（。）（。）
18 мая 2026 г., 19:02
Тархалорские степи — это вам не Скардвел. Тот тоже не для робких, но сам по себе более понятный — лес, тракт, разбойники, патрули… Негласные порядки, царствующие там, шлифовались годами: ограбить ограбят, убить не убьют, если сильно не выпендриваться. В Тархалоре же такое чувство, как будто кто-то разгладил мир утюгом — ни деревьев, ни домов, ни тебе приличного куста, за которым можно по-человечески присесть. Трава да небо бескрайнее, а помереть даже проще, чем зашнуровать сапог.
Дишка, впрочем, за себя не боялась. Несомненное преимущество ее профессии — в способности выжить там, где другие не протянули бы и пяти минут. Да и везения никто не отменял: она шла уже четвертую неделю, но до сих пор не повстречала никаких разбойников. Подошвы поистрепались, щеки пообгорели, запасы солонины таяли. Но в целом — мир был хорош, и Дишка была хороша в этом мире, и кволхский город впереди манил непристойностями, ради которых, собственно, и затевалась эта поездка.
— Ты должна попробовать кволхского хера, подруга, — говорила Нитс.
Они сидели в ее комнатушке над «Якорем», в Веларде. Пили отвратительно-сладкое розовое вино, которое красной кволхе подкинул визитер с юга. На следующий день Нитс собиралась отбывать обратно в Пепельный Зев, откуда приезжала на заработки.
— Я серьезно, — не унималась она. — Один раз попробуешь — вовек не забудешь! Северные мужики, уж прости, не мужики вовсе… Маленькие холодные рыбки, приплыли, потыкали и уплыли.
— Эй! Я с северными мужиками работаю, между прочим. Да и ты тоже.
— Вот именно. Ты с ними работаешь, а я тебе про удовольствие говорю.
У Нитс был особый дар: она умела пересказывать события так, что можно прочувствовать их на себе. Например, восхитительную оргию в кволхской бане, где четверо здоровенных чешуйчатых ребят передают девицу из рук в руки, как драгоценный кувшин. Или то, как у них устроено — не один, а сразу два рабочих хера. Один кволх, по словам подруги, способен довести до десяти разных оргазмов, и каждый будет лучше предыдущего, и ты будешь умоляться его остановиться, а он лишь посмеется тебе в лицо и продолжит наяривать.
— Десять, — недоверчиво протянула Диша. — Десять, Нитс, ну не свисти!
— Десять — это скромно, по нашим меркам. Хорошие кволхи доводят до пятнадцати.
Где-то в животе заворочалось теплое любопытство — то самое, что всегда определяло ее жизненные решения. Дишка всегда была легка на подъем. Ведь жизнь коротка, а молодость еще короче. Если кволхи и впрямь так хороши, как говорит Нитс — надо ехать.
К лету она скопила немного денег, отдала вещи на хранение своей тетке Гирсе (та взяла два золотых вперед, мол, «знаю тебя, шалаву»), закупила припасов и выдвинулась. Первые недели прошли почти без приключений. Разок ее попытались ограбить под Корсунем, но вступилась пара наемников: черноволосая красотка с серебряным клинком на поясе да здоровенный кволх в маске, от которого веяло опасностью. Дишка в какой-то момент засмотрелась на красавца чешуйчатого, но деваха бросила такой убийственный взгляд, что стало понятно — лучше туда не лезть.
В другой раз она прибилась к торговому каравану из Орены и две недели ехала в обозе. Купцы были вежливые, нежадные и в основном уставшие — не взяли с нее ни деньгами, ни натурой. Один из них, седой Хильмар, на прощание подарил ей банку светляков, пояснив, что в степях костры лучше ночью не жечь, обходиться малым светом.
— Ты не дури, — строго сказал он. — Корми их, водицы капай, а коли помирают, новых лови да запускай. И страшно меньше, и не споткнешься, если приспичит.
Дишка кивнула, поцеловала его в обветренную щеку и пошла дальше уже одна.
Хребет Богоубийцы показался на двадцать четвертый день — длинная белобокая гряда, наискось уходящая в горизонт. С виду горы были не очень страшные, но Диша помнила наказания Нитс: горными тропами пользуются те, кого на земле ищут за самые страшные преступления, и если верить легендам, где-то тут в незапамятные времена убили Всеобщего бога. Словом, атмосфера вокруг царила гнетущая, Дишка старалась держаться на расстоянии.
К вечеру второго дня четверть массива осталась позади. Солнце завалилось за вершины, выкрасив небо в цвет теплой малины. Дишка устроила привал у подножия скал, внутри небольшой ниши — там поместился спальник, костерок и она сама с пожитками. Она рассыпала по плоскому валуну немудреный ужин: четыре кусочка скардвельского сыра, корку хлеба, два куска солонины; между едой и сном выкупалась и натерлась маслами. Диша была чистюлей, это знали все клиенты — и приходили с уверенностью, что пахнуть она будет волшебно, а не потом и спиртным, как девки из портовых углов. Чистота, по убеждению Диши, являлась половиной успеха в профессии. Вторая половина — улыбаться, улыбаться всегда, даже когда на душе тяжело.
Диша подогрела немного воды в котелке, развела прохладной из фляги. Достала из мешочка с травами щепоть сухой ромашки и чабреца, спустила штаны и обстоятельно подмылась. Следом в ход был пущен флакон — розовое масло с капелькой корня мерны; капнула его на ладонь, растерла и принялась намазывать. Внутренняя сторона бедра, холмик нежный, складочки одна за другой.
— Эх ты, девка, — сказала она вслух — в дороге иногда хотелось просто услышать человеческий голос, хотя бы даже свой собственный. — Ты дотерпи до Пепельного Зева, дотерпи… Там-то тобой займутся.
Запах розы и мерны окутывал, подобно одеяло. Костерок она пригасила почти до углей, банку со светляками поставила в изголовье. Внутри лениво моргал десяток зеленых огоньков, словно крошечные звезды за стеклом.
— Ну, кволхские мальчики, — зевнув, пробормотала Диша. — Снитесь мне, что ли.
***
Пробудилась она оттого, что кто-то рылся в ее вещах. Звук был характерный: не мышиная возня, не шум ветра, треплющего полотно, а весьма настойчивое шебуршание. Диша с минуту лежала неподвижно, потом потянулась за светляками. Зеленоватое свечение плеснулось через стекло, неровно осветив пространство между валунами — и открыло взгляду ночного гостя, потрошащего сумку с провизией. Он оказался тетиром. Невысоким — головы на три ниже ее, — гибким, жилистым и голым по пояс. Мужской торс был привычен Дишке по роду службы, только вот венчала его непривычная козлиная морда: висячие уши-тряпочки, янтарные глаза с характерным вертикальным зрачком, длинные загнутые рога… Ниже бедер начинались ноги, покрытые жесткой шерстью, завершенные раздвоенными копытами. Из одежды — набедренная повязка да кожаные наручи, если, конечно, такое считается за одежду. Дишка прежде не встречала представителей этой расы, хотя была наслышана. Исконный народец Хребта, козлолюди с невысоким интеллектом, зато исключительно ловкие и выносливые. Жили они уединенными общинами, в контакт с людьми вступали редко — разве что на Кислом приторговывали, да и то не все. Тетир уставился на нее. Затем в тишине раздался хруст — он принялся жевать сухарь, так ни разу и не моргнув. Вид его был до того забавен, что Диша прыснула. Нелюдь шарахнулся, уши заплясали в тревоге. — Ой, малыш, — мягко сказала Диша, — извини, я не хотела напугать. Не убегай. Ты кушай, кушай. Голодный, да? И мешочек мой нашел, и сухариков уже наелся, ишь, проныра… Он не двигался. Только уши периодически шевелились в ее сторону, поглощая слова. Слушает, значит. Интонации ловит, по крайней мере — в глазах настороженность дикаря, который очень хочет доесть, но боится получить камнем по башке. Дишка медленно потянулась к сумке, выудила ломоть сыра, корочку хлеба и последний кусочек солонины, которую так берегла. Что ж теперь поделаешь, гость пришел, надо угощать. — На вот, покушай, не бойся, — она расстелила один из кульков, разложила снедь. Тетир посмотрел на еду, потом на нее, потом снова на еду. Потом сделал несколько шажков, цокая копытцами по камню. Диша держала банку со светляками так, чтобы свет падал чуть в сторону; это правило она усвоила с детства: пугливым тварям нельзя в глаза светить, они такое не любят. Солонинку козленок сцапал так быстро, что Дишка и моргнуть не успела. Поднял кусок к носу, понюхал. Глаза стали круглые и блаженные, челюсть заработала. — Вкусно? — улыбнулась Дишка. Из его горла вырвался тоненький, дрожащий звук — что-то среднее между блеянием и горловым бульканием. Диша расплылась в улыбке: ну до чего же милое существо, уж так хочется погладить, прижать к своей груди и накормить еще чем-нибудь. — Да ты у нас, оказывается, разговорчивый, — промурлыкала. Сыр тетир жевал долго, морща при этом этом нос — видно, скардвельская выдержка была ему непривычна, — а вот хлеб и мясо исчезли мгновенно. Проглотив последний кусок, он вдруг крутанулся и сиганул в темноту длинными скачками, только копыта сверкали. Стук дробью разлетелся по камням и затих где-то в отдалении. — Ну надо же, — удивилась Дишка в пустоту. Заснула она только под утро, и снилось ей, что окружает ее целое стадо тетиров, а она кормит их с рук солониной. Козлы и козочки блеяли хором, и у каждого на шее позвякивал крошечный бубенчик.* * *
Сборы проходили без спешки: свернула спальник, затоптала угли, соскребла остатки сыра, пожевала и запила водой. Степь лежала впереди ровная, золотистая и спокойная; за день можно было пройти миль пять-семь, к вечеру заночевать уже в открытой степи. Дальше — еще четыре дня, и вот тебе Пепельный Зев, кволхская обитель. Диша шагала, бодро насвистывая — как вдруг почувствовала, что за ней наблюдают. Где-то справа, со стороны гор, между скалами: раз — мелькнуло, два — мелькнуло, а вот и кустик качнулся, хотя ветра там быть не может. — Тетирчик, ты, что ли? Ответом ей был только ветер. К полудню тот же самый ветер начал крепчать, наполнился противным песчаным привкусом. Он уже не просто подгонял, а норовил сбить с ног; на горизонте поднималась желто-серая стена, очень узнаваемая — песчаная буря. Делать нечего, Дишка потопала обратно к предгорьям, где отыскала площадку, закрытую от непогоды перекрещенными скалами. Метрах в двадцати протекал ручеек, прямо из-под горного массива — вода была чиста, прозрачна и журчала, соблазняя ее пропотевшую шкурку. От счастья Диша даже рассмеялась. — Боги, я вас люблю! Через пять минут девица сидела в ручье, голая и совершенно счастливая. Холодная вода обжигала кожу до мурашек, но как же она была хороша… Дишка смочила тряпицу, протерла хорошенько шею, плечи, грудь и ниже. Песок шуршал где-то наверху, по ту сторону Хребта, а здесь, у подножия, ветра почти не было. Вымывшись как следует, Диша набросила на плечи рубшку и достала из мешочка свои масла. В этот раз намазывалась щедрее — песчаный ветер все-таки покусал ее за лодыжки, и масло ложилось на саднящую кожу, как поцелуй. Пальцы сперва целомудренно кружили по бедрам, потом задержались на промежности. Ну а что? Под рукой никого нет, имеет право… Она потерла мягонько, нащупала нужную точку, откинулась и прикрыла глаза. Ласкала себя без определенной цели — чисто расслабиться, подумать про Львиный Зев, про чешуйчатых молодцев и про то, как Нитс завизжит от восторга, когда Дишка наконец появится на пороге ее шатра. Састье безмерное, когда тебя где-то ждут. — М-м-м, — тихонько промычала Диша. С той стороны ручья донесся шорох ветвей, вслед за ним — какой-то стук. Дишка распахнула глаза, боязливо оглянулась: из раскидистого кустарника на нее пялились два знакомых прямоугольных зрачка. — Ой, снова ты! Тетир дернулся и скрылся в листве, но тут же показался опять — кончиком одного рога, потом другого, потом краешком морды. Диша опустила взгляд ниже — и едва не присвистнула. Из-под набедренной повязки виднелось… нечто. Длинное и довольно толстое, торчащее прямо вперед — по виду было ясно, что владелец этой штучки не очень-то контролирует ситуацию. Так-так-так, подумала Дишка. Так-та-а-к. Бедный малыш наблюдал за ней все это время. Не преследовал, не пытался обокрасть, просто смотрел. И втюрился, похоже — на свой дикарский манер. Подозвать бы, поболтать, приголубить, да только словами с ним не выйдет, слов-то он не понимает. Тон ловит, ушами стрижет, но общий язык ему непонятен и чужд. Тут Диша позволила себе ухмыльнуться. Ведь кто сказал, что общаться обязательно нужно словами? Она ведь, в общем-то, профессионалка совсем по другой части. — Тетирчик, а Тетирчик — пропела она, — ты, я смотрю, не только покушать любишь? Из-за куста послышалось короткое, на полтона выше предыдущего «м-бээ». Диша потянулась к флакончику с маслом и капнула себе на пальцы, не отводя бесовского взгляда. Начинать надо с простого — подразнить да посмотреть, на что степной паршивец горазд, а там как пойдет. Она устроилась поудобнее, колени развела чуть шире, чем нужно было бы для одиночного развлечения — ну, на то и расчет. Тетир за кустом не шевельнулся, но дыхание его стало громче. — Смотри, лапушка, — пробормотала Дишка на той вкрадчивой ноте, какую берегла для самых несмелых любовников. — Не бойся, я ничего такого не делаю… Сложенные вместе пальцы прошлись по холмику. Кожа была мягкая, с короткой рыжеватой порослью — Дишка подстригала ее, потому что любила, когда опрятно, — и под ладонью отзывалась привычным-добрым теплом. Двумя пальцами скользнула сверху вниз, разводя складочки в стороны, как лепестки… Тут Дишенька сама себе хозяйка, тут ей известен каждый бугорочек. Палец зашел сверху, лег на чувствительный комочек. Надавил несильно, повертел по кругу — раз, другой, третий, плавными нарастающими движениями. Под ним сделалось тверже, горошина сама собой подобралась навстречу. — О-ой, — выстонала она тихонько — не для тетира уже, для себя. В кустах хрустнуло, Дишка покосилась украдкой: из листьев высовывалась уже половина мордочки, кожистый нос ходил вверх-вниз, ноздри раздувались — хитрец и слушал, и нюхал, и сам с собою боролся. Без улыбки не взглянешь, честное слово… С каждым новым кругом, выписываемым пальчиками, она мурлыкала на полтона выше. Звуки выходили сами собой — так тело докладывало, что все идет хорошо, идет как надо. Запахи масел расходились от теплой кожи плотным пряным облаком, смешиваясь с ароматом разогретого влагалища; слизь, вязкая и прозрачная, тянулась между пальцев сверкающей паутинкой. Диша подняла руку, посмотрела на свет — и нарочно повернула ладонь так, чтобы тетиру тоже было видно. — Видишь, какая Дишка, — сказала она с нежностью. — Дишка вся уже течет. Бедненькая Дишка, некому приголубить… Грудь под рубашкой потяжелела, соски затвердели и стали ощутимы даже сквозь ткань. Дишка свободной рукой потянула ворот, спустила ткань с одного плеча, потом с другого — пускай видит. В кустах снова хрустнуло, тетир вылез из укрытия на негнущихся ногах. Из-под набедренника торчало нахальнее прежнего, красный слизистый бугорочек на верхушке ярко поблескивал. Дишка быстро оценила инструмент: длинный, толстый у основания, поуже к концу. Почти как у человеческого мужика, только с этой выглядывающей вершинкой и общей какой-то более… звериной живостью. — Иди сюда, маленький, — позвала она ласково, не переставая наглаживать себе пальцами. — Иди-иди, не съем я тебя. Иди понюхай Дишку. Тетир сделал один шаг, копытце звонко цокнуло. Потом еще один, и еще. Диша лежала тихо, наблюдала из-под полуопущенных ресниц, как он приближается дергаными шажками, как останавливается в паре метрах, как вдыхает всей грудью ее запах. — Ну подойди. Подойди-подойди. Он низко склонился, опустившись на одну свою козлячью ногу, поднес морду совсем близко к ее бедрам, принюхался. Каждый вдох поднимал его маленькую грудь, каждый выдох согревал Дишке кожу. — Хороший, — шептала она. — Смелый какой, надо же… Нос дернулся, ткнулся во внутреннюю сторону бедра. Тетир от собственной смелости в моменте обалдел и отпрянул, но через секунду вернулся опять. Он обнюхивал ее, словно ароматную ядовитую ягодку, подбирался все ближе к перепачканным в смазке рукам. — Сюда, сюда-а-а, молодец, — Диша взволнованно и часто дышала. И тут он лизнул: маленьким, осторожным мазочком по тыльной стороне кисти, по тому месту, где пальцы касались слизистой. Диша от неожиданности тоненько ахнула — и тут же расплылась в улыбке. — Не стесняйся, миленький, — засюсюкала. — Давай-давай. Приободрившись, тетир лизнул смелее: по мокрой-мягкой коже, по косточкам пальцев и дальше, где они соприкасались с горошинкой клитора… Потом остановился, нюхнул и прошелся уже без опаски, прижавшись к пальцам всей плоскостью языка. — О-ой, — Дишка покусала губы. — Ой, тетирчик, какой ты молодчинка… И медленно убрала пальцы, освобождая место. Тетир на мгновение замер, словно пытаясь сообразить, нет ли тут какой ловушки; потом решил, видимо, что нет, потому что уткнулся в нее мордочкой уже целиком, как умирающий от жажды припадает к ручью. Диша запрокинула голову, сдерживая стон. Рогатик имел определенный талант, ну или очень хорошие инстинкты. Языком работал с большим энтузиазмом: то снизу вверх полижет, обильно прижимаясь, то самым кончиком быстро-мелко потыкается в одну точку. Козлячий нос гулял по краю лобка вверх-вниз, временами Диша чувствовала, как он проезжается по клитору — и от этого у нее сворачивались пальцы на ногах. — О-о, малыш, — сипло выдохнула она. — Ласковый мой! Тетир чавкал, сопел через нос, время от времени довольно хмыкал. Диша опустила одну руку и положила ему на затылок, погладила. Там было тепло, из-под пальцев пробивалась короткая жесткая шерстка. Тетир в ответ издал тоненькое, совершенно умилительное «м-м-м-бээ», всколыхнув вибрацией киску. — Ой, не могу, — простонала она в небо. — Ой, миленький… Он все лизал, лизал, нализаться не мог: то широко пойдет, то ребром, то занырнет в самую глубину, где язык приятно заполнял и трепыхался мелко, как выброшенная на сушу рыбешка. В другое время обласкивал кончиком клитор, и от этого Дишка начинала повизгивать, потому что было щекотно и сладко одновременно. Реакции он считывал неплохо. Когда Диша издавала томные-восторженные звуки, повторял, когда замолкала, отступал. У него не было никакой техники, только язычок ловкий да тысячелетия звериной науки — чувствовать, что нравится самке. Козлиное хозяйство продолжало рдеть между ног, напоминая о приоритетах. Диша скосила глаза. Тетир стоял все в той же позе — скрючившись над ее киской, — но бедра его ходили мелкими толчками, член подергивался в такт. На слизистой верхушке набухала густая белая капля: повисит, вздрагивая на каждом движении, потом сорвется и тянется вниз тонкой блестящей нитью, а на ее месте тут же набухает следующая. Дишка даже как-то растрогалась. — Ох, как тебе хочется-то, бедненький! Приподнявшись на локтях, она смотрела на эту лижущую мордочку, на неловкий танец мохнатых бедер. Кончить в таком положении было бы сладко до одури, но эгоистично, а Дишка эгоисткой не была, в особенности с теми, кто старается. — Эй, Тетирчик. Погляди-ка на Дишку. Он отстранился. Глаза были совершенно очумелые — расфокусированные, с расширенными зрачками, морда блестела от подбородка до самой переносицы. Язык чуть свисал из приоткрытого рта. — Молодец, — нежно сказала она. Потом медленно провела рукой по животу вниз — и развела пальцами складки, распахивая перед ним путь, что ждал его. Розовый, мокрый, вздрагивающий. — Давай сюда, маленький. Слов тетир, конечно же, не понял, пришлось слегонца подтянуть к себе за рог. Он оказался над ней сверху, уперся руками в камень. Бедра все еще двигались сами по себе, как у пса при виде течной суки. — Тише, тише, — Диша рассмеялась, мягко обхватила шерстяные бочка. — Ишь, нетерпеливый! Тише, лапушка… Внутреннюю сторону бедер щекотало — очень характерное ощущение, как будто проводят по коже жесткой щеткой, Дишка поежилась, хихикнула. Козлячий член проехался по ее брюшку, оставляя влажный след, пока не провалился в пупок. — Не туда, миленький, не туда, — Диша опустила руку, поймала. Ого! Не маленький, совсем не маленький. Для такого недоростка — даже как-то нечестно. В ладони ощущается плотнее и горячее, чем человеческий — у тетиров, по всей видимости, сама кровь горячее, как и любая звериная. Дишка притулила головку ко входу, прицелила. Тетир дернулся вперед — нетерпеливо, нервно, неумело… Мимо. Член проехался по лобку, его обладатель недоуменно блекнул — «бэ-э?» — и Диша, прикусив улыбку, снова направила, на этот раз придерживая за бедра свободной рукой. — Вот сюда, сюда. Тихонечко. Он наконец вошел, головка раздвинула вход и пошла дальше, распахивая упругие стенки. Несмотря на все предварительные старания, Дишку расперло так, что не вдохнуть. Тетир издал тоненькое, жалобное «бэ-э-э-э», как будто ему самому сделали больно. — Ой, ну ты что, душа моя, — Диша обхватила его за шею и прижала к себе, успокаивая. — Все хорошо. Дишке тоже сначала туговато, потерпи, родненький. Она погладила затылку, по плечам, по спине — та была мускулистая, но худая и гладкая, почти без шерсти. Пальцами Диша чувствовала, как любовничка мелко-мелко трясет — то ли от напряжения, то ли от того, что он впервые такое испытывает. Возможно, и впервые — кто ж разберет, как у них там с самками заведено… — Тише, тише, — она легла поудобнее, развела колени пошире, чтобы ему было ловчее. — Ты не торопись, никуда Дишка от тебя не денется. Тетир послушался. Немножко полежал, переводя дыхание, потом начал двигаться. Внутри него, похоже, происходила некая борьба — между желанием и непривычкой, между «хочу» и боязнью испытать чрезмерную тесноту. С каждым новым толчком он заходил глубже, и киска гостеприимно растягивалась навстречу, обнимала его. — Боги, — выдохнула Диша. — Надо же, какой ты чудной! Тетир зашелся в очередном «бэ-э», потонувшем в горловом мычании. Бедра задвигались увереннее, шерстка зашкрябала по коже. Дишка велела телу расслабиться, растечься, поплыть навстречу. Понемногу стеночки перестали сопротивляться и прильнули к тетирскому члену, согревая своим теплом. Ободренный успехом в нижней части, козлолюд решил исследовать верхнюю. От Дишки пахло розой и потом, немного — ее собственным запахом, который тетирчику, очевидно, очень полюбился. Он вздохнул шумно, подтянулся повыше; рубашка к этому моменту уже почти полностью сползла, обнажив грудь. Сиськи у Диши была отменные — тяжелые, налитые, с крупными розовыми сосками, которые сейчас стояли торчком. Тетир ткнулся в правый, лизнул. — Ой, — Дишка рассмеялась через стон. — Тебе и дойки нравятся? Ну ты глянь, совсем как мужик… Он обхватил сосок губами с удивительной деликатностью, будто то не сиська была, а спелая ягода. Но едва начал сосать, аккуратности как не бывало: грудь нелюдь поглощал с таким энтузиазмом, с таким оголтелым старанием, как будто из нее прямо сейчас должно было что-то политься. — Тихо-тихо-тихо! — Дишка цокнула, шлепнула его легонько по носу. — Дурак, что ли? Это тебе не меховые дойки, как у ваших козлих, с ними нежнее надо… Дишке показалось, что глаза его сделались пристыженными. Следующая попытка была медленной и нежной: обхватил сосок губами и принялся обсасывать, не увеличивая давления. Втягивал, отпускал, снова втягивал… Между делом в ход шел язык — мягко обводил кругом, прижимал к небу, мелко теребил. Грудь вокруг соска вскоре заблестела, излишки слюны потекли вниз к ребрам. Диша постанывала от души. Удовольствие нарастало сразу в нескольких местах: внизу, где он размеренно и глубоко долбился, и сверху — где лизал, сосал и оттягивал. Где-то между этими двумя точками протянулась сладко гудящая связующая нить. — Ой, лапушка, — простонала она. — Ой, лапушка, какой ты молодец! Чем больше Диша хвалила, тем лучше у тетира выходило. Он работал на одобрение, как зверушка, признавшая своего хозяина: то захватит поглубже, то потреплет внутри язычком, то оттянет на себя, то резко отпустит, а Диша ловит свою же грудь свободной рукой и обратно ему подает. Потом переходит на другой сосок, умничка — слюнявит, обхватывает, втягивает, снова чавкает… Между ног лилось рекой, шерстка тетира в паховой зоне была насквозь мокрой. Маленький, самоотверженный, с напряженными до предела мышцами… На спине его проступали жилы, бедра двигались в упрямом ритме, а голова при этом сосредоточенно работала над ее соском. Видно было, что бедному козлику очень хочется успеть везде — и трахать, и сосать, и нюхать, — но от этого старания у него сводит все тело. Диша жалела своего лохматого ухажера в самом нежном, материнском смысле этого слова. Положила обе ладони ему на ягодицы — твердые и маленькие, как два горячих абрикоса, — и принялась направлять, подавать его на себя. — Вот так, миленький, вот так, — приговаривала Диша. — Помогу тебе. Ты только сверху работай, а Дишка снизу все сделает. Тетир не возражал: перенес вес на локти и засосал еще внимательнее, покуда Диша двигала его по себе. Каждое движение задка под ладонями — маленький горячий рывок, и на каждом член заходит чуточку глубже. До оргазма было недолго, это угадывалось по тому, как нестерпимо-тяжело стало внизу живота, как колени начали непроизвольно смыкаться. И тут Дишке пришла в голову махонькая шалость. Мастерица любви она, в конце концов, или кто? Она оторвала одну руку, щедро облизала пару пальцев. Тетир заметио и скосил один глаз в ее сторону, не отпуская соска. — Не отвлекайся, солнце. У Дишки для тебя сюрпризик. Намокшие пальцы вернулись на твердые горячие ягодицы и осторожно пробрались между ними. Там, в самой ложбинке, нашлось оно, драгоценное — маленькое тугое колечко, окруженное жесткой шерсткой, дрожащее и горячее. Диша бесстрашно приложила палец, Тетир недоуменно блекнул в сосок. — Тише, маленький, тише, — Диша поглаживала колечко подушечкой, скользила по нему круговыми движениями, размазывая слюну и смазку. — Дишке можно. Дишка только погладит, ты не бойся. Колечко подобралось сильнее. Второй рукой Дишка качала его на себе, не переставая — потому что сама была уже на грани, замедлять ритм было бы совершенно недопустимо. Постепенно тетир расслабился. Дошло, видимо, что ничего страшного не происходит, наоборот, происходит вроде бы даже неплохое. Он снова подхватил сосок, мокро зачавкал, задвигал тазом иначе — не только в нее, но и слегка назад, навстречу пальчику. Подмахивал, родимый, сам того не понимая. Колечко мягко расступилось, обхватило горячо и плотно. Внутри было узко, очень узко… Затаив дыхание, Дишка продвинулась на полфаланги, потом чуть-чуть отступила, потом повторила. Тетир издал низкий оголтелый звук, член в киске пульсанул, и от этой пульсации у нее пробежала по спине жаркая судорога. — Молодец, тетирушка, — выдохнула она. — Молодец какой ты у меня. Дишка тебя очень любит. Ну-ка, ну-ка. Диша зашла второй фалангой, осторожно пошевелила. Тетир захлебывался, блеяние становилось совсем уже мазаным. Остервенело заглатывал сосок, цеплялся за него, как за спасательный круг. Бедняжка, сочувственно подумала Диша, козлихи у них в роду наверняка до такого не додумываются… Тяжесть продолжала копиться внизу живота, как будто наполняли водой узкий сосуд, и достаточно было пары движений, чтобы перелилось через край. Тетир сменил одну грудь на другую, обхватил, втянул, несильно прикусил остывший сосочек и потянул на себя. Диша вогнала палец поглубже, тетир в ответ толкнулся в нее особенно крепко — и все совпало. Она закричала птицей. Стенки захватили член плотным ритмичным сжатием — раз, еще раз, еще раз, — и тетир рванулся вперед, извергаясь горячей и плотной струей. Он блеял без остановки, а Диша смеялась и стонала одновременно, чувствуя, как неистово смыкается-размыкается тетирская дырочка на ее пальце. И оргазм был длинный, глубокий, пробирающий сквозь все тело, и тетир этот тшедушный, потный, такой умильный, что просто… Просто.* * *
Рогатый покинул ее засветло. Копытца простучали по камням вверх по склону, через десяток ударов его уже не было ни видно, ни слышно. Куда ускакал, Дишка не представляла. По своим тетирским делам, наверное. Все в конце концов ускакивают, что человеческие мужики, что нелюди. Первым делом она пошла обратно к ручью и вымылась дотошно, как мылась после хорошего рабочего вечера. Исстари было у мастериц любви главным принципом: после контакта — мойся, перед контактом — мойся. Между контактами, если есть возможность — тоже мойся. Грязь не грех, но беду сулит страшную. Она устроилась на плоском камне, грея бока на солнце, как ящерица. Вокруг разложила алхимический инвентарь: маленькую ступку, мешочки с травами, мерную ложку из рога. Мастерицу, что обучила Дишку варить зелья, звали Тойра; когда они впервые повстречались, ей было уже под пятьдесят, седая коса тянулась до самых лодыжек, а пальцы от вечной работы с кислотами вечно шелушились. Старуха сжалилась над девицей, плачущей в подворотне после очередного мерзкого клиента, и пригласила к себе учиться — не науки ради, но собственного благополучия. — Запоминай, голубушка, — приговаривала Тойра, размешивая зелье в котелке. — Девка твоего дела должна знать четыре отвара. Первый от ребеночка, второй от зуда и сыпи, третий от скардвельской чернухи. Четвертый — от несчастий, что мужики ниже пояса разносят, вроде ползунчиков. Не выучишь — не выживешь… Отвары Диша научилась замешивать, не глядя. Так и сейчас: растерла в ступке зверобой, добавила сухой ромашки и щепотку коры дуба, залила водой из котелка. Сам котелок отправился на костерок и оставался там, покуда не закипел. Запах шел травянисто-горький и Дишке нравился безмерно, потому что напоминал об уютной мастерской Тойры и о том, как они чаевничали, разместившись на поваленном бревне перед избушкой. Когда отвар закипел, Дишка процедила его и принялась пить, поглядывая на алеющий горизонт. Песчаная буря почти улеглась, утром можно будет отправляться в путь. Из еды, правда, остался один-единственный кренделек, скрюченный да черствый. Ужинать им Дишка побрезговала, решила ложиться впроголодь — лучше так, чем тащить в рот всякую гадость. С утра встанет пораньше, поищет птичьи гнезда в округе или корешков каких-нибудь пособирает. Свернувшись в спальнике, Дишка вдруг почувствовала свою киску. Та отзывалась благодарным томлением, как мышцы у человека, который славно потрудился и отправляется на заслуженный отдых. Внутри чуть-чуть набухало, чуть-чуть саднило по краям, и то самое славное чувство на свете. — Ой ты, — Диша тихонько хмыкнула. — Понравился тебе нелюдь, что ли? Перед глазами стояла козлиная мордочка с дергающимся носом. Славный все-таки малыш, славный… Звероватый, лохматый, слова сказать не может, но поласковее многих клиентов из Веларда. Те обычно делали свое, расплачивались и уходили, а этот вон лизал, целовал, сиську высасывал так, будто там прятался смысл его маленькой козьей жизни. Вспоминая об этом, Дишка мечтательно ласкала себя внизу. — Вот бы нам еще разочек, — пробормотала она вслух, обращаясь то ли к самой себе, то ли к звездам, робко проклевывающимся над скалами. И тут послышались знакомые цокающие шаги. Диша схватилась за банку со светляками, ее зеленый отблеск выхватил из темноты рогатый силуэт, приближающийся безо всякой робости. Он остановился чуть поодаль, с каким-то узелком на плече. — Тетирчик, — Дишка была вне себя от радости, — вернулся! Тетир в ответ бодро блекнул и сбросил узелок на землю. Диша выпуталась из спальника по пояс и села, поджимая под себя ноги. Губы сами собой растягивались в улыбку, так уж она была рада повторному визиту козленка. — Что это у тебя? Тетир опустился на корточки, протянул ей узелок. — М-бэ, — сообщил он. Диша осторожно развязала — и замерла в удивлении. Внутри обнаружилось столько разной снеди, что хоть пир закатывай: две золотисто-смуглые лепешки, комок кислого сыра, завернутый в отдельный лоскуток, несколько полос сушеной конины — настоящей пряной конины, какую делают в южных кочевьях, — а еще дикое яблочко и три засахаренных финика. В Тархалоре финиковые деревья не растут, плоды привозят в степи с дальних южных торжищ, так что оставалось лишь гадать, где рогатый ими разжился. — Это что, мне?! Вместо ответа он переложил сверток на ее колени. У Дишки защекотало в груди в каком-то дурацком, девичьем, переполненном теплотой смысле. — Свет мой, — пробормотала она. — Тетирчик мой. Спасибо! И легонько потрепала его между рогов. Тетир расплылся в чем-то, похожем на улыбку — насколько вообще козья морда способна ее изобразить. Зубы у него, благо, были не страшные, без чернушки и дырок. Диша принялась за еду с такой жадностью, словно год ничего не ела. Лепешки оказались дивные, мягкие внутри и зажаристые по краям, с легким привкусом кострового дымка; сыр в меру солоноватый, с вкраплениями каких-то трав; конина — специфическая, но неплохая. Яблочко она прикончила в три укуса, а финики, наоборот, жевала медленно и долго, растягивая удовольствие. — М-м-м, — прогудела она сквозь набитый рот. — Где же ты добыл такое чудо? Тетир таращился молча, слегка склонив голову — похоже, ему нравилось наблюдать за тем, как она ест. Диша умяла все до последней крошки и облизала ладони, потом спохватилась, виновато уставилась на кормильца. — Ой, Тетирчик, я ведь с тобой не поделилась! Я сама-то даже не подумала, сголодала — и налопалась все. Прости меня, миленький. Обиды за «миленьким» как будто не было, но Диша все равно осталась с неприятным ощущением внутри. Надо как-то отблагодарить, что ли… — Знает Дишка, как тебя порадовать, — смешок. Она подалась вперед и сдвинула в сторону полоску, обвивавшую его бедра: под грубой тканью угадывалось уже окрепшее, ко всему готовое естество. Тетир блекнул, одновременно подаваясь навстречу руке. Уже знает, разбойник, уже выучил, что Дишка полюбит и приласкает. — Смышленый! Ты подойди-подойди, а то мне так неудобно. Он послушно ждал, покуда девица расстегнет пряжку и стащит с него пояс. Член стоял колом, более темный у основания, светлее ближе к кончику, со знакомым бугорком на верхушке; чуть ниже — плотная и тугая мошонка, обтянутая курчавой шерсткой. Диша схватилась тремя пальцами, как привыкла. Кожа на ощупь была чуть шершавая, не такая, как у людей или эльфов, но и не слишком грубая; от собственной смазки, сочащейся из бугорка-наконечника, она за пару движений сделалась упругой и шелковой. Большим пальцем прошлась по нижней части столба — там у него были маленькие выступающие венки, мягко расходящиеся от основания, приятно прокатывающиеся под пальцами. Тетир застонал, отзываясь на прикосновение, и пошире расставил свои копытца. — Хорошая у тебя штучка, — похвлила она, — симпатичная. И начала качать рукой плавно, размеренно — вверх-чмок-открылся, вниз-чмок-спрятался, и при каждом заходе из верхушки выдавливалась новая густая капля, растекающаяся между пальцев. Тетир мелко задрожал, Диша мягко похлопала по его напряженной ягодице. — Тише, родной! Дишка делает… Она наклонилась, повела носом. Без обнюхивания к мужским местам приближаться вообще не приходилось, такая уж профессиональная привычка. Хорошие клиенты за это ее любили, плохие обижались, но она держалась стойко: грязного и прелого в рот не возьмет, хоть озолоти. Тетир в этом смысле оказался почти безупречен. От шерстки, конечно, исходил звериный запах, но не удушающий, а очень естественный и легкий, немного походящий на козье молоко или согретое солнцем сено. Примешивалась и теплая мускусная нотка, а поверх нее — запах степного ветра, сухих трав, далеких пыльных дорог. Сутки напролет бегает по диким землям, сразу видно. — Хороший ты, — выдохнула Диша одобрительно. — Чистенький. И коснулась кончиком языка головки, обводя по краю. На вкус — солоновато-сливочно, с той же теплой животиной, какой отдавал его запах. Диша крутанула язычком еще раз, проходя по тоненькой ямке на верхушке. — Бэ-э-э, — пожаловался тетир сверху. Дишка поцеловала головку и втянула, набирая ртом это теплое, живое, упругое создание. Прижала языком к небу, подержала, затем вытащила медленно, не ослабляя нажима. Головка выскользнула с оглушительным чмок, от которого тетир вздрогнул всем телом и блекнул так, что эхо запрыгало по камням. — М-м-м, — Диша довольно облизнулась. — Нравится, да? Он недвусмысленно подал вперед бедра. Диша рассмеялась и повторила: чувственный поцелуй взасос — медленное вытягивание — оглушительное «чмок», и еще раз, и еще. Тетир дергался, блеял, беспокойно шевелил руками — не знал, куда их деть, до головы ее дотронуться не решаться. Воспитанный, не лапает без приглашения. В награду Диша взяла его целиком, расслабила горло — старая мастерская хитрость, — и медленно насадилась до основания. Двигалась нарочито плавно, чтобы он чувствовал каждый вершок этого пути, язык ходила по нижней стороне ствола, нежно облекая венки. Свободной рукой нырнула ниже, собрала в горсть мошонку. Под кожей прощупывались два упругих уплотнения, тяжеленькие, по-боевому вздернутые. Дишка перекатила их в ладони — каждое яичко отдельно, аккуратно. Слегка сжала, потерла друг о друга. Тетир в ответ издал совершенно нечеловеческий звук — нечто длинное, гортанное, на полпути между «бэ» и воплем кошки в марте. Обрадованная такой реакцией, Дишка решилась на рокировку: рукой вновь взялась надрачивать член, чтобы не остывал, а ртом спустилась ниже, прижавшись нежными губами к мошонке. Обхватила одно из яичек губами и втянула, позволив тугому шарику разместиться у нее во рту, поиграла языком, потеребила; потом повторила то же самое со вторым, напряженным кончиком прошлась по бугристому шовчику, идущему ровной линией посередине. Яйца теперь были все мокрые, капали слюной на камень. Увлекшись, она не заметила, как тельце в ее руках заходило ходуном, и как «бэ-э» сменилось хрипом. Стоило вновь переключиться с мошонки на головку, тетир вцепился обеими руками в ее волосы и толкнулся до упора. Дишка поперхнулась, но все-таки выждала, напомнив себе об очередной профессиональной мудрости: в моменте мужика лучше не прерывать, иначе кайф ему сорвешь, а может, и обидишь. Покуда тетирчика корежило в тисках ее горячего рта, она дышала через нос и непрерывно заглатывала порции спермы, что он спускал в ее горло. Потом он отстранился с обессиленным стоном-выдохом, а Диша шумно сглотнула и утерлась тыльной стороной ладони, переводя дыхание. Вид у нелюдя был виноватый: надбровные дуги поднялись домиком, уши понуро обвисли. — Ой, заюшко, — она ласково погладила его по жилистому, мокрому от пота боку. — Ну ты чего, ну ты чего! Не переживай, родной, я и сама увлеклась... Тетир блекнул тихонько, почти шепотом. — Придется тебе собраться, — Диша плутовато улыбнулась. — Дишка-то еще свое не получила, а ей тоже надо. Член у тетира опустился, но не до конца — обвисший наполовину, он все еще стоял достаточно крепко, и красный бугорок торчал наружу, поблескивая остатками смазки. Хорошая регенерация у козлика. Оно и понятно — кто бегает столько по горам, у того и кровь играет, и сил много, и восстановление быстрое. — Дай-ка я устроюсь, миленький. Она отползла к спальнику на четвереньках и повернулась задом, зажав подушку между локтей. Дебелый Дишин зад, который многие клиенты сравнивали двумя пышными караваями, с готовностью оттопырился в сторону тетира. Одной рукой Диша потянула ягодицу в сторону, приглашающе покачалась — иди, мол, вот так будем теперь. Тетир зрелище оценил. Радостно подскочил, простучал копытцами, пристроился — на этот раз уже без какой-либо робости, с деловитым сопением и целенаправленным движением члена к знакомой дырке. — У-у-ух, — Дишка пыхтела в подушку, прогибалась в пояснице да отклячивала повыше зад. Тетирчик толкнулся в нее сразу до основания — такой же твердый и горячий, такой же неоправданно крупный для маленького нелюдя. А как наяривать начал! Маленький, да удаленький, вот уж действительно... Ростом невысок, а силушки будь здоров, каждый толчок ходит ходуном через все ее тело, вжимая лицом в лежанку. Если бы Диша не упиралась изо всех сил, давно бы отъехала к стене. — Боги, тетирушка, — простонала она. — Ну ты дае-ешь… Бедра двигались с настоящей звериной мощью, он не берег себя и не приноравливался, просто долбил. Ноги Дишки непроизвольно разъезжались, ягодицы звонко-мокро шлепались о пах — шлеп, шлеп, шлеп, — и разносился между валунами таким эхом, что только держись. Между шлепками — глухое и мокрое чавканье, сопровождающее каждое размашистое вбивание члена. Диша слушала эту музыку и улыбалась сквозь стоны, потому что музыка эта была про нее, и музыки этой ей отчаянно хотелось. В какой-то момент Тетир, от возбуждения потерявший всякую способность соображать, подскочил как самый настоящий козленок и тяжело взгромоздился ей на спину — руками обхватил под грудью, ногами лег чуть ниже поясницы, едва касаясь копытцами земли. Он практически повис всем весом, а бедрами замахал с такой скоростью, что у Дишки едва глаза на лоб не вылезли. — А-а-ай! Ой, лапушка, ой ты дура-ачи-и-на! Дурачина ее очевидно не услышал, он был во власти своих природных инстинктов. Где-то в глубине было место, что любую бабу может довести до экстаза — и тетир исправно попадал по нему каждый раз, как маленькая неутомимая машина. Колени Дишкины разъехались уж дальше некуда, смазка разбрызгивалась кругом, от глубины и частоты внутри все сжималось в пульсирующую пружину, которая вот-вот, вот-вот, вот сейчас… Грянуло так, что она не успела ничего понять. В очередной раз собралась пружина — и рванула, прошив от темечка до кончиков пальцев на ногах. Тетир отчаянно заблеял и вошел на всю длину, и резко замер, и повис на ней сверху, прижавшись всеми конечностями. От столь мощной отдачи Диша всхлипнула, пару раз вздрогнула на догорающих волнах своего оргазма да и опала, уткнувшись лбом в лежанку. Некоторое время они оставались в этой конструкции: она на четвереньках, он верхом, оба тяжело дышат, оба мокрые, оба не очень понимают, на каком они свете. Тетир блекнул в шею слабенько-удовлетворенно, как сытый ребенок, да и свалился на спальник. Член вышел с хлюпом, теплая струйка сбежала по внутренней стороне бедра. Под ребрами Дишки перекатывались мелкие остаточные судороги, она их чувствовала и млела. Давненько ей не доводилось кончать вот так — до слез горючих на щеках, чтобы ничего, ну вот совсем ничего больше не хотелось в эту минуту. Она глядела на своего любовника, и волна нежности поднималась в груди: он лежал на спальнике, разбросав руки-ноги в стороны, и счастливо хлопал глазами в звездное небо. — Ну ты молодчина, — благодарно шепнула, погладив вздымающееся брюшко, и пристроилась рядом, положив голову на шерстистое плечо. Тетир сначала напрягся, но поняв, что от него ничего больше не требуется, снова обмяк и ткнулся носом в ее макушку. Костерок потрескивал и догорал, угли подсвечивали пространство красноватым светом, а над Хребтом разливалась пряная южная ночь, напоенная пением цикад. — Тетирчик, — сонно пробормотала Диша. — Какой ты у меня хороший! Странный, козлячий, но хороший. Мысли ворочались в голове, как усталые звери. Обещанные радости, оказывается, можно встретить в самых неожиданных местах. Например, на привале у скалистого массива, с маленьким козьеногим разбойником, который таскает тебе финики и сказочно ебет… Жизнь на проверку оказывается даже изобретательнее, чем в рассказах Нитс. Прижавшись щекой к теплому шерстяному боку, Дишка провалилась в сон, расслабленная и счастливая, как кошка, нализавшаяся сливок.
