По буквам

Усталость взяла верх днем, когда Вера отвезла Грейс в сад и вернулась домой. Бессонные ночи пригвоздили Веру к кровати и она оказалась в кабинете Уэнтворта. Стол. Лампа. Запах бумажной пыли и хлорки. За окном — ночь, но фонарь не мигал. Горел ровно, ярко, неестественно. Вера сидела на стуле для посетителей — низком, жёстком, неудобном. Напротив, в кресле управляющей, сидела Джоан. Серая роба исчезла. На ней была форма — та самая, идеально отглаженная, с серебряной брошью на лацкане. Волосы зачёсаны назад. Взгляд холодный, оценивающий, как в те времена, когда Вера была никем. — Ты знаешь, почему ты здесь, — сказала Джоан. Голос низкий, обволакивающий. Тот самый, от которого у Веры всегда подкашивались ноги. — Я не знаю. — Знаешь. Ты нарушила правила. Ты слабая. Ты всегда была слабой. И за слабость нужно платить. Джоан медленно поднялась из-за стола. Обошла его, приблизилась. Встала за спиной Веры. Та не оборачивалась. Просто сидела, вцепившись побелевшими пальцами в колени, и чувствовала затылком её дыхание. — Встань. Вера встала. Ноги не слушались. — Разденься. Она не спорила. Не спрашивала. Просто начала расстёгивать блузку. Пальцы дрожали, пуговицы выскальзывали, она торопилась и от этого путалась ещё больше. Джоан стояла и смотрела. Молча. Ждала. Блузка упала на пол. Юбка. Бельё. Вера стояла перед ней голая, дрожащая, и не могла поднять глаза. — На колени. Вера опустилась. Пол был холодным, жёстким — линолеум, истоптанный сотнями ног. Она смотрела на носки туфель Джоан — чёрные, безупречно начищенные. Стыд пульсировал где-то в солнечном сплетении. Но вместе со стыдом — что-то ещё. Что-то горячее, липкое, разливающееся по низу живота. Она ненавидела это. И хотела, чтобы оно не кончалось. Джоан наклонилась. Взяла Веру за подбородок — сильно, до хруста — и заставила поднять голову. — Ты жалкая, — сказала она тихо, почти ласково. — Ты дрожишь. Ты готова сделать всё, что я скажу. И знаешь, что самое смешное? Тебе это нравится. — Нет… — выдохнула Вера. — Нет? — Джоан усмехнулась. — Тогда почему ты мокрая? Вера не ответила. Не могла. Потому что это была правда. Джоан отпустила её подбородок и медленно обошла вокруг. Вера осталась на коленях, голая, дрожащая, выставленная напоказ. Она слышала, как Джоан открыла ящик стола. Что-то звякнуло. Наручники. Настоящие, тяжёлые, те самые, что использовали при конвоировании особо опасных. — За спину. Вера завела руки за спину. Холодный металл сомкнулся на запястьях — туго, до боли. Она дёрнулась, проверяя, — бесполезно. Джоан защёлкнула их намертво. Теперь она была полностью в её власти. Голая. Связанная. На коленях. Джоан обошла её и села обратно в кресло управляющей. Закинула ногу на ногу. Смотрела сверху вниз — как на экспонат. — Подползи. Вера дёрнулась. Наручники впились в запястья. — Я сказала — подползи. Она поползла. Неуклюже, на коленях, царапая кожу о линолеум. Сантиметр за сантиметром. Стыд душил, но между ног всё пульсировало, и она знала — Джоан видит. Джоан всегда всё видит. Когда Вера доползла до кресла, Джоан протянула руку и погладила её по голове. Как собаку. Медленно. Снисходительно. — Хорошая девочка. От этих слов — «хорошая девочка» — у Веры потемнело в глазах. Она никогда не была хорошей. Ни для матери, ни для начальства, ни для себя. А сейчас, стоя на коленях перед женщиной, которая разрушила её жизнь, она готова была на всё, чтобы услышать это снова. — Чего ты хочешь? — спросила Джоан. — Скажи. Вслух. Я хочу услышать. — Тебя, — голос Веры сорвался. — Я хочу тебя. Пожалуйста. — Пожалуйста — что? — Пожалуйста… возьми меня. Сделай со мной что хочешь. Я твоя. Я всегда была твоя. Джоан улыбнулась. Не тепло. Скорее — удовлетворённо. Она встала. Подошла к Вере со спины. Положила ладонь ей на затылок и толкнула вниз — лицом в пол. Вера не сопротивлялась. Прижалась щекой к холодному линолеуму, выставив зад. Унизительно. Открыто. Джоан не торопилась. Она провела пальцами по спине Веры — от шеи до копчика, медленно, едва касаясь. Вера дрожала. Каждое прикосновение отдавалось электричеством в позвоночнике. — Ты даже не представляешь, сколько раз я представляла это, — сказала Джоан. — Ты стоишь у плиты в своей убогой квартирке и боишься на меня посмотреть. А я смотрю на тебя — и вижу всё. Твой страх. Твоё желание. Твою жалкую, голодную душу, которая хочет, чтобы её взяли. Чтобы ей приказали. Чтобы за неё решили. Ты всегда хотела этого, Вера. Я знала с первого дня. Она провела пальцами между ног Веры. Та всхлипнула и подалась назад — навстречу прикосновению. Джоан усмехнулась. — Какая мокрая. Ты хочешь, чтобы я трахнула тебя пальцами? — Да… да, пожалуйста… Джоан ввела два пальца сразу — резко, без подготовки. Вера вскрикнула. Не от боли — от пронзительного, острого наслаждения. Джоан двигалась грубо, глубоко, не заботясь о том, удобно ли Вере. И Вере было не нужно удобно. Ей нужно было именно так — чтобы заполнили, чтобы взяли, чтобы использовали. Она стонала в пол, подаваясь назад при каждом толчке. Пальцы Джоан внутри, наручники на запястьях, холодный линолеум под щекой — она растворялась в этом, переставала быть Верой Беннет, управляющей, матерью, ответственной за всё. Она становилась телом. Грязным, жадным, подчинённым. И это было самым свободным, что она когда-либо чувствовала. — Ты хочешь кончить? — спросила Джоан. — Да… да… — Нет. Ещё рано. Она вытащила пальцы. Вера застонала — жалобно, разочарованно. Она была на грани, её трясло, она почти плакала от потребности. — Не надо… пожалуйста, не останавливайся… — Я сказала — рано, — голос Джоан был ледяным. — Ты кончишь, когда я разрешу. Она снова открыла ящик стола. Вера услышала, как что-то вытащили — тяжёлое, резиновое. Дубинка. Та самая, что висела на поясе Джоан в те времена, когда она была управляющей. Вера видела её сотни раз — и никогда не думала, что окажется по ту сторону. — Не надо… — прошептала она, но тело предало: бёдра сами раздвинулись шире, спина прогнулась. — Не надо? — Джоан провела дубинкой по внутренней стороне бедра. Холодная. Гладкая. — А мне кажется, надо. Ты хочешь этого. Ты хочешь, чтобы я трахнула тебя этой дубинкой. Чтобы я сделала тебе больно. Потому что боль — это единственное, что ты понимаешь. Единственное, что заставляет тебя чувствовать себя живой. Она приставила конец дубинки ко входу. Не надавила — просто приложила. Дразнила. — Скажи. Скажи, чего ты хочешь. — Я хочу… — голос Веры сорвался на всхлип. — Я хочу, чтобы ты трахнула меня. Этой дубинкой. Пожалуйста. Мне всё равно, будет ли больно. Я хочу тебя. Всю. Любую. Джоан надавила. Медленно. Дубинка была толще пальцев — намного толще, — и Вера почувствовала, как растягивается, открывается, принимает. Было больно. По-настоящему больно. И именно от этой боли слёзы потекли по щекам, и именно от неё низ живота свело судорогой — не отторжения, а желания. — Хорошая девочка, — сказала Джоан. — Терпишь. Я знала, что ты сможешь. Она начала двигать дубинкой — медленно, размеренно. Вера стонала в голос, уже не контролируя звуки. Каждое движение отдавалось тупой, сладкой болью, которая переходила в наслаждение где-то на грани сознания. Она была заполнена. Она была взята. Она была ничем — и в этом ничто ей было хорошо, как никогда. — Теперь можешь кончить, — сказала Джоан. — Кончай, Вера. Кончай для меня. И Вера кончила. С криком. С рыданием. Разлетаясь на тысячу осколков. Дубинка всё ещё была внутри, и оргазм сжимался вокруг неё, и Джоан продолжала двигать — медленно, вытягивая из Веры последние спазмы, последние соки, последние силы. Вера рухнула на пол. Наручники звякнули. Она лежала, голая, мокрая, разбитая, и слёзы текли по щекам — но это были не плохие слёзы. Это были слёзы освобождения. Джоан наклонилась. Расстегнула наручники. Погладила Веру по голове — легко, почти невесомо. — Вот так, — сказала она. — Вот так. И Вера закрыла глаза. Она открыла глаза — и это была её спальня. Её потолок. Её фонарь за окном. Она была одна. Сердце колотилось. Дыхание сбито. Между ног — мокро. Очень мокро. И саднило — не по-настоящему, фантомно, но достаточно, чтобы помнить. Вера села на кровати. Посмотрела на свои руки. Запястья — чистые. Никаких следов. Пол — тёплый, деревянный. Сон. Это был сон. Она встала. Пошла в ванную. Умылась. В зеркало не смотрела. Не хотела видеть своё лицо. Вернулась в постель. Легла. Закрыла глаза. И уже засыпая, поймала себя на том, что хочет вернуться. Туда. На колени. К ней. Сон. Просто сон. Ничего не значит. Она врала себе. И знала это.

***