По ту сторону сценария

4. Вентиляция кончилась. Теперь тихо. И холодно так, что зубы сводит. Леон вылезает первым, оглядывается — железная коробка без окон, ржавые трубы, лампочка на проводе, которая моргает как предсмертная. Протягивает руку назад. — Давай. Алекса хватается за запястье. Пальцы ледяные. Он тянет — она вываливается из люка, падает на него грудью, не сразу отлипает. — Дыши, — говорит он. — Ты живая. — Знаю. Она отстраняется сама. Тяжело, медленно, как старая собака. Пластырь на лбу сбился, под ним черная запёкшаяся линия. Леон оглядывает комнату. Глушилка, связи нет, буря завалила выход. Одни. — Садись. — Не хочу. — Сядь. Она садится на ящик. Не спорит — это плохой знак. Он присаживается на корточки, отдирает пластырь, смотрит рану. — Ты дрожишь, — замечает она. — Холодно. — Врёшь. — Не начинай. Он молча обрабатывает край рассечения. Антисептик шипит, она морщится, но молчит. Её пальцы сжимают колено — он видит, но не комментирует. — Голова кружится? — Немного. — Тошнит? — Перестань. Он наклеивает новый пластырь. Пальцы задерживаются на её виске — секунда, две. Щупает пульс. — Часто, — говорит он. — Сотрясение. — Ты не врач, Кеннеди. — Заткнись. Отходит, садится на пол к стене. Смотрит в потолок. Алекса сидит на ящике, смотрит на него. Потом слезает. Идёт не ровно — чуть шатает. Подходит, опускается на пол рядом, буквально втискивается плечом в его плечо. Не спрашивает. Берёт его руку и придвигает так, чтобы можно было привалиться. — Ты чего. — Греюсь. Она тыкается носом ему в шею — прямо в открытую кожу над воротом флиски. Дышит. — От тебя пахнет, — бормочет. — Гель для душа. — Вкусно. — Ты бредишь. — Угу. Он не обнимает. Позволяет виснуть. Сам сидит как столб — расслабляет плечо только когда понимает, что иначе затечёт. — Леон. — Слушаю. — Ты злишься? — Нет. — На себя? — Отстань. Она не отстаёт. Зарывается носом глубже. Он чувствует её дыхание — тёплое, прерывистое. — Когда ты орал, — говорит она в его шею, — я думала, ты меня прибьёшь. — Не прибил бы. — Знаю. Но страшно было. Он молчит. Смотрит на ржавую трубу. — Не от тебя страшно, — добавляет она. — А от того, что ты… что ты так испугался. Она не говорит «из-за меня». Не говорит «что я тебе нужна». Просто молчит, прижавшись. — Алекса. — Что. — Ты могла умереть. — Но не умерла. — Повезло. Она усмехается — коротко, сухо. — За что меня любят, Кеннеди. — Кто тебя любит. — Ты. Теперь ты. Он не отвечает. — Шучу, — говорит она. — Не смешно. — Знаю. Она отодвигается чуть-чуть, достаёт из кармана его куртки свой телефон. — Ты зачем это стащил? — Улика. — Какая. — Твоя тупая ферма. Экран моргает. Таймер проспали. — Помидоры сгорели, — констатирует Алекса. — Жалко. — Пять баксов. — Ты идиотка. — Знаю. Она смотрит на экран. Потом на него. — Откуда у тебя такой дорогой телефон? — спрашивает Леон. Без интереса. Просто чтобы что-то сказать. — Папа подарил. Сенатор. Ты знаешь. — Сенаторская дочка, — говорит он. Не зло. Констатирует. — Бывшая, — поправляет она. — Телефон не бывший. — Хочешь, подарю? — Не надо. У меня кредит. Она фыркает. Убирает телефон. — Кеннеди. — Да. — Зачем ты сказал «я не убегу»? В самолёте. Он молчит. Долго. Потом говорит: — Ты спросила, что я предлагаю. Я сказал. — Нет. Ты сказал про то, что не умеешь. А потом про убегу. Зачем? Она смотрит на него. Ждёт. Он отводит взгляд. — Потому что, блядь, не знаю. Она кивает. Не давит. Опять приваливается к нему. Теперь не только плечом — всем боком. Он не убирает руку. Она замолкает. Он смотрит на её затылок, на пластырь, на то, как она вся — маленькая, злая, уставшая — вжалась в него и не отпускает. — Алекса. —Что? — Если ты вырубишься — пароль от телефона какой? Она поднимает голову. Смотрит непонимающе. — Зачем тебе? — Если ты вырубишься, я должен кому-то позвонить. Она смотрит на него. Потом усмехается. — Ты всегда такой романтичный? — Завались. — Пароль — день рождения отца. Потому что он никогда не запомнит мой. Он кивает. Запоминает. Она снова утыкается ему в шею. Носом прямо в кадык. — Ты дрожишь, — замечает она. — Холодно. — Врёшь. — Не начинай. Она не начинает. Только прижимается крепче. В комнате гудит вентиляция. Лампочка моргает. — Спасибо, что не бросил. — Не за что. Он молчит. Потом, очень тихо — так, что она почти не слышит: — Не брошу. Даже если попросишь. Она не отвечает. Только выдыхает — долго, шумно. И всё. Он смотрит в потолок на ржавые трубы. Думает: «Кажется, я влип. И мне, блядь, нравится». Но не говорит этого вслух.Потому что не надо. 5. Он утыкается лицом ей в плечо. Прячет глаза. Дышит — прерывисто, горячо, прямо через ткань её флиски. Алекса не двигается. Только гладит его по спине. Ладонью — от лопаток до поясницы. Медленно. Тяжело. — Леон, посмотри на меня. Он качает головой. Как ребёнок. Как человек, который не хочет показывать, что у него внутри — землетрясение, цунами и полный пиздец. — Леон Кеннеди, — она берёт его за подбородок. Пальцы холодные, но сильные. Заставляет поднять голову. — Ты чего? Он смотрит на неё. Глаза — мокрые. Не от слёз — от напряжения, от бессонницы, от того, что последние семь дней он превратил свою жизнь в ад, потому что боялся посмотреть правде в глаза. — Я не знаю, что делаю, — говорит он. — Ты целуешь меня. Это ты делаешь. — Нет. Я… — он сглатывает. Кадык дёргается. — Я падаю. В пропасть. И не знаю, как затормозить. Алекса смотрит на него. Долго. Потом проводит большим пальцем по его нижней губе. — А тормозов нет, — говорит она спокойно, как о погоде. — Забыл? Мы на Аляске. Тормозов нет. Связи нет. Выхода нет. Есть только эта комната. И я. И ты. И всё, что между нами было последние две недели. — Две недели, — горько усмехается он. — Всего две недели, а я… — А ты? Он молчит. Смотрит на неё. На её губы. На шрам над бровью. На тёмные волосы, рассыпанные по пыльному бетону. — А я хочу тебя так, что ненавижу себя за это. — Хорошо, — говорит она просто. — Тогда перестань себя ненавидеть на пять минут и просто будь. Он смеётся. Коротко. Хрипло. — Ты невыносима. — Я знаю. Ты уже говорил. Она притягивает его за шею. Целует. Снова. Но не так, как в прошлый раз. Не требовательно, не нахально. Сейчас — вкладывая в этот поцелуй всё: злость за неделю игнора, страх за его сломанную голову, жадность, отчаяние и что-то такое, чему нет названия. Леон ломается. Не громко. Не с треском. Он просто перестаёт держать спину. Перестаёт сжимать челюсть. Он просто Леон. Который не спал семь ночей. Который боится привязаться, потому что все, к кому он привязывался, либо умирали, либо исчезали. Который хочет её так сильно, что это физически больно — ниже рёбер, там, где он думал, уже ничего не осталось, кроме рубцов. — Алекса, — его голос садится до шёпота. — Если мы это сделаем — я не смогу потом делать вид. — А кто просит делать вид? — Ты не понимаешь. Я не умею иначе. Я умею только убивать, защищать и молчать. — Научишься, — она проводит рукой по его волосам. Пальцы запутываются в коротких светлых прядях. — Я помогу. Он поднимает голову. Смотрит на неё. На её лицо — спокойное, почти безмятежное, как будто она не в бункере посреди Аляски с разбитой головой. — Ты ненормальная. — А ты только заметил? Она улыбается. Криво. Той улыбкой, которая делает её похожей на девчонку, а не на агента с двадцатью подтверждёнными ликвидациями. Леон больше не может это выносить. Он целует её — жадно, глубоко, почти агрессивно. Без намёка на ту осторожность, которую он пытался сохранять последние десять минут. Алекса отвечает тем же. Её руки скользят под его флиску. Ладони — прохладные на разгорячённой коже. Он вздрагивает. Не от холода. От того, как это чувствуется. — Ты, — она отрывается от его губ. Дышит тяжело. — Трясёшься. — Замёрз. — Врёшь. — Вру. Он накрывает её своим телом. Не чтобы прижать — чтобы согреть. Чтобы защитить от этого чёртова холода, от этой чёртовой базы, от всего мира, который хотел их сломать задолго до того, как они встретились. Алекса тянет его флиску вверх. Он помогает — стягивает через голову, бросает на пол, рядом со своей курткой. Под флиской — тонкая чёрная футболка, заправленная в штаны. Холод касается его кожи — но ему плевать. Она запускает руки под его футболку. Ладони ледяные. Леон шипит, когда они касаются пресса — но не отодвигается, наоборот, прижимает её ближе, позволяя этим холодным пальцам скользить вверх по рёбрам, по груди.. Он стонет коротко, сквозь зубы. Ему нравится. Нравится, как она изучает его тело — медленно, с каким-то благоговением, водя пальцами по каждому рубцу. — У тебя руки как лёд, — выдыхает он. — Зато ты как печка. Она гладит его по лицу — проводит ладонями по щекам, по скулам, по закрытым векам. Леон прикрывает глаза, чувствуя её прикосновения. Каждое — как удар под дых. Он снова хочет её — ещё сильнее, чем минуту назад. От того, как она трогает его, у него внутри всё загорается. Теперь он тянется к её свитеру. Толстый синиий флис, грубая молния. Расстёгивает медленно — пальцы дрожат, но не от холода. Свитер распахивается, и под ним — серая термофутболка, тонкая. А под футболкой — ничего. Он замирает на секунду. Она смотрит на него — спокойно, с вызовом. Он задирает её футболку — до самой шеи, открывая грудь. Соски твёрдые от холода и от желания. Алекса вздрагивает — вся, от ключиц до рёбер. — Холодно, — говорит она тихо. Он наклоняется и берёт один сосок в рот — сначала просто губами, потом языком, потом втягивает, нежно и глубоко. Она выгибается ему навстречу, запуская пальцы в его волосы. Он чувствует, как её пальцы сжимаются — то гладят, то тянут. От каждого её движения у него темнеет в глазах. Его рука скользит по её животу, по краю штанов. Он не рвёт — просто приподнимает резинку термобелья и просовывает ладонь внутрь. Пальцы находят влагу — горячую, скользкую. Она уже течёт. Он входит одним пальцем, потом двумя — медленно, чувствуя, как она сжимается вокруг. Алекса стонет — ему прямо в губы, потому что они не отрываются друг от друга. Она целует его жадно, прикусывая нижнюю губу, и одновременно сама двигает бёдрами на его руке. Леон не торопится — он изучает её изнутри. Каждый миллиметр, каждый спазм. Она отрывается от его губ и опускает голову ему на плечо, дышит в шею — горячо, прерывисто. А потом начинает целовать его шею — медленно, вжимаясь губами в кожу, проводя языком по пульсирующей жилке. Леон выдыхает — громко, с хрипом. Его пальцы внутри неё дёргаются от каждого её поцелуя. — Алекса… — выдыхает он. Она не останавливается. Целует его ключицу, край футболки, спускается к плечу. Она гладит его по спине — медленно, от лопаток до поясницы, потом поднимается выше, царапая ногтями. Леон чувствует, как от каждого её прикосновения у него срывает крышу. Он снова входит пальцами глубже, и она стонет ему в плечо, вжимаясь в него всем телом. Потом она берёт его за запястье — останавливает. — Хватит, — шепчет. — Я хочу тебя. Внутри. Она откидывается на его куртку, расстеленную на бетонном полу, и тянет его за собой. Леон нависает сверху. Она смотрит на него — снизу вверх, тёмные волосы разметались по чёрной ткани, глаза блестят. Он убирает прядь, прилипшую к её щеке — осторожно, заправляет за ухо. — Красивая, — говорит он хрипло. — Не говори глупости. Она тянет его за футболку вверх, и он помогает — задирает ткань до подмышек, открывая грудь и живот. Ей холодно — но она не жалуется. Её пальцы скользят по его груди, по соскам, сжимают, гладят. Леон закрывает глаза на секунду — слишком хорошо. Слишком. Она тянет его штаны — не снимает, просто сдвигает вместе с термобельём, открывая его. Он делает то же самое с её штанами — просто освобождает то место, где им нужно быть вместе. Холод касается их кожи, но они не чувствуют. Алекса обхватывает его ногами за бёдра, притягивает к себе. Леон входит — медленно, насколько может, потому что иначе он просто взорвётся. Она стонет — громко, срываясь на хрип, и вцепляется ему в спину, царапая через задранную футболку. Он замирает внутри. Чувствует, как она пульсирует вокруг него. Горячо. Тесно. Идеально. — Просто, — шепчет она. — Двигайся. Он двигается. Медленно. Глубоко. Каждый толчок — с нажимом, с ощущением каждого миллиметра. Она отвечает — подаётся бёдрами навстречу, синхронно, как будто они одно целое. Их дыхание смешивается — прерывистое, горячее, с тихими стонами, которые они ловят ртами. Они просто движутся вместе — грубо и нежно одновременно. Леон входит резко, глубоко, а потом замедляется, чтобы снова почувствовать, как она сжимается. Она царапает его спину, гладит по лицу, целует уголок губ. Ритм ускоряется сам собой. Они теряют голову — оба. Леон хватает её за талию, пальцы вжимаются в кожу — там останутся синяки. Он приподнимает её, меняя угол, и она стонет ему прямо в рот — отрывисто, сдавленно. — Блядь, — выдыхает он. — Блядь, Алекса. Она не отвечает — только гладит его по волосам, убирая светлые пряди, прилипшие к потному лбу. Потом берёт его лицо в ладони, смотрит в глаза. — Я близко, — шепчет она. — Я знаю. Я тебя чувствую. Она кончает первой. Без крика — просто замирает, расширенными глазами глядя ему в лицо, и её тело сжимается вокруг него — раз, другой, третий. Глубоко, волнами. Леон чувствует каждый спазм, каждую пульсацию. Она выдыхает — долго, с хрипом — и утыкается лицом ему в шею. Он кончает следом. Внутри неё — с рыком, уткнувшись в её тёмные волосы, вжимаясь в неё так сильно, что бетон впивается в его колени. Его пальцы трясутся — он замечает это, когда проводит рукой по её спине. Они не двигаются. Он всё ещё внутри. Она всё ещё обнимает его ногами. Тяжело дышат в унисон. — Дурак. — Что? — У тебя руки трясутся. Он смотрит на свои пальцы — действительно дрожат. Крупно, как после передоза адреналина. — Я никогда… — начинает он и замолкает. — Что? — Никогда так не хотел никого. Чтобы терял голову. Чтобы не мог дышать. Она гладит его по спине, медленно, от лопаток до поясницы. — Это называется «любовь»,дружок. Он поднимает голову. Смотрит на неё — размазанную, с прикушенной губой, со следами его зубов на плече. — Любовь, — повторяет, пробуя слово на вкус. — Блядская любовь. — Не матерись. — Люблю тебя, — говорит он. — И материться буду. Она улыбается. Целует его — мягко, в уголок губ. — Не исчезай. Она молчит. Смотрит на ржавый потолок. Потом говорит: — Не планировала. Он переворачивается на бок, притягивает её к себе спиной, накрывает своей курткой. Внутри неё всё ещё тепло, и он остаётся там — вышедший наполовину, но всё ещё внутри. Холодный бетон снизу. Холодный воздух сверху. Но между ними — жарко, влажно, тесно. Он держит её так, будто она может исчезнуть. Как люди, города, смыслы — исчезали из его жизни всегда, когда он позволял себе поверить, что они останутся. Но сейчас она здесь.Тёплая. Живая. Злая. Смеющаяся. Сломанная, как и он. 6. Буря стихает. За стеной — тишина. Только лампа моргает. Они сидят в разных углах комнаты. Леон — у стены, вытянув ноги. Алекса — на ящике, обхватив колени. Никто не смотрит друг на друга. Долго. Потом Алекса говорит в пол: — Нам надо подумать. Леон молчит. — Осмыслить это всё, — продолжает она. — Что произошло. — Угу, — голос глухой. — Я не знаю, что дальше. Ты? — Тоже. Пауза. — Но не сейчас, — она поднимает голову. Смотрит в стену. — Когда выберемся. Выспимся. Тогда. — Угу. — Не пропадёшь? — Нет. Она кивает. Отворачивается. В комнате снова тихо. Ничего непонятно. Но оба знают — будут ждать. За стеной начинается гул. Ломы, голоса, скрежет бетона. — Идут, — говорит Леон. — Угу. — Сейчас будут шутить. — И смотреть. Они расходятся ещё дальше. Алекса в угол, Леон к противоположной стене. Между ними — рюкзаки, пустые гильзы, пыль. Стена трескается, разваливается. Свет фонарей бьёт в лицо. Первым лезет Роуч. Останавливается. Смотрит на них — в разные углы. — Ну, — выдыхает, — я думал, вы друг друга поубивали. — Ещё успеется, — Алекса щурится от света. Миранда протискивается следом. Сразу видит пластырь, кровь на виске. — Твою мать, Рейд. Он что, тебя бил? — Нет. Камень. — Камень? — Роуч хмурится. — С потолка упал. Не успела увернуться. Миранда смотрит на Леона. Тот стоит у стены, руки в карманах, лицо непробиваемое. — А этот чего такой грустный? — Я наорала на него за этот камень, — Алекса усмехается. — Он виноват, что камень пролетел. — Логично, — кивает Роуч. — Всегда нужно кого-то назначить виноватым. Леон поднимает рюкзак, смотрит на Миранду. — Я не собираюсь её убивать. За дочерей таких людей обычно сажают. И сажают очень больно. Миранда усмехается: — Понял. Боишься тюрьмы. — Боюсь дураков, которые задают лишние вопросы. Роуч переводит взгляд с Леона на Алексу, потом обратно. — Продолжение будет? Драка там, или чего? — Роуч, — Алекса берёт свою куртку, — не будет ни драки, ни продолжения. Всё нормально. — А чё вы тогда грустные? — Устали, — Леон проходит к выходу. — У тебя, Роуч, лицо всегда грустное. Никто не спрашивает. — У меня лицо весёлое! — Роуч обиженно смотрит на Миранду. — Скажи. — Твоё лицо — причина для грусти. — Вот бля. Они выходят в коридор. Алекса первой, Леон замыкает. Между ними — два шага и бетонная пыль. Роуч шепчет Миранде: — Я ничего не понял, — шепчет он. — Я тоже, — шепчет она. — Но вроде живы. — И не поубивали друг друга. — Уже хорошо. Она повышает голос: — Кеннеди, а чё случилось? — Ничего. — А чё тогда? — Рабочий момент. Роуч пожимает плечами: — Санта-Барбара какая-то. — Заткнись, — одновременно говорят Леон и Алекса, не оборачиваясь. Роуч замолкает. Миранда прячет улыбку. Продолжение следует…