По ту сторону сценария

1. Леон Неделя после поцелуя. Ему снится Раккун-Сити. Не монстры. Не огонь. Не когти сквозь бронежилет. Ему снится, как он стоит посреди улицы, вокруг ни души, и он кричит — но никто не слышит. Потому что он забыл, как звать тех, кого больше нет. А потом просыпается. В четыре утра. В холодном поту. С сигаретой в руке, потому что он снова уснул за столом. Леон смотрит на пустую пачку из-под «Мальборо», на три засохшие кофейные кружки, на ремень, перекинутый через спинку стула. Он живёт здесь уже восемь месяцев. Ни одной вещи на стенах. — Ебаный в рот, — выдыхает он в пустоту. Уже без надрыва. Просто чтобы услышать голос. Голос хриплый. Словно он и правда кричал. Душ. Холодный. Очень холодный. Он стоит под ледяными струями, упираясь ладонями в кафель. Вода течёт по шее. По плечам. По тем местам, которых касалась её рука. Семь дней назад. Семь грёбаных дней, а он всё ещё чувствует её пальцы на своём затылке. То, как она притянула его за воротник. Как сказала: — Не говори ни слова. А потом её губы. Тёплые. Нахальные. Он тогда ответил. Не смог не ответить. Прижал её к себе так, что она охнула, и это «ох» — оно до сих пор у него в голове. Леон закрывает глаза. Сжимает кулаки. — Ты больной, — говорит он зеркалу после душа. Зеркало запотевшее. Он видит только смазанное пятно: плечи, ключицы, полотенце на бёдрах. Он отворачивается. На работу он выходит с лицом, которое не прочитаешь. Инструкция «Сука-броня» — пункт первый: ни хрена не показывай. Кофе. Куртка. Телефон в руке. Всё по протоколу. В коридоре DSO пахнет дешёвым кофе, пластиком и потом. Кто-то из агентов говорит с принтером. Кто-то ржёт над мемом в телефоне. А потом он чувствует это. Запах. Её запах. Ваниль, облепиха и что-то ещё — химическое, острое, как напалм. Сердце делает кульбит. Пропускает удар. Второй. Леон сворачивает в боковой коридор так резко, что едва не сшибает стажера. — Эй, Кеннеди, вы чё? — парень шарахается. — Не стой на проходе, — рычит Леон и уходит дальше. Спина прямая. Затылок чугунный. Он знает — она его не видела. Прошла по главному коридору. С кем-то разговаривала. Смеялась. Смеялась.Леон сжимает челюсть так, что хрустит. В тире он срывается на первый же день. Пули ложатся в центр. Центр. Центр. Он стреляет, перезаряжает, стреляет — без пауз, без дыхания. Инструктор — здоровый мужик по кличке Халк — подходит через пятнадцать минут. — Кеннеди. Ты двадцатую мишень разнёс в щепки. Перерыв. — Я контролирую. — Блядь, нет, не контролируешь. Ты сейчас дышишь как бык перед бойней. Леон опускает пистолет. Смотрит на мишень. Двадцать первая. Пуля ушла на дюйм влево. Дюйм. Для него это провал. Он аккуратно, методично разряжает «беретту». Кладёт на стойку. Выходит. На улице — серое вашингтонское небо, мелкий противный дождь. Леон закуривает. Руки трясутся. Только сейчас он это замечает. Проблема не в технике. Не в усталости. Проблема в том, что с прошлой недели он снова чувствует себя живым. А жить, блядь, страшно. Алекса Она не ищет его специально. Честно. В первый день после того поцелуя проснулась с кривой улыбкой. Думала: «Ну всё, Кеннеди, ты попал». На второй — он не подошёл. На третий — «ладно, мужики тупые. Переваривает». На пятый — поняла: он её избегает. На седьмой — внутри всё сжалось в тугой, холодный комок, который она не умела называть. Страх? Обида? Злость? Она выбрала злость. Потому что злиться безопасно. Потому что если признать, что ей больно от его молчания — придётся признать, что он ей нужен. А это страшнее любого взрыва. Алекса сидит в конференц-зале. Крутит в пальцах ручку. Напротив — двое агентов, которые делают вид, что изучают планшет, а сами пялятся на её декольте. Уроды. Мысленно посылает. Не первый раз. Дверь открывается. Входит Леон. Чёрная флиска. Тёмные джинсы. Ремень с кобурой. Лицо — как у статуи. Он садится. Через три кресла от неё. Даже не смотрит в её сторону. И всё равно она чувствует его присутствие кожей. Как жар от открытого огня. Три кресла между ними — недостаточно. Она ненавидит, что замечает всё: как он снимает перчатки, как проводит большим пальцем по краю телефона, как напрягается челюсть, когда кто-то слишком громко смеётся. Неделю назад эти руки держали её за талию так, будто он боялся отпустить. Теперь он даже не смотрит на неё. Алекса сжимает ручку так, что та хрустит. «Отлично, Кеннеди. Просто отлично.» Заходит координатор. Женщина с лицом камня. Кладёт папку на стол. — Объект «Фрости». Старая исследовательская станция. Аляска. Семь дней назад — аномальные тепловые всплески. Радио молчит. DSO отправляет группу. Переводит взгляд с Леона на Алексу. — Кеннеди, Рейд — вы работаете в паре. Тишина. Звенящая. Слышно, как тикают часы на стене. Роуч — парень слева — ухмыляется. Всё понял. — Вопросы есть? — Нет. — Голос Леона ровный, как битое стекло. — Нет. — Голос Алексы холоднее Аляски. Координатор кивает. Раздаёт досье. Алекса не смотрит на Леона. Смотрит в бумаги. Но краем глаза видит: челюсть сжата. Пальцы сжимают край стола. После брифинга — коридор. Она ждёт у окна. Просто стоит. Смотрит на серое небо. Считает до десяти. Шаги. Его. Тяжёлые. Равномерные. Останавливается в трёх шагах. — Возьми нормальную куртку, — говорит он. Без выражения. Как робот. Пауза. — Надо же, — не оборачиваясь. — Неделя молчания — и всё ради рекомендаций по зимней одежде? Но взгляд на секунду срывается ниже — на её шею, на тонкую цепочку под воротником, на губы, которые он помнит слишком хорошо. Он отворачивается так резко, будто его поймали за чем-то грязным. Алекса медленно поворачивается. Смотрит в упор. В эту синюю тяжесть его глаз, которые видели столько дерьма, что хватило бы на десять жизней. — Я польщена. Ты наконец решил признать моё существование. Он молчит. Скулы играют желваками. Она видит — хочет что-то сказать. И не может. Или боится. — Береги себя, — выдыхает он. И уходит. Алекса смотрит ему вслед. На то, как напряжены плечи. Как сжимает телефон — побелевшие костяшки. Как идёт слишком прямой спиной, будто несёт на себе невидимый гроб. Потом спокойно достаёт телефон. Открывает заметки. Пишет: «Кеннеди окончательно сошёл с ума». Стирает. Пишет: «Если этот идиот умрёт на Аляске, я лично его убью». И тоже стирает. Убирает телефон. Смотрит в пустой коридор. — Ты тоже, мудак. 2 Леон Чартерный «Гольфстрим» на восемь мест. Тесно. Шумно. Пахнет керосином, потом и дешёвым кофе из термоса. Четверо агентов: Роуч — здоровый, с квадратной челюстью и квадратным чувством юмора; Миранда — высокая брюнетка с татуировкой дракона на шее; и двое стажёров — парень с прыщавым лицом и девушка, которая слишком громко смеётся над шутками Роуча. Алекса сидит у иллюминатора. Телефон. Какая-то тупая мобильная ферма — курицы, морковка, таймеры. Она яростно тапает экран ногтем. Миранда косится: — Ты сейчас серьёзно играешь в это дерьмо перед вылазкой в заброшенную лабораторию Umbrella? — У меня помидоры сгорят через шесть минут. — Господи… Леон сидит напротив. И его это бесит до невозможности. Потому что он неделю не спит из-за неё. А она выращивает виртуальную капусту. Он смотрит, как она хмурится в экран. Как прикусывает губу. Как поправляет рукав. И понимает, что хочет одновременно: поцеловать её, придушить её и выйти из самолёта без парашюта. — Ты вообще понимаешь, что творишь? — голос вырывается раньше, чем он успевает его остановить. Алекса даже не поднимает глаз. — Это ты про задание или про то, что я задонатила пять баксов в «Ферму Онлайн»? В салоне тишина. Миранда медленно: — О нет… Роуч: — О да. Прыщавый стажёр замирает с пластиковым стаканчиком. Девушка перестаёт жевать батончик. Леон смотрит на Алексу. В глазах — шторм. Семь дней он держал это в себе. Закручивал, затыкал, стрелял, не спал, курил, срывался на тренажёрах — а она сейчас сидит с таким лицом, будто ничего особенного не произошло. Будто он для неё — не больше, чем таймер на грёбаную морковку. Он встаёт. — Ты влезла мне в голову, — говорит он. Голос низкий, почти шёпот. — После тебя я не могу нормально работать. Алекса медленно поднимает глаза от экрана. Смотрит на него — спокойно, но он не видит, что под этим спокойствием. А оно есть. Паника. Он просто слишком зол, чтобы заметить. — После тебя, — продолжает Леон, и голос предательски вибрирует, — я не могу спать. Не могу стрелять. Думаю о тебе каждую грёбаную минуту. И ты хоть понимаешь, что ты сделала? Она откладывает телефон. Кладёт экраном вниз. — Что я сделала, Кеннеди? — Ты сделала так, что ты мне нужна. Тишина в салоне становится вакуумной. Роуч тихо: — Охуеть. Миранда зажимает ему рот ладонью. Алекса смотрит на Леона. Он видит — её глаза чуть расширились. Она не ожидала этого. Никто не ожидал. Он сам не ожидал. Она медленно встаёт. Теперь они почти касаются друг друга грудью. — Тогда надо было остановить меня в тот вечер. — Я пытался. — Нет. Ты сбежал. Ты всегда сбегаешь, когда становится страшно. — Алекса… — Что «Алекса»? Я поцеловала тебя, потому что ты мне нравишься, Кеннеди. Нравишься, блядь. Как мудак с синими глазами, который не умеет разговаривать о чувствах и спит с пистолетом под подушкой. Он смотрит на неё. На то, как бьётся жилка на шее — слишком часто. Она не так спокойна, как хочет казаться. — И что ты предлагаешь? — спрашивает он, и голос садится. — Встречаться? Обниматься? Смотреть вместе фильмы и делать вид, что нам обоим не пиздец? Роуч не выдерживает. Шёпотом, но так, что слышат все: — Да потрахайтесь вы уже, бога ради. Миранда шипит: — Роуч, заткнись нахуй. Но поздно. Леон и Алекса одновременно поворачиваются к нему. — ЗАТКНИСЬ, — рявкают они в унисон. Громко. Зло. Так, что стажёр роняет стаканчик, а девушка подпрыгивает на месте. Роуч поднимает обе ладони: — Всё-всё-всё, молчу, блядь, молчу. Миранда тихо, с уважением: — Жесть. Леон выдыхает. Поворачивается обратно к Алексе. Смотрит на неё. Она смотрит на него. Взгляды скрещиваются как ножи. — Я предлагаю тебе перестать быть мудаком, — повторяет она тише. Он смеётся. Горько. Надломленно. — Слишком поздно. — Тебе тридцать с чем-то, Кеннеди. Никогда не поздно. Она смотрит на него. Долго. Потом говорит тихо — так, чтобы никто не слышал, но в этой тишине слышат все: — Ненавижу, что ты мне настолько нужен. И бьёт. Пощёчина — не театральная. Не «киношная». Короткий, хлёсткий удар человека, у которого тоже всё болит. С ладони срывается звон колец. В салоне — абсолютная, космическая тишина. Роуч зажимает рот себе сам. Миранда смотрит с открытым ртом. Леон не двигается. Только щека краснеет. Боль приятная. Она хоть немного заглушает то, что внутри. Алекса стоит перед ним — прямая, сжатая, злая. И на секунду он видит: её глаза блестят. Не от слёз — от того, что она держит их из последних сил. — Это за то, что неделю делал вид, что ничего не было, — говорит она, и голос не дрожит — только самую малость. — А это… Она бьёт снова. Тише. Почти нежно. По другой щеке. — …за то, что я, кажется, влюбилась в мудака. Потом разворачивается. Садится. Берёт телефон. Открывает игру. — Шесть минут, — говорит она экрану. — Помидоры, блядь. Миранда выдыхает: — Я теперь до пенсии не усну. Роуч: — Я запишу это в рапорте как «обучение навыкам межличностной коммуникации». Леон стоит посреди салона. Пощёчины горят. Внутри — пустота и ад одновременно. Он садится. Закрывает глаза. Но перед внутренним взором — только она. Её руки. Её злость. Её дрогнувший голос. «Ненавижу, что ты мне настолько нужен». Он сжимает подлокотник так, что пластик трещит. «Я тоже, Рейд. Я тоже.» Потом открывает глаза. Смотрит на неё. Она уткнулась в экран. Но он видит — палец завис над кнопкой. Она не тапает. Просто смотрит в одну точку. — Алекса, — говорит он тихо. Она не поднимает головы. — Чего? — Помидоры спалишь. Она замирает на секунду. Потом коротко выдыхает — почти смешок. Тапает экран. Перезапускает таймер. — Иди в жопу, — говорит она без злости. Леон закрывает глаза. Уголки губ дёргаются вверх. Впервые за семь дней. 3 Они прилетают через четыре часа. Аляска встречает их ветром, который режет лицо как бритва. Сорок градусов мороза. Небо — чёрное, потому что солнца нет и не будет. Зимняя полярная ночь. — Добро пожаловать в ад со скидкой на доставку, — бормочет Роуч, вылезая из вертолёта. База — бывшая станция Umbrella. Бетонный куб, вросший в лёд. Внутри — запах ржавчины, формальдегида и тридцатилетней смерти. Лампы горят через одну. Тепло — еле-еле. — Уютненько, — Миранда стряхивает снег с плеч. — Сектор С, — командир Роуч раздаёт карты. — Кеннеди, Рейд — туда. Глубокий уровень. Проверить тепловые вспышки. Два часа. Потом возврат. Алекса натягивает перчатки. Леон рядом — в той же позе, что и в самолёте: сжатый, прямой, не смотрит. — Пошли, — бросает он. Он ведёт. Всегда ведёт. Это не потому что она не умеет — просто у него чуть больше вылазок за спиной. И она это знает. И, кажется, даже не бесится. Сектор С — это прошлое. Коридоры с облупившейся краской. Двери с надписями «Опасно. Биоопасность.» на трёх языках. Стёкла в лабораториях разбиты. На полу — мусор, бумаги и пятна, которые даже спустя десятилетия лучше не трогать. — Umbrella умели создавать атмосферу, — замечает Алекса. Без сарказма. Просто констатирует факт. — Угу, — Леон идёт впереди, проверяя углы. — Не отставай. — Я рядом. Они идут дальше. Тишина. Только гул вентиляции и их шаги. Леон чувствует её за спиной — дышит ровно, не нервничает. Профессионал. Он оборачивается через плечо: — Как нога? — Нормально. Но если начнём бежать — отставай, я догоню. — Не догонишь. — Догоню, Кеннеди. Я быстрее тебя на короткой дистанции. — Серьёзно? — А ты не знал? — в её голосе появляется лёгкая усмешка. — Спроси у Роуча. Он до сих пор плачет. Леон фыркает. Не оборачивается, но краешек губы ползёт вверх. Они находят архив на третьем уровне. Запах плесени и старья. Столы, заваленные бумагами. Старые компьютеры — мониторы-кирпичи. — Сигнал был отсюда, — Алекса проверяет трекер. — Тепловой всплеск. Четыре дня назад. — Покажи. Леон подходит. Смотрит на экран. Наклоняется. Их плечи почти касаются. Она пахнет табаком. Он старается не думать об этом. — Здесь что-то есть, — он показывает на карту. — Бункер. Второй ярус. Не отмечен на схемах. — Конечно, не отмечен. Umbrella не любили бумажную работу. — Стой за мной. И смотри по сторонам. — Есть, кэп. Не издёвка. Просто — принято. Он ведёт. Она прикрывает спину. Всё правильно. Кроме того, что у него под рёбрами — комок. Имя которому — она. И он не знает, что с ним делать. Вентиляция гудит. Лампы мигают. Холодно. Пар изо рта. — Ты серьёзно собрался провести всю миссию, делая вид, что между нами ничего нет? — А что между нами есть? — Поцелуй. Три минуты. И то, что ты мне нужен, даже когда бесишь. Леон останавливается. Резко. Она почти врезается ему в спину. — Ты сейчас об этом говоришь? Здесь? — А когда говорить? Ты неделю от меня бегал. В самолёте мы при всех выясняли. Так когда, Кеннеди? — Мы не люди, — он поворачивается к ней. — Мы — оружие. У оружия нет разговоров. — У оружия нет поцелуев, — говорит она тихо. — А у нас были. Он смотрит на неё. Злой. Сбитый с толку. — Ты невыносима. — А ты — трус. — Я — не трус. — Трус. Потому что боишься. Не монстров. Не смерти. А того, что кто-то может войти в твою жизнь. — Завались, Рейд. — Я не договорила. — Я сказала — ЗАВАЛИСЬ. Голос разносится по коридору. Гулко. Зло. Лампы моргают. Алекса молчит. Смотрит на него. В её глазах — не страх. Усталость. И боль. Она отворачивается первой. Идёт дальше. Леон смотрит ей в спину и чувствует, что только что выиграл какой-то спор. И от этого хочется выстрелить себе в ногу. Вентиляция замолкает. Тишина. А потом — звук. Шаги. Тяжёлые. С металлическим волочением. — Контакт, — Алекса замирает. — Шесть часов. Два источника. — Блядь, — Леон вынимает «беретту». — Назад. К лифту. Они бегут. Синхронно. И в этот момент — взрыв. Не прямой. Сбоку. Стена идёт трещинами, бетонная крошка летит в лицо. Леон пригибается, закрывает голову — и слышит короткий, сдавленный звук. Удар. Он оборачивается. Алекса на коленях. Прижимает руку к голове. Между пальцев — тёмное. — Алекса! Он подбегает. Падает рядом. Отводит её руку. Над бровью — рассечение. Крови много — для такой маленькой раны слишком много. Но кость цела. Зрачки одинаковые. — Что случилось? — Камень, — голос хриплый. — С потолка. Не успела увернуться. — Сильно? — Не ори, — она морщится. — У меня и без тебя голова раскалывается. — Я не ору. — Ты орёшь, Кеннеди. Твои децибелы я слышу даже через контузию. Леон сжимает челюсть. Пытается успокоиться. Не получается. — Ты могла умереть. Из-за камня. С потолка. — Я смотрела не наверх. Я смотрела на твою спину. Прикрывала тебя. — Нахрена? — Потому что это моя работа, мудак. Она отталкивает его руку. Пытается встать — шатается. Он ловит её за плечо. Резко. Сильнее, чем нужно. — Сядь. — Я в порядке. — Ты в говне, Рейд. У тебя кровь на лице, ты шатаешься. Ты могла умереть. — Но не умерла. — Повезло. Она смотрит на него — зло, устало. В глазах — слёзы. Не от обиды. От боли. Он это видит. — Ты могла умереть, — повторяет он, и голос садится. — Я знаю. — Из-за того, что прикрывала меня. — Это моя работа. — Работа — не умирать за меня. — А я и не умирала. У меня просто голова болит. Она отворачивается. Опускается на колени. Медленно. Аккуратно. Прижимается лбом к холодному полу. — Блядь, — выдыхает она в бетон. — Блядь. Леон стоит рядом. Смотрит на неё. На её спину. На тёмные волосы, рассыпанные по пыльному полу. На пальцы, сжимающие платок с кровью. И его накрывает. «Ебать. Что я делаю?» Она ранена. Она прикрывала его. А он орёт на неё. Он довёл её до того, что она сидит на коленях посреди брошенной базы Umbrella и прижимается лбом к полу, потому что у неё раскалывается голова и потому что он — мудак. — Алекса… — Не надо. — Посмотри на меня. — Не хочу. — Пожалуйста. Она молчит. Потом медленно поднимает голову. На лбу — красное пятно от бетонной пыли и крови. Глаза — воспалённые, злые, мокрые. Он смотрит на неё — и только сейчас замечает, как дрожат её руки. Не от холода. От того, как сильно она пытается держаться. На ресницах — влага. Не истерика. Не слёзы навзрыд. Просто организм уже не выдерживает: боль, кровь, адреналин, он сам. Одна капля срывается вниз по щеке. Алекса будто даже не замечает. А вот Леон — замечает. И его ломает окончательно. Потому что за всё время, что он её знает, Алекса: язвила, огрызалась, смеялась ему в лицо, шла под пули. Но не выглядела маленькой. А сейчас — выглядит. Не слабой. Просто живой. Леон тянется раньше, чем успевает подумать. Большим пальцем стирает слезу с её щеки — грубо, почти сердито, будто злится на сам факт её существования. — Не надо, — говорит он хрипло. — Чего? — Вот этого. Она смотрит на него непонимающе. А он не может объяснить. Не может сказать: «Я не переживу, если ты сломаешься». «Не делай так, потому что мне уже не всё равно». Поэтому вместо этого он говорит: — Не смотри на меня так, будто я хороший человек. Она смотрит на него. Долго. Потом протягивает руку — холодную, в крови — и кладёт ему на колено. — Кеннеди. — Что. — Ты нравишься мне даже когда орёшь. Он смотрит на её руку. Потом на её лицо — бледное, уставшее, с пластырем на лбу и этой дурацкой слезой, которую он только что стёр. — Ты больная, — говорит он. — Я знаю. Он поднимается. Тянет её за собой. Усаживает на ящик. Сам садится рядом. Достаёт аптечку. Руки трясутся. Он матерится себе под нос. Она молчит. Впервые не огрызается сразу. Он обрабатывает рану. Она шипит, но терпит. А потом — тишина. Долгая. Он закрепляет пластырь. Пальцы всё ещё не слушаются. Она смотрит куда-то мимо него. — Алекса. — Да, меня так и зовут. — Прости. Она открывает глаза. Смотрит на него. В упор. — Ты идиот. — Знаю. Он не убирает руку. Оставляет пальцы у её виска, там, где пластырь граничит с кожей. Она не отстраняется. — Ты думаешь, я ору, потому что злюсь? — говорит он тихо. Так тихо, что она, кажется, даже задерживает дыхание. — Я ору, потому что не знаю, что ещё делать. Потому что если я перестану орать — я начну делать что-то другое. А другое — это… Он замолкает. Смотрит на свои пальцы. На её виску. На пластырь. — Другое — это не протокол. — И что же это за «другое», Кеннеди? Он поднимает глаза. В них — усталость. Настоящая. Не боевая. Человеческая. — Я не знаю, — говорит он. — Я никогда не доходил до «другого». Я всегда уходил раньше. Или они уходили. Или их… Он не договаривает. Алекса смотрит на него. Долго. — Ты боишься, — говорит она. Не вопрос. — Да. — Он даже не пытается отрицать. — Боюсь. Не того, что убьют. А того, что не убьют. И придётся жить дальше. С тобой. Или без тебя. Оба варианта — пиздец. Она усмехается. Криво. Кровь на губе запеклась. — Ты романтик, Кеннеди. — Я реалист, Рейд. Реалисты не выживают. Реалисты умирают первыми. Оптимисты — следом. А живут только те, кто успел убежать. — Ты не убежал. — Я здесь. — Вот именно. Она замолкает. Смотрит на него. Смотрит так, будто видит впервые. Или будто наконец разрешает себе увидеть. — Леон. — Да? — Ты мне нужен. Не только на этой миссии. Вообще. Он смотрит на неё. На её разбитую голову. На её упрямый рот. На её глаза — испуганные, злые, живые. — Разберёмся, — говорит он. — Обещаешь? — Не даю обещаний. Она закрывает глаза. Прислоняется головой к его плечу. Невесомо. Так, что можно сделать вид, что это случайность. Он не делает вид. Он кладёт руку ей на затылок. Осторожно. Туда, где нет раны. Просто держит. В этот момент — снова взрыв. Где-то далеко. Пол дрожит. Лампы гаснут окончательно. Тьма. — Леон? — Я здесь. Вставай. — Голова… — Я понесу. Обхвати шею. Не отпускай. Она обхватывает. Тёплая, живая, сбитая с толку. Прижимается лицом к его шее. Дышит тяжело. — Леон. — Не говори ничего. — Просто не бросай меня здесь. Он прижимает её к себе. Крепче, чем нужно. Крепче, чем по протоколу. — Не брошу, — говорит он в её волосы. — Даже если попросишь.