Чужое фэа: I. Торувьель в Эндорре

Келегорм стоял на балконе Химринга, глядя на север, где за полосой тумана скрывался Ангбанд. В его ладони лежал один из Сильмарилей — холодный, тяжелый, сияющий нестерпимым светом. Этот камень, за который его отец проклял свой род, а братья проливали кровь веками, теперь казался ему странно чужим. Внутри у Келегорма ворочалось чувство, которому он не мог найти названия в эльфийских наречиях. Он, Турко, великий охотник Оромэ, принц Нолдор и один из грозных сыновей Феанаро, ощущал себя… балроговой принцессой в высокой башне. Словно это он, нежный и беспомощный, сидел и ждал, пока славный витязь в окровавленных доспехах пробьет стену и принесет ему сокровище, просто чтобы увидеть улыбку на его лице. — Не дотягиваю, — прошептал он сам себе, и в этом признании не было горечи, только ошеломленное восхищение. Он вспомнил свои клятвы, свои речи о доблести и честном бое. Всё это рассыпалось в прах перед образом женщины, которая просто встала и ушла в пасть к богу тьмы. Она не пела песен, не взывала к звездам. Она просто методично, шаг за шагом, вскрыла Ангбанд, как кухонным ножом — брюхо рыбы. И сделала это ради него. Ради его прекрасных глаз. Торувьель вышла на балкон бесшумно, как тень. На ней была всё та же серая куртка, а в руке она держала яблоко, которое с хрустом надкусила. Она даже не взглянула на Камень в его руке. — Что, Турко, опять в облаках витаешь? — спросила она, щурясь на холодное солнце. — Камни на месте, Враг в истерике, эль в погребе отличный. Чего тебе еще не хватает для счастья? Келегорм повернулся к ней. Он смотрел на её лицо, на эти жесткие морщинки у глаз, на руки, которые умели убивать быстро и безжалостно, и чувствовал, как его гордость принца Нолдор тает, уступая место чему-то гораздо более глубокому. — Ты сделала это для меня, — произнес он, и голос его дрогнул. — Ты пошла туда, куда мы боялись заглянуть пятьсот лет. И ты сделала это просто так. Торувьель равнодушно пожала плечами, выбрасывая огрызок за парапет. — Не преувеличивай, парень. Мне просто не нравилось, как ты хмуришься, когда вспоминаешь об этой своей Клятве. Паршиво, когда у мужика в голове столько лишнего мусора. Теперь мусор на столе, а ты можешь заняться чем-нибудь полезным. Например, научить своих всадников не орать «Элберет Гилтониэль» перед каждой засадой. Келегорм рассмеялся — тихо и немного хрипло. Он подошел к ней и осторожно, словно боясь спугнуть дикого зверя, коснулся её плеча. Он понимал, что никогда не сможет отплатить ей равным подвигом. Что в этом их союзе он всегда будет тем, кого защищают, кого балуют такими «подарками», от которых содрогается мироздание. — Я до тебя не дотягиваю, — повторил он уже громче, глядя ей прямо в глаза. Торувьель на мгновение замерла, её взгляд смягчился, но лишь на долю секунды, прежде чем в нем снова вспыхнула привычная искорка насмешки. — Ну, это поправимо, — она похлопала его по щеке ладонью, пахнущей кожей и сталью. — Завтра в пять утра на плацу. Буду выбивать из тебя эту твою принцессу. И не забудь надеть что-нибудь, что не жалко испачкать в грязи. Келегорм на мгновение зажмурился, и перед его внутренним взором возник образ отца. Феанаро, пламенный дух, чей гнев когда-то зажег сердца целого народа, теперь казался ему… недостаточно решительным. Эта сумасшедшая эльфка, грызущая яблоко на его балконе, пожалуй, и самого создателя Сильмариллов за пояс бы заткнула, даже не заметив его величия. Жаль, что отец сейчас в чертогах Мандоса, в плену безмолвия и ожидания конца мира. И тут Келегорма осенила идея — настолько дикая, святотатственная и масштабная, что он подавился воздухом, судорожно схватившись за парапет. — Что у тебя в мыслях, златовласка? — Торувьель прищурилась, заметив, как расширились его зрачки. На её губах играла та самая опасная улыбка, которая предвещала либо грандиозную попойку, либо падение очередной империи. Он заговорил сбивчиво, глотая слова. Он говорил о праве сильных, о том, что законы Валар — лишь стены, которые можно проломить, и о том, что если Ангбанд пал перед её хитростью, то почему бы не замахнуться на сами Чертоги Ожидания. Торувьель выслушала его, не перебивая, лишь задумчиво потирая подбородок. — Значит, опять в Ангбанд топать, — ухмыльнулась она, когда он закончил. Келегорм замер в шоке. — Погоди… Ты там Камни украла! Если ты ищешь смерти, чтобы попасть в Мандос… это можно сделать проще. Торувьель лениво отмахнулась, словно от назойливой мухи. — Не, парень. Мы пойдем туда живыми. Но нам нужен транспорт и весомый аргумент. Мы скажем твоему Морготу, пусть дракона даст. У него там в подвалах под скалами спит такая зверюга… я когда схему вентиляции рисовала, видела её хвост. С Намо будем говорить с позиции силы. Нам нужно вытащить твоего отца из застенков Валар, а для этого нужно, чтобы у судьи Арды затряслись коленки. Келегорм смотрел на неё, чувствуя, как реальность окончательно дает трещину. — А Морготу это зачем? — выдохнул он. — Одалживать нам своего главного зверя, чтобы мы спасали его врагов? — Ты совсем не знаешь психологию диктаторов, Турко, — Торувьель подошла к нему и доверительно похлопала по груди. — Эльфийские изгнанники, на драконе громящие Аман и подрывающие сами основы законов Валар… Хах! Ты еще сомневаешься, что он согласится? Для него это будет лучший спектакль за последние эпохи. Увидеть, как его «игрушки» вносят хаос в Валинор на его личном питомце? Да он нам еще и сухпаек в дорогу соберет. Келегорм почувствовал, как внутри него просыпается тот самый безумный огонь феанорингов, только теперь он был подкреплен ледяным прагматизмом скоя'таэли. — Анкалагон… — прошептал он. — Мы пойдем просить Черного Дракона. — Именно, — Торувьель подмигнула ему. — Идем «одалживать» зверюгу на полетать. Собирайся, витязь. * * * Когда к главным вратам Ангбанда приблизились двое, орки на дозорных парапетах не сразу решились пустить стрелы. Это казалось слишком изощренной ловушкой или дурным знамением: высокая эльфка в походном платье, перемазанном дорожной пылью, и золотоволосый витязь в доспехах, сиявших даже в тусклом мареве Севера. — Эй, стража! — Торувьель приставила ладони ко рту, перекрывая гул кузниц. — Зовите Саурона. Скажите, что его любимая ученица вернулась с повинной и привела с собой ценный трофей. А если не поторопитесь, я расскажу вашему хозяину, кто именно проспал мой уход в прошлый раз. Орки засуетились. В Ангбанде порядок держался на страхе, но абсурдность ситуации парализовала их волю. Врата, тяжко стеная, приоткрылись ровно настолько, чтобы пропустить двоих в пасть Тангородрима. Когда весть достигла тронного зала, Моргот долго не произносил ни слова. Он смотрел на Саурона, и в его глазах, лишенных света украденных камней, тлела тяжелая, неповоротливая ярость. — Она вернулась? — пророкотал он, и от этого звука со стен посыпалась каменная крошка. — Она хоть догадывается, как именно я хочу ее пытать за содеянное? Я веками выдумывал муки для непокорных, но для нее я создам нечто особенное. Она будет молить о пустоте, прежде чем я позволю ей исчезнуть. Он медленно сжал кулак, и воздух вокруг трона сгустился до черноты, поглощая свет факелов. — И Феаноринг… Турко… с ней? Пришел… сам?! Я не понимаю. Что за безумие поразило благородного лорда, если он добровольно шагнул в мою пасть вслед за этой воровкой? — Впустить их, — приказал Моргот после долгой паузы. — Я хочу лично увидеть это шоу шутов, прежде чем раздавить их. Они вошли в залу под взглядами тысяч горящих глаз, следящих из глубоких ниш. Келегорм шел, стиснув зубы, чувствуя, как древняя Клятва вибрирует в его крови, откликаясь на близость Врага, но Торувьель, шедшая на полшага впереди, сохраняла ледяное спокойствие. — Ты посмела вернуться, — голос Моргота обрушился на них с высоты трона подобно обвалу в горах. — Ты, похитившая то, что я добыл чужой кровью. Ты привела ко мне сына моего врага, словно это подарок. Ты готова к тому, что ждет тебя в моих подвалах? Торувьель остановилась, задрав голову, чтобы встретиться взглядом с исполином в железной короне. Она усмехнулась — легко и дерзко, как будто они обсуждали цену на лошадей на ярмарке. — Твои подвалы подождут, Мелькор. У нас есть предложение, от которого твоя черная душа запоет ярче, чем во время уничтожения Древ. Камни — это мелочь. Мы пришли за Анкалагоном. Моргот подался вперед, и его огромная тень накрыла их, словно погребальный саван. В зале стало так тихо, что было слышно, как остывает окалина в дальних кузнях. — Ты просишь моего дракона? — прошипел он, и в этом шепоте послышался хруст ломающихся костей. — Чтобы ты снова сбежала, прихватив еще и мою мощь? — Мой избранник соскучился по дому, — Торувьель сделала еще один шаг вперед, и в её голосе прорезалась та самая вкрадчивая, опасная веселость, от которой у Келегорма потяжелело в груди. — Он хочет лично поблагодарить Валар за всю ту неоценимую помощь, которую они оказали его народу в походе и битвах. Знаешь, Мелькор, немного пожара на Таникветиль будет в самый раз. Я ручаюсь — никто еще не поджигал Манвэ его домашнюю мантию прямо на пороге спальни. Да и к Намо за то проклятие в спину, которое он им выдал, у Келегорма отдельный разговор. Так что, дашь? Моргот замер, и тяжесть его взгляда, казалось, могла бы расплющить камень. В зале наступила тишина, прерываемая лишь глухим рокотом подземного пламени. Его горькое, тяжелое разочарование в той, кого он увидел подобной себе в самой черноте злобы, и которая оказалась самкой, предпочевшей свою пару истинному величию, сменилось нарастающим, яростным глубинным восторгом. Нет, она не предала и не выбрала сторону. Она осталась хищницей, и своего самца привела туда, где всегда оставалась сама. На сторону зла. Месть Валар, плевок в лицо тронам Таникветиль на крыльях дракона... Но... какое беспримерное нахальство! Плечи Тёмного Владыки дрогнули, и из-под железной короны вырвался звук, похожий на скрежет сталкивающихся ледников — он смеялся. — Отец громил гавани и жег чужие корабли, — пророкотал Моргот, и в его голосе смешивались ядовитое восхищение и искренний, черный восторг. — Сын же готов помочиться на троны Маханаксар. Он наклонился вперед, и его глаза вспыхнули багровым огнем, отражая дерзость, сиявшую в глазах Торувьели. Масштаб этого замысла ласкал его слух сильнее любой баллады о падении королей. — Вы мне нравитесь, — выдохнул он, и это признание отозвалось дрожью в стенах Ангбанда. — В вас нет ни капли той приторной святости, от которой меня тошнит веками. Вы — идеальное завершение моей симфонии хаоса. Саурон! Дать им дракона. Пусть Анкалагон расправит крылья. Я хочу, чтобы небо над Аманом почернело раньше, чем Валар успеют вознести свои бесполезные молитвы. Келегорм почувствовал, как Клятва на мгновение замолчала, уступив место бешеному пульсу азарта. Моргот взмахнул рукой, давая знак страже расступиться, и тяжелые двери в глубине зала, ведущие к нижним пропастям, начали медленно расходиться. — Идите, — добавил Моргот, всё еще содрогаясь от остатков смеха. — И передайте моему брату Манвэ… что его мантия будет отлично гореть в свете ваших новых амбиций.