Чужое фэа: I. Торувьель в Эндорре

Тишина в главном чертоге Химринга была обманчивой: за стенами все еще гудело возбужденное войско, но здесь, у очага, собрались лишь те, чьи имена заставляли Арду содрогаться. Торувьель, честно выполнив норму по спасению мира и поглощению крепкого эля, уснула прямо в кресле, закинув ноги на стол и придавив локтем пустой кувшин. Она спала глубоко и бесшумно, как спит солдат после долгого марша, не заботясь о том, что три короля Нолдор изучают её с выражением крайнего замешательства. — Я до сих пор не могу осознать последовательность событий, — Феанаро медленно опустил кубок, не сводя глаз с безмятежного лица спящей. — Майтимо, ты утверждаешь, что она сначала обокрала его? Лично вскрыла корону и вырезала Сильмарили прямо в тронном зале? — Именно так, отец, — Маэдрос устало потер переносицу. — Она принесла их нам, бросила на стол и сказала, что наниматель оказался скучным. — И спустя неделю, — Феанаро подался вперед, его голос задрожал от смеси гнева и дикого восхищения, — она сама, по своей воле, возвращается в Ангбанд? Идет через все патрули, через всех орков, которые уже наверняка были проинструктированы насчет её шкуры… является к его трону и просит дракона «на покататься»? — Она назвала это «арендой с фейерверками», — вставил Келегорм, усмехаясь в кубок. — Сказала Морготу, что Валинор слишком расслабился. И он поверил. Он был так очарован её наглостью, что лично приказал Саурону выдать нам Анкалагона. Финвэ медленно покачала головой, глядя на Торувьель. — Я видел, как она смеялась в лицо Намо, — прошептал первый король Нолдор. — Мандос горел, Судья пытался спасти свою мантию, а она… она требовала выдать «деда», как будто я — забытая вещь из камеры хранения. В ней нет почтения ни к смерти, ни к вечности. — Это вы еще не слышали её «байки», — добавил Келегорм, понизив голос. — Она убедила Врага, что её жестокость — это искусство. Она обчистила его сокровищницу, подкупила его величайшего зверя нашим Сильмариллом и заставила Намо нарушить закон Эру. И всё это — просто чтобы нам не было грустно. Феанаро встал и подошел к столу, глядя на Торувьель в упор. В его глазах отражалось пламя свечей — то самое пламя, которое он когда-то принес в этот мир. — Она отдала Камень дракону, — произнес он, и в его голосе прозвучало нечто, подозрительно похожее на уважение. — Мой труд, мою жизнь… она использовала как взятку, чтобы ящер держал язык за зубами. И сделала это так буднично, что даже Анкалагон не посмел возразить. — Она партизан и диверсант, отец, — мягко вставил Келегорм. — Она не поет баллад. Она просто решает проблемы. И если для того, чтобы вернуть тебя, нужно было скормить Сильмарилл зверю — она бы скормила и все три, даже не моргнув. Феанаро долго молчал, рассматривая грубые шрамы на руках женщины и её безмятежное лицо. — Знаешь, Турко, — наконец сказал он. — Я всегда считал, что в этом мире нет никого, кто был бы безумнее меня. Приятно осознавать, что я ошибался. Она — чистый хаос, облеченный в разум. Если она проснется и решит, что нам пора захватить Таникветиль — напомните мне, чтобы я не спорил. Мне слишком нравится этот её стиль ведения дел. Маэдрос и Финвэ переглянулись. Химринг стоял, короли восстали из праха. Впереди была долгая война, но, глядя на спящую Торувьель, они впервые чувствовали, что у Ангбанда нет ни единого шанса. * * * На Кольце Судьбы в Маханаксаре царила небывалая, звенящая тишина, которую время от времени прорезали резкие, полные недоумения возгласы Валар. Воздух здесь все еще пах озоном и жженой чешуей, а на золотых плитах застыли пятна черной копоти — немой укор величию этого места. — Это был Анкалагон! — Тулкас ударил кулаком по подлокотнику своего трона, и звук эхом разнесся по безмолвным садам. — Страшнейший из драконов Моргота! Он закрыл собой солнце, и я чувствовал, как сама земля под ним стонет от ужаса. — И на нем сидел сын Феанаро, — Намо произнес это медленно, глядя на подол своей обгоревшей мантии. В его глазах до сих пор отражались отблески того неистового пламени. — Турко… Он не просто прилетел. Он стребовал — слышите? — потребовал отдать ему отца и деда. И он был… крайне убедителен в своих аргументах. — Это бессмыслица, — Манвэ нахмурился, вглядываясь в горизонт, где небо над Таникветиль всё еще хранило багровый след. — Если Феанарион переметнулся к Морготу... Падший Вала бы точно не потребовал вернуть своих злейших врагов! Какой смысл Врагу в воскрешении Финвэ и Феанаро, если он годами упивался их отсутствием в мире живых? Это не рука Мелькора. Здесь скрыто нечто иное. — Турко действовал сам, — уверенно вставила Оромэ, вспоминая яростный, хмельной блеск в глазах своего бывшего любимца. — В его осанке не было рабства. В его голосе не было тьмы Ангбанда. Там было лишь чистое, первобытное высокомерие и жажда обладания. Он смотрел на нас не как предатель, а как победитель. — Но дракона-то он откуда взял?! — выкрикнул Аулэ, чьи мысли всё еще крутились вокруг физической невозможности произошедшего. — Анкалагон — это не верховой конь, которого можно увести из конюшни. Чтобы оседлать мощь, способную крушить горы, нужно либо быть его творцом, либо обладать силой, перед которой отступает сам страх смерти. Как изгнанник-нолдор смог склонить к покорности величайшего из монстров Черного Владыки? Намо долго молчал, перебирая в памяти детали визита. Он вспомнил женщину, сидевшую впереди Келегорма. Ту, что смеялась громче рева пламени и чьи глаза были холоднее пустоты между звездами. — С ним была женщина, — негромко сказал Судья Арды. — Она не пела, не грозила и не взывала к справедливости. Она просто вела этого зверя так, словно всю жизнь только и делала, что укрощала хаос. Я боюсь, братья мои, что мы столкнулись с силой, которая не вписывается в наши песни. Они не просили у Моргота позволения. Они… они предложили ему нечто такое, перед чем его гордыня дала трещину. Валар переглянулись. Посреди Маханаксар, священного круга судей, впервые за эпохи поселилось сомнение. Они вернули Финвэ. Они вернули Феанаро. Но цена этой сделки и личность той, что диктовала условия на спине Черного Ужаса, оставались загадкой, от которой веяло концом того мира, который они так тщательно оберегали. * * * Торувьель открыла глаза, когда солнце уже перевалило за полдень. Голова была тяжелой, во рту пересохло, но инстинкт сработал раньше, чем вернулось сознание: рука привычно скользнула к бедру, проверяя наличие ножа. Ножа не было — он остался на столе рядом с пустыми кувшинами. Она села, щурясь от яркого света, и увидела его. Феанаро сидел напротив, в тени колонны, и молча наблюдал за ней. В его взгляде не было той приторной жалости, которую она видела у Фингона, или растерянности Маэдроса. Он смотрел на нее как ювелир на необработанный, смертельно опасный камень. — Очнулась? — голос короля Нолдор был глубоким и ровным. — Турко сказал, что ты пьешь как гном, а воюешь как демон. Не солгал. Торувьель потянулась, до хруста в суставах, и бесцеремонно взяла со стола кусок холодного мяса. — Турко много болтает, — ответила она, отправляя еду в рот. — Ты, я так понимаю, тот самый великий мастер, из-за которого вся эта каша заварилась. Создатель камушков и поджигатель флота. Феанаро слегка наклонил голову. — Я сжег корабли в Лосгаре, чтобы отсечь путь трусам и тем, кто колебался. Я пролил кровь сородичей в Альквалондэ, потому что они встали между мной и моей целью. Меня называют безумцем и убийцей те, кто сам не способен на поступок. Торувьель усмехнулась, вытирая руки о штаны. Она встала и подошла к нему вплотную, не выказывая ни малейшего почтения перед его величием. — Резал своих, чтобы не мешались под ногами? Жег их добро, чтобы не оглядывались назад? Она заглянула ему в глаза, и Феанаро увидел в них отражение таких пожаров, перед которыми мерк Лосгар. — Хах. Значит, мы с тобой одной крови, мастер. Я тоже жгла. Деревни, амбары, людей, эльфов — всех, кто мешал моему народу выжить хотя бы еще один день. Я резала детей дхойне, чтобы их отцы знали, что такое настоящий страх. Я не искала Камни, я искала способ выжить в мире, который хотел нас сожрать. Феанаро не отвел взгляда. Он чувствовал исходящую от нее ауру абсолютной, кристально чистой беспощадности. Это не было безумие Ангбанда — это была ярость живого существа, загнанного в угол. — Мои сыновья боятся тебя, — произнес он тише. — Даже Маэдрос, который видел тьму Тангородрима, содрогается от твоих мыслей. А Келегорм… он смотрит на тебя как на божество, которому нужно приносить жертвы. — Келегорм просто единственный, кто понял: в этой войне победит не тот, кто чище, а тот, кто готов стать грязнее своего врага, — Торувьель оперлась руками о стол, нависая над королем. — Ты жег корабли из гордости, Феанаро. А я резала глотки из необходимости. Мы оба чудовища в глазах этих «светлых» господ за морем. Но заметь — ты сейчас сидишь здесь, а не гниешь в Мандосе, только потому, что я умею договариваться с дьяволом лучше, чем твои боги. Феанаро медленно встал. Он был выше, его присутствие заполняло залу, но Торувьель даже не шелохнулась. Они стояли друг против друга — двое поджигателей, не боящихся крови, и в этой тишине рождалось понимание, которое было страшнее любой клятвы. — Ты мне нравишься, — сказал Феанаро, и на его лице появилось выражение, которое можно было бы назвать улыбкой, если бы оно не напоминало оскал. — Ты не поешь о свете, ты несешь огонь. Давай посмотрим, как долго этот мир сможет выносить нас обоих. — Долго не протянет, — пообещала Торувьель, похлопав его по плечу. — Но обещаю: это будет самый яркий финал в истории Арды. А теперь пойдем, покажи мне, что ты там за мечи собрался ковать. Надеюсь, они не такие хрупкие, как мораль твоего старшего сына. Они вышли из залы вместе, и воины Химринга, видевшие их, невольно расступались. Это было знакомство двух бездн, нашедших друг друга, и небо над Химрингом казалось в этот миг темнее, чем обычно.