишком близко. Проверял окна верхних этажей. Слепые зоны за колоннами. Передвижения нашей группы. — Группа «Север», чисто. — Группа «Восток», подтвердите. — «Запад», вижу подозрительного у стенда 14, проверьте. Координатор в ухе сыпал командами. Я отвечал коротко, по делу. Но при этом я видел её. Алекса шла чуть позади, с краю. Рядом — Эмили, которая уже успела прилипнуть к ней как репей. Я не должен был смотреть на Алексу. Я должен был смотреть на президента, на периметр, на углы. Я смотрел на неё. Она поймала мой взгляд почти сразу. И больше не отпускала. Я отворачиваюсь — через три секунды снова на неё. Она — тоже. Мы идём так, будто между нами натянута невидимая нить, и каждый раз, когда я её натягиваю, она дёргается в ответ. — Группа «Центр», движение к стенду 7, — сказал координатор. — Принял, — ответил я, поправил наушник и скользнул взглядом по потолку: камеры, датчики дыма, ничего подозрительного. И снова посмотрел на неё. Мы остановились у стенда с оптическими прицелами. Какой-то представитель в дорогом костюме — что-то вещал про «революционную систему наведения». Голос у него был скрипучий, как несмазанная петля. — …погрешность менее одной угловой минуты, высокоточная оптика, адаптивная подсветка… Президент слушал вежливо, кивал. Сенатор Болдуин поддакивал — машинально, я видел, что он не слушает. Министр обороны Картер смотрел на часы. Я стоял с краю, развернувшись корпусом к группе, чтобы держать обзор. Рука на рации. Второй рукой провёл по воротнику — там, где она поправляла галстук. Кожа всё ещё горела. Алекса смотрела на прицел. С таким выражением, будто видела его в тысячный раз. Скучающим. Почти презрительным. Эмили дёргала её за рукав: — Алекса, а это крутая штука? Она дорогая? — Очень, — ответила Алекса тихо. — И бесполезная. Я услышал. Едва заметно усмехнулся, но быстро вернул лицу нейтральное выражение. Координатор в ухе сказал что-то про маршрут. Я отмахнулся. Представитель переключился на тактические ботинки. Он говорил с пафосом: — Мембрана Gore-Tex, противоударный подносок, особая резиновая смесь для максимального сцепления на любых поверхностях. Высший стандарт для спецподразделений. Алекса склонилась к Эмили. Я видел, как шевелятся её губы. Она думала, что говорит тихо. Но я был в трёх метрах и слышал каждое слово. — У меня такие были. Порвались после второго выхода в поле. Набойка отклеилась на третьем километре марш-броска. Я сжал челюсть, чтобы не рассмеяться. Пришлось сделать вид, что я слушаю доклад координатора. Коснулся наушника. — Подтвердите, — сказал я в рацию, хотя никто ничего не подтверждал. Она не умеет молчать, когда видит херню. Даже под прикрытием. Представитель закончил презентацию. Президент пожал ему руку. Сенатор Болдуин что-то сказал про «прорывные технологии». Я переступил с ноги на ногу, проверил кобуру. Всё на месте. Потом подошёл какой-то пожилой генерал с нашивками, которые я видел разве что в учебниках истории. Он пожал руку сенатору, перекинулся парой фраз, перевёл взгляд на Алексу. — А это ваша дочь? — спросил генерал. — Слышал, она у вас разбирается в оружии не хуже моих офицеров. Сенатор улыбнулся своей идеальной улыбкой — безупречной, как у куклы. — Курсы самообороны. Плюс борьба. Молодёжь сейчас увлекается. Курсы самообороны. Борьба. Я чуть не подавился воздухом. Пришлось резко отвернуться, сделать вид, что я проверяю что-то на потолке. Плечо дёрнулось. Координатор в ухе спросил: — Агент Кеннеди, проблемы? — Нет, — ответил я. — Муха. Алекса улыбнулась генералу той самой вежливой улыбкой — пустой, как витрина. — Спасибо, генерал. Я стараюсь. Она посмотрела на отца. На секунду в её глазах мелькнуло что-то холодное. Но она смолчала. Терпит. Как всегда. Я сжал руку в кулак сильнее, чем нужно. Дальше — стенд с тактическими дубинками и ножами. Эмили засияла как новогодняя ёлка: — Ой! А это что? Можно посмотреть? Представитель — молодой парень с аккуратной бородкой — учтиво протянул ей телескопическую дубинку. Эмили повертела её в руках, как обезьянка с гранатой. Не понимала, как раскрыть. — Алекса, покажи! — Просто… Алекса взяла дубинку. Одно движение — щелчок, и она распрямилась, метровая стальная пружина. Второе — сложилась обратно. Глаза Эмили стали размером с блюдце. — Боже мой! Ты как в кино! — Это просто пружина, — сказала Алекса ровно. — Ничего сложного. Она вернула дубинку представителю. Посмотрела на меня. Быстро. И снова отвернулась. Я поправил наушник, чтобы скрыть, как у меня дёрнулась щека. Улыбнулся? Нет. Сделал вид, что проверяю связь. Господи, какая же она… Я не договорил. Потому что не знал, какое слово подобрать. Наконец мы добрались до тира. Открытая площадка под тентом. Несколько огневых рубежей. Мишени — бумажные силуэты на дальности пятнадцать метров. Представители компании в форме, с нашивками, показывали последние модели пистолетов. Один из них — высокий, с улыбкой продавца подержанных машин — держал в руке девятимиллиметровый «Зиг-Зауэр». — …эргономичная рукоятка, минимальная отдача, повышенная ёмкость магазина… Эмили запрыгала: — Алекса! Алекса! Можно я постреляю? Ну пожалуйста! Она уже дёргала Алексу за рукав, как маленькая. Алекса посмотрела на отца Эмили — министр обороны Картер мельком глянул на дочь, кивнул и снова уткнулся в телефон. Ему было не до неё. — Хорошо, — сказала Алекса. — Но только один магазин. Я отошёл чуть в сторону, чтобы лучше видеть периметр. Но на самом деле — чтобы видеть её. Она выбрала тот самый «Зиг-Зауэр». Проверила магазин — одним движением, автоматически, даже не глядя. Передёрнула затвор. Вставила оружие в руку Эмили. Поправила её хват. — Ствол только в сторону мишени. Палец на спуске только когда цель в прицеле. — Да-да, знаю! — Эмили дышала часто, как перед прыжком с тарзанки. — Смотри. Алекса встала позади Эмили. Её руки легли поверх рук девчонки — одна на кисть, вторая под магазин. Она прижалась плечом к плечу Эмили, чуть согнула колени, чтобы уровнять рост. — Расслабься. Не дёргай. Просто нажми, когда задержишь дыхание. Выстрел. Мишень — ровно в центре. Я смотрел на них и не мог отвести взгляд. Потому что Алекса в этот момент была… настоящей. Не дочкой сенатора. Не нянькой. А агентом. Уверенным. Точным. Красивым в своей жестокой эффективности. Координатор что-то сказал в рацию про перемещение группы через пять минут. Я ответил «принял» автоматически, не слушая. Потому что я представил, как она встаёт позади меня. Как её руки ложатся на мои. Как её дыхание касается моей шеи. Стоп. Кеннеди. Твою мать. Я отвернулся. Проверил кобуру — хотя знал, что всё на месте. Поправил наушник. Посмотрел на потолок — нет, не на потолок, на слепые зоны. На углы. На людей. Всё, что угодно, только не на неё. Не помогло. Эмили выстрелила ещё три раза. Два — в молоко. Третий — зацепил край мишени. Она завизжала от восторга: — Попала! Я попала! Алекса улыбнулась — настоящей улыбкой. Тёплой. Почти нежной. — Неплохо для первого раза. — Правда? — Правда. Эмили обернулась и вдруг уставилась на меня. — А вы, умеете стрелять? — Умею, — сказал я коротко. И добавил, потому что не мог удержаться: — Немного. Алекса фыркнула. Я услышал. И внутренне усмехнулся. — А вы лучше неё? — Эмили кивнула на Алексу. — Не знаю. Не соревновались. Алекса посмотрела на меня. В её глазах — вызов. И что-то ещё. Тёплое. Живое. — Спорим, я выиграю? — сказала она тихо, почти одними губами. Только для меня. — Спорим, нет? — ответил я так же тихо. Мы смотрели друг на друга. Три секунды. Пять. Я забыл, что вокруг люди. Что у меня работа. Что координатор что-то говорит в ухе. Эмили переводила взгляд с меня на Алексу и обратно. Потом её глаза округлились. — Ой! А вы… вы что, встречаетесь? Я подавился воздухом. Алекса закашлялась. — Что? Нет, — сказала она слишком быстро, слишком громко. — А чего вы тогда друг на друга так смотрите? — не унималась Эмили, сложив руки на груди. — Всю дорогу смотрели. Я видела. Он на тебя, ты на него. Прям как в кино. Это называется «химия», да? Я в тиктоке эдиты видела. Господи, сделайте мне больно. Или убейте. Я отвернулся. Сделал вид, что проверяю рацию. Но видел, как Алекса краснеет. Она краснеет. Я никогда не видел её красной. — Эмили, — голос Алексы стал ниже. Предупредительнее. — Заткнись. — Что? Он тебе нравится, да? Я знаю! А ты ему? Вы целовались уже? — Эмили, — я не выдержал. — Пожалуйста. Она посмотрела на меня. Удивлённо. И вдруг широко улыбнулась. — Ой! И вы краснеете! Боже, вы оба краснеете! Это так мило! Я сейчас умру от стыда. Прямо здесь. Упаду лицом в бетон. — Эмили, — Алекса взяла её за плечи и развернула к себе. — Слушай сюда. Нам пора. Твой отец уже ушёл вперёд. Давай, двигаемся. — Но я… — Сейчас же. Эмили надула губы, но подчинилась. Алекса бросила на меня быстрый взгляд — извиняющийся, смущённый, растерянный. Я никогда не видел её такой. И от этого мне стало одновременно легче и хуже. Потому что я понял: ей тоже не всё равно. Чёрт возьми. Делегация двинулась дальше. К бронемашинам. Мы вышли на открытую площадку. Бетонный ров, высокие стены, и посредине — три бронированных монстра. «Кайманы» — я узнал их по форме корпуса. Пулемёты на турелях, дымовые гранатомёты, броня под углом. Я шёл справа от президента, вполоборота, держа в поле зрения и сцену, и Алексу. Координатор в ухе сказал: «Остановка на десять минут, техника интереснее, чем полигон». Представитель в камуфляже, с нашивками подполковника запаса, что-то вещал про противоминную защиту. Я не слушал. Я смотрел на Алексу. Она стояла у края рва, Эмили — рядом. Девчонка снова что-то спрашивала: — Алекса! А в такую можно пострелять? — Не сегодня. — А ты умеешь? — Умею. — Боже, ты вообще всё умеешь! — Почти. Эмили притихла на секунду. Потом выдала: — А целоваться ты умеешь? — Эмили, — голос Алексы стал металлическим. — Ты хочешь дожить до вечера? — Ладно-ладно, молчу. Я зажал рот рукой, кашлянул — прикрывая усмешку. Сделал вид, что поперхнулся. Алекса посмотрела на меня. Бросила короткий взгляд — «не смей смеяться». Я поднял руки в жесте «сдаюсь». И в этот момент координатор сказал: — Агент Кеннеди, президент будет подниматься на бронемашину для фото. Ваша позиция — правая сторона, три метра. Будьте готовы. — Принял. Я пошёл на позицию. Но перед этим посмотрел на Алексу в последний раз. Она стояла у края рва, в светлом кардигане, с чёрной резинкой на запястье — моей резинкой. Эмили что-то шептала ей на ухо. Алекса слушала и краснела. Краснела. Из-за меня. Я развернулся и пошёл работать. Фотосессия затянулась. Президент стоял на броне «Каймана», улыбался камерам, жал руки военным. Сенатор Болдуин — рядом, тоже улыбался. Министр обороны Картер — чуть сзади, смотрел в телефон. Я стоял в трёх метрах, перекрывая правый сектор. Солнце пекло. Шея горела под воротником — там, где она поправляла галстук. Запах облепихи давно выветрился, но мне казалось, что я всё ещё чувствую его. — Агент Кеннеди, — координатор в ухе. — Через десять минут — перерыв на обед. Организаторы предлагают лёгкий фуршет в зале С. — Принял. Я перевёл взгляд на Алексу. Она стояла у края стоянки, Эмили — рядом. Девчонка что-то показывала на телефоне. Алекса кивала, но я видел — она тоже устала. Плечи чуть опущены. Взгляд рассеянный. Потом представитель в камуфляже объявил в громкоговоритель: — Для желающих — показательная поездка на бронетранспортёре. Подходите, записывайтесь. Гости оживились. Репортёры защёлкали камерами. Кто-то из советников полез на броню. Эмили уговаривала Алексу пять минут. — Ну пожалуйста! Ты крутая, ты умеешь! Без тебя не пустят! Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Алекса смотрела на неё. Потом выдохнула. — Хорошо. Только не гунди. — Ура! Они полезли на броню. Эмили — первой, её подхватил охранник. Алекса — следом, легко, без помощи. Уселась на башне, одной рукой придерживая девчонку за пояс, чтобы та не свалилась, пока будет снимать своё видео. БТР тронулся. Пыль, грохот, вибрация. Эмили визжала на каждый ухаб и орала в телефон: — Всем привет! Я на бронетранспортёре! Это просто огонь! Алекса сидела с идеальной посадкой — прямая спина, ноги зафиксированы. Профессионально. Кто-то из военных рядом со мной присвистнул: — Нифига себе девка. Сидит — будто всю жизнь на броне. Другой усмехнулся: — А говорили, дочка сенатора. Я промолчал. Но внутри было тепло. Машина вернулась через десять минут. Охранник помог Эмили спуститься. Она повисла на его руке, потому что подножка была скользкой, и заорала на весь полигон: — Ааааа! Сейчас упаду! — Не орите, — спокойно сказал охранник. — Я держу. Она спрыгнула — охранники подхватили её с двух сторон, чтобы не шлёпнулась в грязь. Ботинки скользили по мокрой земле. Я стоял в двух метрах. Смотрел, как Алекса спускается по лестнице БТР. Ступенька. Ещё ступенька. Я знал: она могла спрыгнуть с любой высоты. Прямо сейчас — оттолкнуться и приземлиться на сухое место, даже не охнув. Я видел, как она прыгала с крыши в сугроб. Как десантировалась с вертолёта. Она не нуждалась в помощи. Но я всё равно шагнул вперёд. Она была на последней ступеньке. Я протянул руку — ладонью вверх. Она посмотрела на меня. На мою руку. Потом в глаза. Зачем? — спросил её взгляд. Не знаю, — ответил мой. Она положила свою ладонь на мою. Тёплую. С чёрной резинкой на запястье. И оперлась на моё плечо — второй рукой, свободной. Легко. Будто это было естественно. Я почувствовал тепло её пальцев даже через пиджак. Она спрыгнула. Приземлилась рядом, почти без звука. И мы переступили через лужу — вместе, не размыкая рук. Один шаг. Второй. И она не отпустила. Мы стояли. Её пальцы всё ещё сжимали мои. Мои — её. Я смотрел на наши переплетённые руки. Она — мне в лицо. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Секунда. Другая. Третья. — Потом, — сказала тихо. — Что? — Потом. Разжала пальцы. Опустила руку. Развернулась и пошла к Эмили — та уже тянула её за рукав: — Алекса! Пойдём! Там генерал! Я хочу селфи! Ты меня сфоткаешь? — Идём. На полпути она обернулась. Бросила короткий взгляд. Прямо на меня. Я кивнул. Она отвернулась и ушла. А я остался стоять с пустой ладонью и одним словом в голове. Потом. — Агент Кеннеди, — голос координатора. — Обед через десять минут. — Принял. Я коснулся наушника и пошёл к президенту. А в голове всё ещё звучало: Потом. И впервые за весь день мне стало плевать, сколько ещё длится эта чёртова выставка. К обеду я наконец смог выдохнуть. Президента увели в отдельную комнату для переговоров с сенаторами. Моя задача — обеспечить периметр и координацию с местной охраной. Никакой самодеятельности. Только работа. — Группа «Восток», перерыв с 13:00 до 13:30, — сказал я в рацию. — «Запад», заступаете. «Север», держите вход. — Принято, — ответил Коул. — Принято, — Рейнольдс. Я стоял у стены обеденного зала — большого ангара, где накрыли фуршет. Отсюда просматривался весь периметр. Агенты моей группы по очереди подходили к столам, брали сэндвичи, кофе, отходили обратно на позиции. Я следил, чтобы никто не расслаблялся раньше времени. — «Запад», вы сместились слишком близко к входу для гостей. Вернитесь на исходную. — Понял, возвращаюсь. Работа. Рутина. Всё под контролем. Алексы в зале не было. У неё своя задача — объект, дочь министра. Где-то кормит, развлекает, таскается за ней. Я не искал её взглядом — у меня хватало других точек контроля. — Кеннеди, президент выходит через пятнадцать минут. Конференция с журналистами в зале С. — Принял. Я переключил канал, отдал команды. Профессионально. Чётко. Конференция началась в 14:00. Зал С — трансформируемый ангар с рядами стульев, сценой, флагами. Журналисты в первых рядах. Гости — за ними. Президент на трибуне. Я стоял у стены, сбоку от сцены. Отсюда просматривался весь зал. Всё было спокойно. До появления Эмили. Она влетела в зал на полминуты позже остальных — не вошла, а влетела, как пробка из шампанского. Телефон уже поднят, объектив нацелен на президента. Её голос разнёсся по ангару: — …всем привет! Я на конференции с президентом! Это просто огонь! Люди обернулись. Алекса — уже рядом. Как тень. С лицом человека, который молит о тишине. — Эмили, сядь, — голос тихий, но жёсткий. — Сейчас, одну секунду… — Сядь. Голос Алексы прозвучал громче, чем она планировала. Несколько человек в первых рядах обернулись. Журналист с камерой перевёл объектив на них. Алекса не дрогнула. Эмили надула губы — но плюхнулась на стул. Тишина продержалась минуты три. Потом Эмили снова вскочила: — Ой! А вон тот агент такой красивый! Я его сфоткаю! — Не надо. — Он вон там, с бородкой! — Не надо. Алекса выхватила телефон — резко, как выдёргивают магазин. Пролистала галерею, не глядя. Удаляла. Быстро. Точечно. — Ты удаляешь мои фотографии! — Ты сфоткала координатора, когда он проверял кобуру. Закрытая информация. — Но он красивый! — Неважно. Алекса сунула телефон в карман. Посмотрела на Эмили в упор. — Посиди десять минут спокойно. Ради бога. Эмили скрестила руки на груди, отвернулась. Алекса выдохнула — только я заметил, как опустились её плечи. Не прошло и минуты. — Алекса, а что это за штука у него на поясе? — Пистолет. — Ой, можно я… — Нет. Я смотрел на них со своей стены и едва заметно усмехнулся. Бедная Алекса. Эмили позвали на снимок с отцом и президентом. Девчонка засияла, вскочила. — Алекса! Ты видела? Меня зовут! — Видела. Пошли. Алекса взяла Эмили за плечи — не грубо, но уверенно. Развернула. Подтолкнула вперёд. Профессиональный жест — так ведут объект сквозь толпу. Я стоял у стены, смотрел, как она работает. Аккуратно. Чётко. Без лишних движений. Эмили нафоткалась. Потом её позвали на ещё один снимок, потом ещё. Алекса всё время была рядом — контролировала, страховала, поправляла. Наконец всё кончилось. Гости потянулись к выходу. Алекса отошла к стенке, где стояли мы — я, Коул, Рейнольдс. Прислонилась к колонне, выдохнула, потёрла переносицу. Рейнольдс переглянулась с Коулом. — Тяжёлый день? — спросила она с усмешкой. — Нормально, — ответила Алекса, не глядя. — У нас у всех тяжёлые дни, — Рейнольдс сделала паузу. — Только у кого-то папа — сенатор. Алекса повернулась. Посмотрела на неё. Холодно. Оценивающе. — Ты что-то хочешь сказать? — Я просто констатирую факт, — Рейнольдс развела руками. — Ничего личного. — Нет, — Алекса говорила спокойно, почти лениво. — Ты намекнула. Дважды. Разница есть. Рейнольдс приоткрыла рот. Коул напрягся. — Моя фамилия не даёт мне поблажек на заданиях, — продолжила Алекса. — Я сдала те же нормативы, что и ты. И если тебе есть что сказать — скажи прямо. Если нет — займись работой. Рейнольдс сжала губы. Секунду смотрела на Алексу. Потом отвернулась. Коул перевёл взгляд на свои ботинки. Алекса снова прислонилась к колонне. Закрыла глаза. Помолчали. — Эмили, конечно, кошмар, — сказала Алекса, ни к кому не обращаясь. — Но работать с ней лучше, чем с некоторыми взрослыми, — добавил я. Она открыла глаза, посмотрела на меня. Краешек губ дрогнул. — Ты про Рейнольдс? — Про всех. Она почти улыбнулась. Оттолкнулась от колонны, поправила кардиган. — Ладно, Кеннеди. Провожу свою «подопечную» до машины. — Удачи. Она хлопнула меня по плечу — по-свойски, как коллега коллегу. Развернулась и пошла к Эмили. Коул хмыкнул: — Знакомы, что ли? — Работали вместе. — Давно? — Достаточно. Я не стал уточнять, что «достаточно» — это значит: видел её в крови, в грязи, в огне. Видел, как стреляет, как спасает, как теряет. Знаю её настоящую. Не эту — в кардигане и с усталой улыбкой. — Группа «Восток», — сказал я в рацию. — Готовность к отъезду через двадцать минут. — Принято. Я пошёл проверять периметр. Алекса Всё кончилось. Эмили наконец уехала. Её отец — министр обороны — усадил девчонку в машину, пожал Алексе руку, поблагодарил. Та кивнула, улыбнулась — той самой вежливой улыбкой, которую носила весь день. — Вы отлично справились, мисс Болдуин. — Спасибо, сэр. Дверь захлопнулась. Кортеж тронулся. Чёрные машины одна за другой исчезали за воротами. Алекса стояла и смотрела вслед. Три секунды. Пять. Потом выдохнула. Плечи опустились. Спина расслабилась. Она сбросила с себя этот день — всю эту роль, всю эту фальшивую улыбку, весь этот кардиган, который ненавидела. Стянула с шеи светлый шарф, сунула в сумку. Поправила пропуск DSO на груди — синий пластик на чёрном шнурке. Она — агент. И она хотела его. Алекса прошла через пустующую стоянку. Агенты сворачивались, сдавали оружие, курили у машин. Кто-то кивнул ей — она кивнула в ответ. Коул что-то спросил про бумаги — она сказала, что сдаст завтра. Рейнольдс посмотрела с усмешкой — Алекса не обратила внимания. Она искала его. Не в толпе — там его не было. Он сдал пост, отошёл от кортежа. Значит, у палатки координаторов. Она пошла туда. Он стоял у стола с планшетом в руке, что-то отмечал. Спиной к ней. В палатке никого не было — координаторы разбежались по машинам. Алекса вошла. Остановилась. Он повернулся. Увидел её. Она смотрела на него. На его лицо — усталое, спокойное, профессиональное. На скулы, обтянутые тонкой кожей. На тени под глазами — он тоже не спал эту ночь. На руки — сильные, в тонких шрамах. На пальцы, которые сжимали планшет так, будто он хотел его раздавить. На глаза. Холодные. Сдержанные. Но внутри — огонь. Она видела этот огонь весь день. В каждом взгляде, который он бросал на неё через толпу. В каждой секунде, когда его рука задерживалась на её дольше, чем нужно. Холодные. Сдержанные. Но внутри — огонь. Она видела этот огонь с самого утра. В каждом взгляде через толпу. В каждом прикосновении, которое длилось чуть дольше, чем должно. В его ладони, которую она не отпустила у бронетранспортёра. В запахе его одеколона — горьком, древесном — который она вдыхала, когда он помогал ей спуститься. В тепле его пальцев на её запястье. Вся эта страсть, которую она сдерживала восемь часов. Она вырвалась. Алекса шагнула. Взяла его лицо в ладони. Кожа под её пальцами — горячая, колючая от вечерней щетины. Грубо. Почти больно. Притянула к себе. И поцеловала. Жёстко. Глубоко. С голодом, который копился с той минуты, как он впервые посмотрел на неё утром — холодно, профессионально, но с искрой, которую она сразу заметила. Его губы были сухими и горячими. Он пах кофе, потом и чем-то ещё — опасностью. Или просто им. Он не отстранился. Будто ждал этого весь день. Или всю чёртову жизнь. Его руки обхватили её талию — сильно, почти до боли. Пальцы впились в ткань кардигана, сминая её. Он прижал её к себе так, будто она была его единственной точкой опоры. Алекса чувствовала его грудь — твёрдую, напряжённую. Слышала, как колотится его сердце — или это её? — и не могла различить. Он выдохнул ей в губы — хрипло, сдавленно. Так, словно держал это в себе слишком долго. И ответил. Без нежности. Без сантиментов. Так, как целуют, когда ждали слишком долго. Когда уже не в силах ждать ни секунды. Она запустила пальцы в его волосы — короткие, жёсткие, они кололись. Его дыхание сбилось — она почувствовала, как он перестал контролировать себя. — Ты меня убьёшь, — выдохнул он. Голос сорванный, низкий. Почему-то с облегчением. — Не говори ни слова. И поцеловала снова. Секунда. Вечность. Потом она отстранилась. Разжала пальцы. Отступила на шаг. Он не отпустил. Его рука дёрнулась — и он притянул её обратно. Сильно. Почти грубо. Обхватил за плечи и прижал к себе так, что она потеряла равновесие на секунду. Прямо в его грудь — твёрдую, горячую, пахнущую кофе и потом. Алекса уткнулась лицом в его плечо. Не двигалась. Не говорила. Просто стояла — и чувствовала, как его руки сжимают её спину. Как его дыхание шумно вырывается из груди прямо над её макушкой. Как он не хочет отпускать. Она не хотела, чтобы он отпускал. Но она знала — сейчас не время. Не здесь. Слишком много вокруг. Слишком рано. Она отстранилась первой. Мягко, но уверенно. Подняла голову. Посмотрела на него. Его лицо — бешеное, отчаянное, потерявшее всю свою профессиональную маску. Глаза — тёмные, почти чёрные в полумраке палатки. Он смотрел на неё так, будто она была единственным, что удерживало его на земле. — Потом, Кеннеди, — сказала она тихо. — Когда? — Потом. Она развернулась и вышла из палатки. Не оборачиваясь. Но спиной чувствовала его взгляд — горячий, тяжёлый, не отпускающий. Продолжение следует …