Чужое фэа: I. Торувьель в Эндорре

Письмо доставили в Химлад на исходе недели, когда небо над горизонтом всё еще хранило багровый отсвет, напоминавший Келегорму о тех самых пожарах, которые обещала «кузина». Вестник из Химринга, изнуренный скачкой, передал свиток, запечатанный не изящным гербом Нолдор, а грубым оттиском тяжелого перстня, который Торувьель явно сняла с чьего-то остывающего пальца в Ангбанде. Келегорм развернул пергамент. Бумага пахла гарью, серой и чем-то острым, совершенно не подобающим принцессе. Текст был кратким, написанным размашистым, жестким почерком: «Турко, дуй сюда, в Химринг. Маэдброс (или как там зовут твоего хмурого брата) выделил мне комнату с видом на север. Эти стены защищены получше, чем твоя конура в Химладе, а у меня нет желания охранять твои прелести в чистом поле. Камни со мной. Наниматель в ярости, Ангбанд на ушах, а я хочу выпить нормального эля и смыть с себя эту чертову копоть. Поторопись, если не хочешь, чтобы я нашла им другое применение». Келегорм медленно опустил руку со свитком. Внутри у него что-то болезненно ёкнуло — странная смесь жгучего восторга, облегчения и первобытного страха перед женщиной, которая это написала. Он вспомнил, как она уходила — одна, в штанах и с чужим мечом, — и как он сам, великий охотник Оромэ, считал её план безумным самоубийством. Она. Это. Сумела. Она не просто вошла в Ангбанд. Она залезла в голову к Тёмному Властелину, обчистила его корону и вышла обратно, оставив за спиной дымящиеся руины его самоуверенности. В Химринге, в крепости Маэдроса, сейчас находилось то, за что его народ проливал кровь веками, и принесла это женщина, которая в грош не ставила их святыни. — Собирайте всадников! — голос Келегорма сорвался на резкий, почти ликующий вскрик. — Мы выступаем в Химринг! Немедленно! Он подошел к окну, глядя на север. Где-то там, за грядой холмов, Торувьель наверняка сидела сейчас на каменном подоконнике цитадели Маэдроса, насвистывала свои партизанские мотивы и поглядывала на Сильмариллы как на удачную добычу с богатого каравана. Келегорм чувствовал, что мир никогда не будет прежним. Клятва всё еще жгла его сердце, но теперь этот огонь смешивался с восхищением перед эльфийкой, которая научила их, что богов можно не только бояться, но и грабить с фейерверками. — Диверсант... — прошептал он, и на его губах впервые за долгие годы появилась искренняя, шальная улыбка. — Ну погоди, Аредель... или как там тебя зовут на самом деле. Посмотрим, какую цену ты назначишь за спасение этого мира. Лошади во дворе крепости уже били копытами, и Келегорм, не теряя ни секунды, бросился вниз, к седлу, боясь опоздать к моменту, когда Торувьель решит, что ждать его слишком скучно. * * * Маэдрос стоял у окна, скрестив руки на груди. Тень от его высокой фигуры ложилась на каменные плиты пола. Сильмариллы, брошенные на грубый деревянный стол, сияли почти вызывающе. Он долго молчал, прежде чем перевести взгляд с камней на женщину, которая сидела в его кресле, закинув ноги на край стола. — Ты не Аредель, — произнес он наконец. Его голос был сухим и надтреснутым, как старый пергамент. — Я знал свою кузину. В её глазах был свет звезд и упрямство нолдор. В твоих — только гарь и холодный расчет наемника. — Ну, да, — Торувьель равнодушно пожала плечами, рассматривая грязь под ногтями. — Проницательность у вас, я смотрю, семейное. — Кто ты? — Маэдрос сделал шаг вперед, и тяжесть его присутствия заполнила комнату. — И как… как Моргот не замучил тебя до смерти? Никто не выходит из Ангбанда, сохранив рассудок, если только Враг не отпустил его намеренно. Торувьель коротко рассмеялась, и этот звук заставил Маэдроса непроизвольно вздрогнуть. — Он меня не мучил, — ответила она, потянувшись за кубком. — Напротив, он был очаровательным слушателем. Он мои байки слушал, и ему, знаешь ли, очень нравилось. Он так слюнки пускал от удовольствия, что совершенно не заметил, как я между делом просчитала всю схему Ангбанда, графики смен караула и слабые места в его хваленой архитектуре. Маэдрос слегка посерел. Он знал Моргота лучше, чем кто-либо из живущих. Он помнил холод его цепей и бесконечную тьму его воли. Мысль о том, что какая-то эльфийка могла рассказывать Тёмному Властелину нечто такое, что заставило его потерять осторожность, заслушавшись, вызывала у него тошноту. — Что ты могла ему рассказывать? — спросил он, и в его голосе прорезался ужас. — Что может быть настолько гнусным, чтобы удивить или усладить слух того, кто сам породил всё зло этого мира? Торувьель медленно опустила ноги на пол и выпрямилась. Её взгляд стал тяжелым, испытующим, лишенным даже тени той иронии, с которой она говорила до этого. Она окинула Маэдроса взглядом — от его искалеченной руки до шрамов на лице. — Давно блевал, принц? — спросила она буднично, кивнув на пустую напольную вазу в углу. — Вон, вазу приготовь на всякий случай. А теперь смотри. Она не стала подбирать слова. Она просто открыла ту часть своего сознания, которую хранила для самых темных ночей в глуши Брокилона. Маэдрос захлебнулся в хлынувших образах. Это не были пытки Ангбанда — в них не было величия темного замысла. Это была будничная, серая жестокость войны всех против всех. Маэдрос увидел, как эльфы — его собственный народ — методично сжигают деревни, забивая щели в дверях, чтобы никто не выбрался. Он увидел, как они отрезают уши у живых пленников, чтобы сделать из них ожерелья. Он увидел сцену с младенцем на вертеле, которую Торувьель смаковала в разговоре с Морготом, и то, как «белки» хохотали, глядя на корчащихся в муравейнике раненых. В этих картинах не было света Эру или тьмы Моргота. Там была только голая ненависть угнетенных, превратившихся в чудовищ хуже своих угнетателей. Маэдрос отшатнулся, вцепившись здоровой рукой в край стола. Его лицо стало землистым, а дыхание — прерывистым. Он видел много ужасов, он сам проливал кровь сородичей в Альквалондэ, но эта холодная, бесцельная свирепость существа, которое должно было нести свет, ударила его сильнее, чем любая пытка на Тангородриме. Торувьель смотрела на него, едва заметно улыбаясь одними уголками губ. — Ну как? — спросила она, когда поток образов иссяк. — Твой Враг был в восторге. Он всё просил подробностей — как именно трещат кости, когда их ломают медленно, и какой звук издает человек, когда понимает, что его боги о нем забыли. Пока он наслаждался «высоким искусством», я просто делала свою работу. Она кивнула на Сильмариллы. — Камни у тебя. Фейерверк в Ангбанде был знатный — думаю, Саурон до сих пор разгребает завалы в северном крыле. А теперь налей мне еще вина. Или эля, если есть хороший. У меня от этих воспоминаний в горле пересохло. Маэдрос медленно опустился на стул, глядя на неё с выражением, в котором смешались отвращение и невольное, пугающее уважение. Он понял, что в Белерианд пришло нечто такое, к чему не были готовы ни светлые короли, ни темные боги. И это нечто сидело сейчас перед ним, требуя вина и нормального эля. * * * Маэдрос дождался, когда Келегорм войдет, и закроет изнутри тяжелую дверь. В покое воцарилась тишина, нарушаемая лишь сухим треском свечей. Старший брат стоял у стола, не сводя глаз с Сильмариллов. — Турко, она чудовище, — произнес он, не оборачиваясь. — Ты не можешь этого не видеть. В ней не осталось ничего от кузины. Я заглянул ей в голову, и то, что я там встретил... это не эльдар. Это мясник, который упивается грязью. Келегорм, прислонившийся к стене, лишь слегка приподнял бровь. — А мне она нравится как есть, — ответил он ровным, почти безразличным голосом. — Ты не понимаешь! — Маэдрос резко развернулся. — Она описывала Морготу такие зверства, что тот заслушивался, как дитя сказкой. Она пропитана цинизмом и кровью до самого основания души. Как ты можешь принимать это? Келегорм усмехнулся. В этой усмешке было больше холодного расчета, чем во всей стратегии Осады за последние века. — Заметь, Майтимо, — он кивнул на Камни. — Она принесла их в Химринг. Нам с тобой. По собственной воле. Хотя, судя по её талантам, она вполне могла бы принести наши с тобой головы в Ангбанд. И Моргот бы не поскупился на награду. Маэдрос замолчал, не находя слов. Логика брата была безупречной и страшной одновременно. — Она могла бы стать первой у Саурона, — продолжал Келегорм, отрываясь от стены. — Могла бы получить любую власть из рук Врага. Но она здесь. Почему? Может, мы ей действительно симпатичны больше, чем те твари. Но результат на столе. Келегорм направился к выходу, но у самого порога бросил через плечо: — Не ищи в ней Аредель, брат. Но то, что пришло ей на смену, куда полезнее для нашей Клятвы. Вели принести эля. Самого крепкого. Она не из тех, кто ценит вежливые беседы за слабым вином. * * * Фингон стоял у окна, не в силах обернуться. Плечи его были напряжены, а пальцы впивались в холодный подоконник. Он уже слышал от Маэдроса горькую правду о том, что в теле его сестры поселился чужой и страшный дух, но одно дело — слышать, и совсем другое — чувствовать это ледяное присутствие за спиной. — Майтимо рассказывал мне, через что ты прошла в Ангбанде, — глухо произнес Фингон. — И о том, что ты показывала ему... Это за гранью милосердия, Ириссэ. Как ты могла так пасть? Даже если ты — не она, ты носишь облик принцессы Нолдор. В нашем народе верность и надежда живы даже в цепях. Торувьель, сидевшая в кресле, издала короткий, сухой смешок, похожий на хруст сломанной кости. — Надежда? — переспросила она, лениво рассматривая зазубрины на своем клинке. — Я слышала вашу легенду о великом спасении, Финьо. О том, как ты лез на скалы, как рубил руку другу, чтобы вырвать его у Врага, и как огромный орел унес вас в облака. Красиво. Почти как в детских сказках, которыми дхойне пугают своих отпрысков. Она встала и медленно подошла к нему. Фингон обернулся, и его лицо исказилось от боли и отвращения, когда он встретил её прямой, немигающий взгляд. — У нас в лесах орлов не было, — произнесла она, и голос её стал тихим, как шелест змеи. — Знаешь, сколько своих я добила? Своими руками, этим самым ножом. Раненых, стонущих парней и девчонок, с которыми мы еще утром клялись в вечной дружбе. Фингон отшатнулся, его рука инстинктивно легла на эфес меча. — Это убийство, — выдохнул он. — Это предательство всего, что есть святого! — Это была единственная милость, которую я могла им дать, — отрезала Торувьель. — Я вонзала им сталь в сердце, чтобы они не достались дхойням для пыток. Чтобы их не волокли в гарнизоны, не вешали за ребра на крючья и не заставляли кричать три дня, прежде чем позволить сдохнуть. Я смотрела им в глаза и видела в них благодарность, а не ужас. Она сделала шаг вперед, заставляя Фингона прижаться спиной к стене. — Ты рубил руку, зная, что за спиной у тебя крылья небесного посланника. Тебе легко быть благородным, когда боги смотрят тебе в затылок. А я была одна в грязи и крови. И я научилась быть милосердной по-настоящему: я убивала тех, кого любила, чтобы спасти их от чего-то худшего, чем смерть. Торувьель усмехнулась, видя, как бледнеет лицо «отважного спасителя». — Так что не читай мне нотаций о свете и чести, парень. Твои орлы не летают там, где идет настоящая война. Там есть только ты, твой нож и твое право решить, кто умрет быстро, а кто — долго и в муках. Она развернулась и пошла к столу, оставив Фингона стоять в тишине, раздавленного этой простой и страшной правдой. Для него мир был местом подвигов, для неё — местом, где высшим проявлением любви был точный удар в сердце раненого товарища. * * * Маэдрос сидел у камина, глядя на то, как угли подергиваются серым пеплом. Фингон стоял рядом, его руки до сих пор подрагивали после разговора с той, кто носила лицо его сестры. Тишина в покоях Химринга была тяжелой, пропитанной запахом старой пыли и недавних откровений. — Турко её любит, — негромко произнес Маэдрос, не поднимая глаз. — Не ту принцессу, что сбежала из Гондолина, и не тень былой Ириссэ. Он любит её именно такой. Больше, чем когда-либо любил твою настоящую сестру. Он готов идти за ней в ту самую грязь, о которой она говорит с таким упоением. А она… Фингон резко вскинул взгляд. Озарение вспыхнуло в его глазах, прорезав пелену ужаса и отвращения, которые сковали его разум во время беседы с Торувьелью. Он вспомнил её сухие слова, её ледяной прагматизм и то, как она смотрела на Келегорма — не с обожанием, а как на равного, как на своего. — Она для него Камни добыла, — прошептал Фингон, и голос его окреп от внезапной догадки. — Понимаешь, Майтимо? Она ведь пришла в этот мир ни с чем. Она видела только Эола, который до сих пор вздрагивает при её имени и прячется в своих лесах, и нашего брата. Маэдрос медленно повернул голову к другу. — До Ангбанда у неё не было никого, кроме него, — продолжал Фингон, меряя комнату быстрыми шагами. — Она слушала ваши споры, она видела, как Турко сгорает от этой проклятой Клятвы, как он жаждет эти Сильмариллы. И она просто пошла и взяла их. В Ангбанд. Одна. Без песен и без надежды на орлов. Он остановился напротив Маэдроса, и в его взгляде смешались жалость и пугающее уважение. — Чудовища тоже умеют чувствовать, Майтимо. Только выражают это не в балладах и не в клятвах на крови. Она не умеет дарить цветы или петь гимны. Она умеет убивать врагов и приносить добычу тому, кто ей дорог. Это её способ сказать «люблю» — бросить Сильмарили на стол, как окровавленную тушу зверя. Маэдрос молчал. Он представил Торувьель, стоящую перед железным троном Моргота, рискующую вечностью в пыточных казематах только ради того, чтобы один светловолосый охотник перестал мучиться от невыполнимого долга. — Ты прав, — наконец выдохнул Маэдрос. — Это страшная любовь. Она пахнет не цветами Эсте, а кровью и порохом. Но, возможно, это единственная честная вещь, которая осталась в этом истерзанном мире. За дверью послышался резкий, уверенный голос Келегорма и сухой, отрывистый смех Торувьели. Они обсуждали укрепление перевалов, и в их голосах не было ни тени сомнения. Фингон посмотрел на дверь и понял, что теперь Ангбанду действительно стоит бояться. Потому что против него вышла не честь Нолдор, а нечто гораздо более древнее и беспощадное — преданность зверя, нашедшего свою пару. * * * Моргот сидел в глубокой тени своего тронного зала, и тишина Ангбанда казалась ему сейчас особенно горькой. Вмятины в его железной короне, там, где еще недавно сияли камни, жгли чело холодным, позорным огнем. Он не чувствовал ярости — лишь тяжелое, свинцовое разочарование исследователя, который обнаружил изъян в своем самом совершенном творении. Он размышлял о ней. О той, что носила облик дочери Финголфина, но внутри была выкована из такого черного и честного металла, какой не всегда удавалось выплавить даже в его печах. Она была почти идеалом. Её рассказы о казнях и диверсиях не были ложью — он чувствовал это каждой порой своей темной сущности. Она была похлеще орков: те были движимы страхом или голодом, она же — холодным, осознанным выбором. — Истребимо ли оно в них до конца? — пророкотал он в пустоту, и голос его отозвался эхом в бесконечных коридорах Тангородрима. Он был уверен, что нашел в ней родственную душу. Существо, которое отринуло свет не из-за каприза, а из-за глубокого познания грязи бытия. Она смотрела на него без трепета, она смаковала насилие, она просчитывала смерть так же легко, как другие эльфы слагали стихи. Он почти готов был доверить ей свои легионы. И всё же… она украла. Моргот закрыл глаза, и перед ним снова всплыл её образ. Она сделала невозможное: обманула его, Саурона, всю систему стражи, вскрыла замки, которые не должны были открыться. Но она сделала это не ради власти. Не ради того, чтобы стать новой темной госпожой Севера. — Для любимого, — выдохнул он, и в этом слове было больше брезгливости, чем в проклятии. Она пошла в самое логово смерти, рисковала вечностью в пыточных ямах, потрошила его патрули и лгала ему в лицо неделями только ради того, чтобы один светловолосый феаноринг перестал тосковать по своим камням. В самом сердце этого совершенного, кристально чистого чудовища всё равно нашлось место для этой нелепой, эльфийской, неистребимой преданности. Какое глубочайшее, какое бесконечное разочарование. Он понял, что она не предала свет ради тьмы. Она просто перешагнула и через то, и через другое ради одного-единственного существа. Это была любовь зверя к своей паре — чувство настолько древнее и примитивное, что оно оказалось сильнее всех его ментальных пыток. Моргот сжал подлокотники трона, и камень под его пальцами превратился в пыль. Она доказала ему, что даже в самой глубокой бездне, в самом черном сердце эльфа может сохраниться этот крохотный, неубиваемый росток добра — или того, что они называют добром. Эта нелепая способность жертвовать всем ради другого. — Ну мля, — пронеслось в его мыслях нечто, подозрительно созвучное лексикону самой Торувьели. Он почувствовал себя обманутым олухом, что купил бесценный алмаз, оказавшийся на поверку лишь очень искусно ограненным стеклом с трещиной внутри. Она была почти идеальным орком, почти богиней разрушения. Но в итоге она осталась просто женщиной, которая отнесла добычу своему мужчине.