По буквам

После второго письма ничего не было. Первый день Вера почти не заметила. Рутина — работа, Грейс, ужин, сон. Она сказала себе: «Ну и хорошо. Тем лучше». И поверила. Второй день — она поймала себя на том, что идёт к ящику медленнее обычного. Открыла. Счета. Закрыла. Третий — она провела пальцем по щели ящика, прежде чем открыть крышку. Пусто. Выдохнула. И только потом поняла, что задерживала дыхание. Четвёртый день она специально прошла мимо ящика. Не заглянула. Вернулась домой, раздела Грейс, дала ей погремушку. Постояла посреди прихожей. Вышла обратно. Открыла ящик. Пусто. — Дура, — сказала она себе. — Ты радуешься или нет? Грейс заплакала. Вера пошла к ней и до вечера больше не думала о письмах. Ночью не спалось. Она лежала в темноте и слушала, как дышит Грейс в соседней комнате. В доме было тихо — слишком тихо. Где-то скрипнула половица. Старый дом, сказала себе Вера. Дом оседает. На пятую ночь ей показалось, что под окнами ходят. Мягкие шаги по гравию. Она встала, подошла к окну, отодвинула штору. Никого. Фонарь горел ровно, кусты не шевелились. Она вернулась в постель, но не спала. Слушала. На шестую ночь шаги вернулись. Она не вставала. Лежала с открытыми глазами и дышала через раз. В голове стучало: «Зачем ты молчишь? Что ты задумала?» Она не стала в этом разбираться. Запретила себе. На седьмой день она позвонила в Блэкхёрст. Представилась. Спросила о состоянии заключённой Фергюсон. Голос был ровным — официальным, как на совещании. — Без изменений, мисс Беннет. Соблюдает режим. На контакты не идёт. — Она кого-нибудь спрашивала? Пауза. Слишком долгая. — Нет. Не спрашивала. Вера поблагодарила. Повесила трубку. Стояла посреди кухни, сжимая мобильник. Грейс возилась в манеже, тянула в рот плюшевого зайца. — Мама, — сказала Грейс. Неосознанно, просто слог. Вера вздрогнула. Вечером она достала из ящика оба письма. Перечитала первое — про дочь. Второе — про сон, седину, страх. Сложила обратно. Закрыла ящик. Села на стул в прихожей. Посмотрела на входную дверь. «Что я сделала не так?» — подумала она. И замерла. Она не должна была так думать. Не должна была спрашивать себя, чем прогневала Джоан Фергюсон. Не должна была чувствовать себя виноватой за то, что письма прекратились. Она ничего не делала. Она просто не отвечала. Разве не этого она хотела? Вера закрыла лицо руками. Посидела так. Потом встала. Это случилось на десятый день. Вера возвращалась из яслей. Грейс уснула в автокресле, причмокивая во сне. Дома Вера выгрузила сумки, оставила Грейс в прихожей в переноске — на минуту, просто занести продукты. Потом вышла к почтовому ящику. Открыла крышку. Белый конверт лежал сверху. Сердце пропустило удар. Вера смотрела на него не дыша. Пальцы похолодели. Она взяла конверт — потяжелее, чем обычно? Бумага та же, формат тот же. Почерк — тот самый, убористый, с длинными хвостами. Она зашла в дом, села на стул в прихожей, не снимая пальто. Разорвала край. Внутри был счёт за электричество. Вера перевернула конверт. На обратной стороне — её собственный адрес, напечатанный на принтере. Она сама положила этот конверт в ящик два дня назад, когда разбирала почту. Она помнила. Она точно помнила. Но на секунду — на одну короткую, бесконечную секунду — её мозг превратил его в письмо от Джоан. Вера смотрела на счёт. Потом на конверт. Потом на счёт снова. Грейс захныкала в переноске. Вера не пошевелилась. Она сидела, сжимая квитанцию об оплате электроэнергии. Смотрела на конверт, который сама положила в ящик. И понимала, что её собственный мозг сыграл с ней эту шутку. Потому что она ждала. Потому что тишина была хуже любого удара. Она не сказала это вслух. Просто встала. Сунула счёт в ящик тумбы к письмам. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя — бледную, с запавшими глазами, с красными точками на левом виске. «Зачем ты молчишь? Что ты задумала?» Она не могла больше гадать. Не могла ждать. Не могла сидеть в доме, где каждый скрип половицы казался шагами, каждый белый лист в почтовом ящике — посланием. Вера достала телефон. Набрала Джейка. Сбросила. Набрала снова. — Джейк, ты нужен. Забери Грейс на пару часов. — Что случилось? — Ничего. Просто забери. Через сорок минут Джейк уже сидел на её кухне, держал Грейс на руках и смотрел на Веру вопросительно. — Ты какая-то бледная. — Устала, — сказала Вера. — Работа. Бессонница. Она чмокнула Грейс в макушку, взяла ключи и вышла, не оглядываясь. Вера ехала молча. Всю дорогу до Блэкхёрста — ни радио, ни мыслей. Только дорога, серое небо, редкие капли дождя на лобовом стекле. Она не знала, что скажет. Не знала, зачем едет. Знала только, что если не увидит Джоан сейчас — её разорвёт изнутри. Парковка у Блэкхёрста была почти пустой. Вера заглушила двигатель, посидела минуту, сжимая руль. Потом вышла. Внутри пахло лекарствами и хлоркой — тем особенным запахом мест, откуда не выходят, а увозят. Она назвала своё имя, показала удостоверение Уэнтворта. Дежурный проводил её до комнаты для свиданий. Стекло. Два стула. Вера села. Положила руки на колени. Ждала. Джоан привели через пять минут — или через пятнадцать, Вера не знала. Она была в серой робе, волосы зачёсаны назад, лицо бледное, осунувшееся. Но глаза — те же: холодные, изучающие, как у хирурга, который решает, где сделать первый разрез. Джоан села напротив. Не поздоровалась. Вера молчала. Она решила: пусть Джоан заговорит первой. Это была ошибка. Джоан смотрела на неё ровно, не отводя глаз. Секунд двадцать. Тридцать. Потом чуть наклонила голову — жест, который Вера помнила по Уэнтворту. Означал: «Я тебя раскусила». — Ты не спала, — сказала Джоан. Не вопрос. Констатация. — Круги под глазами. Левый больше правого — значит, спишь на правом боку, но поворачиваешься часто. Дыхание поверхностное. Ты не спала. Вера сжала пальцы на коленях. — Зачем я здесь? — спросила Джоан. — Ты знаешь. — Знаю. — Джоан чуть улыбнулась — уголками губ, без тепла. — Тебе нужно, чтобы я сказала что-то, что успокоит твою совесть. Или, наоборот, разозлит. Ты сама не знаешь. Поэтому ты приехала. Чтобы я сказала тебе, чего ты хочешь. — Ты не можешь читать мои мысли. — А это и не нужно. Ты прозрачна, как эти стёкла. Я всегда видела тебя насквозь. Ещё тогда, в Уэнтворте. Ты думала, я не замечала, как ты смотрела на меня? Боялась. Хотела моего одобрения. Завидовала. И ненавидела себя за это. Вера молчала. — Ты вырвала седину, — сказала Джоан. — Левый висок. После того как я написала, что мне нравится, как она блестит. Ты сделала это назло мне. Или себе. Я не поняла. Но сам факт того, что ты взяла пинцет и вырвала волосы из-за моего письма… это интересно. Она помолчала. — Ты не выбросила мои письма. Они лежат в ящике тумбы. Вера вздрогнула. Только на мгновение — но Джоан заметила. — Проверять почтовый ящик ты начала на третий день. Сначала раз в день. Потом два. Потом перестала спать. На восьмой день ты три часа не решалась его открыть. Я представляла, как ты стоишь, держишь руку на крышке и не можешь заставить себя поднять. — Откуда ты… — начала Вера. — Я тебя знаю. — Джоан не повысила голос. — Лучше, чем ты сама. Я знаю, что ты думаешь о Грейс по ночам. Я знаю, что ты до сих пор проверяешь, заперта ли дверь в детскую. Я знаю, что вчера ты надела то же бельё, что и в день моего отъезда из Уэнтворта. Не потому что специально. А потому что внутри ты застыла. Ты не движешься дальше. Ты крутишься на месте и называешь это жизнью. Вера встала. — Сядь. Вера не села. — Сядь, Вера. — Джоан произнесла это тихо, почти ласково. И от этого страшнее. — Ты приехала за правдой. Получи её. Вера стояла. Потом медленно опустилась на стул. — Ты не выдержишь без меня, — сказала Джоан. — Не потому, что я тебе нужна. А потому, что я — единственное зеркало, в котором ты видишь себя настоящую. Без меня ты — функция. Мать. Начальница. Роль. А я вижу тебя без одежды, без маски, без притворства. И ты это знаешь. Она откинулась на спинку стула. — Ты думаешь, что ненавидишь меня. Но ты ненавидишь не меня. Ты ненавидишь, что я права. Вера смотрела на неё. Внутри всё кипело. Она хотела ударить, закричать, разбить стекло. Но сидела неподвижно, сжимая кулаки под столом. — Чего ты хочешь? — спросила она хрипло. — Ничего. — Джоан пожала плечами. — У меня есть всё необходимое: койка, хлеб, вода, бумага и ты, которая приезжает, когда я замолкаю. Зачем мне чего-то хотеть? — Ты чудовище. — Да. — Джоан смотрела прямо, не моргая. — И ты всё равно здесь. Потому что без чудовища герой теряет смысл. Она положила руку на стекло. Не нежно. Спокойно. Как кладут ладонь на дверь, которую собираются открыть. Вера смотрела на эту руку. Бледную, с длинными сухими пальцами. Родинка у основания большого пальца. Ноготь на среднем — сломан почти до крови. Она не подняла свою руку. Не прижала к стеклу. Но и не ушла. Сидела и смотрела на эту ладонь. Джоан убрала руку. Вера встала. Резко. Стул скрипнул, чуть не упал. — До следующего раза, — сказала Джоан. Вера вышла, не оглядываясь. В коридоре она прислонилась к стене. Дышала тяжело, как после бега. Пахло лекарствами. Где-то за дверью разговаривали охранники. Она вынула из кармана письмо — то, первое. Не разворачивая, сжала в кулаке, смяла. Хотела выбросить. Но не выбросила. Сунула обратно. Ладонь помнила: Джоан прижала руку к стеклу. Вера не подняла свою. И это было хуже, чем если бы подняла. Потому что она хотела. На одно короткое, бесконечное мгновение — хотела прикоснуться. Только не к стеклу. К живому. К запретному. К тому, что сломает её окончательно. Она села в машину. Завела двигатель. Долго сидела, глядя на серые стены Блэкхёрста в свете фар. Потом выключила свет, выжала сцепление и поехала обратно. По дороге она включила радио. Говорили о погоде. Она не слушала. Она думала о родинке у основания большого пальца. О сломанном ногте. О том, как Джоан положила руку на стекло — не глядя, не прося, просто положила. Зная, что Вера запомнит. Она и запомнила. Дома было тихо. Грейс спала. Джейк сидел на кухне, пил чай. Вера забрала дочь, положила в кроватку, села рядом. — Всё в порядке? — спросил Джейк из коридора. — Да, — сказала Вера. — Всё в порядке. Он ушёл. Вера сидела на полу в детской, прижавшись спиной к кроватке. Грейс дышала ровно, пахла молоком и сном. Вера закрыла глаза. Родинка. Сломанный ноготь. Рука на стекле. «Без чудовища герой теряет смысл». Она открыла глаза. Посмотрела на спящую дочь. На щеколду на окне — закрыта. На дверь — прикрыта. Всё было в порядке. Всё было под контролем. Она врала себе. И знала это. Но врала дальше. Потому что правда была там — за стеклом, в комнате с запахом лекарств, у женщины, которая назвала себя зеркалом. И в этом зеркале Вера увидела не своё лицо. Свою пустоту. Которую можно заполнить только одним способом — вернуться. Она не вернётся. Она решила. Но письма остались в ящике тумбы. Родинка — под веками. Сломанный ноготь — в памяти. Джоан Фергюсон больше никогда не увидит Грейс. Никогда. Но она уже увидела Веру. Насквозь. До самого дна. И Вера знала: следующее письмо она прочитает. И следующее. И поедет снова. Не потому, что слабая. А потому, что без Джоан она перестаёт чувствовать себя живой. Без чудовища нет героя. Без зеркала нет лица. А без неё нет ничего, кроме тишины, счёта за электричество и злых снов, от которых просыпаешься с криком. Вера поднялась, пошла на кухню, налила холодного чаю из вчерашнего. Выпила. Поставила кружку. В доме было тихо. Она выключила свет и легла. Не раздеваясь. На левом виске пульсировала боль — там, где она вырвала волосы. Вера прижала к нему ладонь. Свою. Холодную. Она не заснула до утра.