Боябоя

      Я не боюсь       Я не боюсь       Я не боюсь       Холодный ветер режет легкие, ноги спотыкаются об неровности гребаного асфальта, норовя свалить хозяина прямо в грязь из мерзости и липкости, но останавливаться нельзя. Только не сейчас. Воздуха не хватает, спортивная сумка пережимает горло, оседая на спине невыносимой тяжестью.       Не боюсь       Не больно       Не страшно       Антон юркает в узкий переулок центральной улицы, звуки позади стихают, но явно ненадолго, драть дальше некуда — тупик. Неоновые вывески мажутся перед глазами, свет везде давно потушен.       Суббота. 23:13. Нормальные люди спят дома, видя седьмой сон, но… «Боябоя»?       Не боюсь.       Руки трясутся, как у старой бабки, когда дергают тяжелую полупрозрачную дверь на себя. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       Открыто.       Тяжёлая дверь поддается с трудом, мокрые ладони скользят по металлической ручке, но приблежающийся грохот заставляет напрячь неслушающиеся конечности и влететь в темное помещение. Запыханный, с огромными накрашенными глазами и подгибающимися коленками вжимается в захлопнутую дверь, пока бородатый мускулистый парень напротив ошарашенно моргает.       — Здрасте…       За дверью проносится отборный мат, топот, и Антон, не думая, отступает в сторону и падает на корточки, прикладывая указательный палец к губам. Наверняка смешно выглядит: после выступления, с растрепанной прической, огромной сумкой и кроксами на ногах, приказывает незнакомому, довольно внушительному в размерах парню заткнуться. Звуки стихают, и омега расслабленно выдыхает, стукаясь головой об стенку. Плевать, как он выглядит. Плевать, как на него посмотрят. Плевать, что подумают.       — Эй, парень, все норм…       — Я хочу записаться к вам, — уверенно выпаливает он, стараясь выравнять дыхание, — На бокс. Я же по адресу?       — Эээ… — глаза встречаются с двумя такими же удивлёнными, сомнение и смятение виднеется в них, но лицо смягчается, губы трогает тихий смешок, а через пару секунд помещение заполняется басистым, громким смехом. Великан явно выдыхает: — Бля, ты меня так напугал, парень. Думал…       — Я не наркоман и даже не пьяница, увы. Я, кстати, Антон.       Губы дрожат, но растягиваются в осторожной улыбке. Великан выглядит добреньким. Он тянет руку вперёд, и широкая ладонь аккуратно сжимает его длинные пальцы, помогая подняться, и заключить официальное знакомство.       — Гриша. Ну что ж, пройдем что ли?       Гриша смотрит на него яркими серыми глазами, под которыми залегли тёмные тени, так, будто всё понимает без лишних слов: и почему так странно ворвался, и почему так поздно, и почему в таком виде, — но молчит, и Антон ведётся, повзоляя завести себя вглубь помещения.

***

      Шесть недель спустя.       Черный худак, серые спортивки, белые носочки, кроссы. Чуть духов за уши и на запястья, очки-нулевки на переносицу, минималистичное колечко на безымянный палец правой руки, о котором любой женатый человек скажет, что оно далеко не обручальное, спортивная сумка на плечо и пачка уверенности в карман. Нет такой? Скажите, когда привезут.       Снова в бой.       Снова в себя.       Для себя.       — Илья, я ушёл!       — Хорошо, — выглядывает из-за стены мохнатая рыжая голова, окидывая быстрым взглядом с ног до головы и вновь возвращаясь к глазам, удовлетворившись увиденным, — забрать тебя сегодня?       — Если сможешь.       — Позвони тогда, как закончишь, думаю, к вечеру освобожусь с меню.       Антон кивает, оставив избитую реплику «отдохни, работа не убежит» при себе. Илья трудоголик. Жуткий. От него как раз работа и сбежит на другую планету, лишь бы больше никогда не видеть этого заядлого перфекциониста.       — Ещё!       Четкий удар, сильная рука. Дыхание сбито, но дыхалка уже достаточно привыкла, чтобы не заставлять организм грохаться в обморок.       — Ещё!       Метко, в цель, по команде. Тело ломит. Стук сердца отдается в ушах, кровь бежит по кончикам пальцев, ладони все потные, но перчатки снимать не хочется. Они — защита, сила, уверенность, гарант его спокойной жизни.       — Ты можешь сильнее!       Первый… Четвертый… Шестнадцатый… Не может.       — Шуша, всё… Всё… Не могу, — слова слетают с пересохших губ, руки тянутся к полу, потная спина соприкасается с мокрым матом. Привычная боль пронизывает мышцы, но Антону нравится. Это несравнимо с той болью, когда бьешься бедром о косяк, это другое — приятное, сладкое.       — Молодец, боец, — широкая ладонь с нежностью касается мокрых волос, растрепывая их еще больше, и довольная улыбка окрашивает лицо тренера. — Сегодня хорошо поработал, отдыхай. Дойдешь сам до диванчика или помочь?       — Ты же знаешь, я не отказываюсь, — усмехается он и только собирается подняться, как сильные руки уже отрывают его от мягкого покрытия, с легкостью вынося из зала и укладывая в точку назначения, — Спасибо, мой герой, — хихикает омега, прикладывая руку к сердцу.       — Обращайся, принцесса.       Широкая спина скрывается за дверью большого зала, народ постепенно подтягивается туда. Антон переворачивается на живот, подтягивает одну ногу к груди, укладывая ладони под легкую голову. Это место уже настолько родное, что вылезать из него совсем не хочется. «Боябоя», как можно было догадаться по названию, — боксерский клуб, где принимают и новичков, как Антон, и старичков независимо от пола. Помещение огромное, хоть со стороны и кажется крошечной коробкой: три зала, один из которых для групповых занятий, раздевалка, душевая, уютный уголок ожидания на входе, бесплатная кофемашина у Гриши за стойкой и даже мороженое. Из работников Антон видел пока только троих человек: Гришаню — менеджера и некого встречающего, — разумеется, Шушу и девочку-тренершу с нерусским именем, которое до сих пор не может запомнить. Собственно, и незачем. Глаза закрываются, сладкая истома окутывает разум и тело, и…       — Какого хера? — рычит знакомый низкий голос над головой.       Антон заторможенно моргает, пытаясь расслышать строгие нотки, но голос повторяется вновь:       — Ты что здесь делаешь, я тебя спрашиваю?       Приходится мученически выдохнуть и показать Илюхе мысленный фак за такую подставу, перед тем как пробурчать в ладонь:       — Занимаюсь.       — Все, танцы задницей надоели?       — Ты мне надоел, долбоящер.       — Тебя кто-то обидел?       — Да…       — Кто этот ублюдок?       — Это… Это… — сильные руки переворачивают с живота на спину, не вытерпев блеканья, явив взору ожидающий прищур потемневших синих глаз, — Ты, придурок. Чего ты себе там навыдумывал в своей умной голове? Что меня изнасиловало тридцать парней, когда я был именно в тех шортах, которые ты мне запретил носить, и я наконец-то понял, что дядя Арсик прав? Хуй те…       Широкая ладонь накрывает губы, затыкая.       — Хватит поясничать, мартышка. Я задал вопрос и хочу получить на него ответ. Честный.       — Мгм… — рука пропадает, — иди нахер.       Антон вскакивает, выскользнув сосиской из-под нависшего тела, и удирает в сторону раздевалки. Что-то даже силы появились. Может, пешком до дома дойдет? Уже включили фонари, стемнело, но можно пойти через… Нет, нет, нет. Нельзя. Не ему.       — Я тебя не отпускал! — раздается за дверью, и омега закатывает глаза. Зануда!       — У меня нет сил на разговоры, разве не видишь? Я устал, отвали.       — Мы еще не договорили.       — Договоришь дома. Сам с собой.

***

             Квартира встречает подозрительной тишиной.       — Ильдооооос?       И в ответ тишина. Балдеж. Сам сбежал куда-то, а за ним отправил местную кровопийцу. Ну спасибо. Антон скидывает вещи прямо на пол, не обращая внимания на скорченное лицо альфы, и шуршит широкими спортивками к холодильнику, тут же присасываясь губами к холодному мультифрукту. Голову хотелось остудить еще с того момента, как новая информация залетела в неё. Как можно было так облопошиться, спрашивается? Хочется истерично смеяться, но за него это уже делает матушка-судьба, не заставляя лишний раз напрягаться.       Конечно, он знал о его профессии и что где-то там в городе есть его собственный клуб, но… какого хера именно этот?! Как они не встретились раньше? Как не пересеклись? Полтора месяца — огромный срок, Арсений точно был на работе, Антон точно был на тренировках, и все было шикарно, пока… Да как, черт возьми? Полез в бумажки и увидел знакомую фамилию там, где она клялась никогда не оказаться? Картинка в его голове сложится наверняка быстро, язык распустится мгновенно, а глаза… Оффф!       Антон кидает пустой стакан в раковину, тут же натыкаясь взглядом на гору немытой посуды, которую оставил…       — Илья — пидорас!       Живут все вместе, втроем. Арс — лучший друг Ильи, Илья — лучший на свете брат, если исключить из его списка достоинств дружбу с Арсением Поповым. Назойливым, грубым, но чертовски привлекательным альфой. Они с Ильей с детства не разлей вода — один сад, одна школа, одна армейка, разве что высшее образование разное: пидорас пошел в полицейский, а Илюша, насмотревшись в детстве «Рататуя», — в ресторанное дело. Обоим уже по двадцать пять, да только разъежаться они не планируют, с каждым днем все больше капая Антону на мозги. «Шапку надень, простудишься», «сними эту дрянь, живот видно», «не общайся с ним, он мутный», «не позже 11 дома, иначе сам приеду». Старикашки с манией величия! Антону 20, а его учат жизни, как десятилетку, как писать в тетради в толстую линейку, а не косую. Брат еще ладно, но Арсений… Бррр. Военной закалки, педант до мозга костей, ответственный за что бы ни взялся, выебистый и нарцистичный. Перепалки — обыденность, грубая тактильность — база, поэтому Антон даже не удивляется и не брыкается, когда сильные руки двумя ладонями обхватывают его талию и запирают в клетке между раковиной и крепким — отвратительным! — торсом.       — Привет, мартышка, — глаза горят недобрым огоньком, лицо напряжено — дело явно не к добру. — Давно не виделись.       — Здравия желаю, товарищ главный абьюзер, — без энтузиазма бурчит Антон, сложив руки на груди.       — И почему же в этот раз я абьюзер, позволь узнать?        — Никак не позволяю, товарищ, я не знаю, что такое личные границы.       Арсений хмыкает. Это привычка. Обыденность. Но ему почему-то нравится. Антон один раз ненароком, не задумываясь, ляпнул что-то похожее, а глаза напротив так загорелись: то ли от злости, то ли от едва сдерживаемого смеха — и пошло-поехало.       — Как дела?       — Смотря с какой целью интересуетесь.       — Ничего криминального.       — Пойдет. И я пойду, пожалуй.       — Стоять. Сейчас Илья вернётся, и мы все вместе обсудим причину твоей заинтересованности боксом.       Антон закатывает глаза, опрокинув гудящую голову на висящий позади шкафчик.       — Да ты задрал… Никто меня не обижал. Жопу ставлю.       — Это ты зря, мартышка, я ведь все равно узнаю правду. Почему мой клуб?        — Первый под руку попался, не знал, что это твоё, уж извини, — ухмылка расползается по губам, он ничуть не раскаивается, — но уходить не собираюсь, больно Гришаня нравится.        — Мгм, — протяжно, многозначительно, сверля дыру во лбу, ведь глаза Антон все так же прячет в узорном потолке. Боится столкнуться с синевой чужих глаз. — Свободен.       Он знает этот тон. Бесится. Потому что не так, как он сказал. Потому что вышел из-под контроля. Антону даже иногда кажется, что у него два брата, хотя мама рожала всего двух, и он один из них.       Арсений симпатичный, даже очень. Темные длинные волосы, зализанные назад каким-то охренеть каким дорогим гелем, четкий профиль с щетиной, голубые глаза, выражающие всегда одну эмоцию «ты дебил?», нос кнопкой, тонкие губы, изогнутые в усмешке, даже больше в оскале. А еще он высокий, накачанный и… носит гребаные майки без рукавов, светя всеми прелестями работы тренером по боксу прямо перед глазами бедного омеги. Выдержать такое и в обычный день нереально, а в течку — вообще невыносимо, настолько, что приходится выгонять соседей пожить где-нибудь ещё, но не в радиусе тысячи метров. Арсений в такие моменты возмущается особенно буйно, мол, вдруг ему будет совсем плохо, недоест, отключится, пристанет кто, а спасти некому, и приходится применять запретный приём: глазки вылупить, бровки нахмурить, ручки на груди сложить и грозно топнуть ножкой, чтобы любимый братишка, не устояв перед котячьей мордочкой, схватил дружка за руку и уволок куда подальше, пока Антон его не съел вместе с прелестями ниже пояса.       Захлопнув дверь на замок, Антон заползает с ногами на подоконник, достаёт из-под декоративной подушки новую пачку чипсов и, устремив взгляд в ночные верхушки домов, уплетает сегодняшний «мега»-ужин. Арсений совсем не глуп, а учитывая его образование и поразительную способность вытягивать из Антона правду, долго омега отбиваться не сможет, и однажды, оказавшись в ловушке, сбежать, как сегодня, не получится. Каков будет итог?.. Печальная улыбка расползается по покусанным губам омеги. Есть больше не хочется.       Маленькие огоньки города с наступлением ночи загораются сильнее, трасса пустеет, мгла окутывает все кругом, но яркость города не уменьшается — слишком много фонариков, фар неспящих машин, вывесок, зажженных окон… Город никогда не засыпает полностью. И Антон этой ночью тоже не спит.

***

      — Эй, слышь ты! Да, ты-ты, красавчик, беги сюда! — противный хохот бьет в сгорбленную спину, сжимая невидимые пальцы на шее, заставляя ускорить шаг. Ничего, бывает, отвяжутся. Такой район. Все через это проходят, ничего.       — Ну куда же ты, малыш? В догонялки хочешь поиграть? Учти, взрослым дядям это быстро надоедает, — улюлюканье все ближе, пар ног все больше, а надежды вернуться домой целым все меньше... Парень срывается с места, сильнее вцепляясь пальцами в пояс тяжелой сумки, что тянет к земле, к побитым кроксам на голых стопах. Отборный мат тянется вслед за ним:       — Рат, за ним!       Сердце испуганно замирает... чтобы в следующую секунду забиться с удвоенной силой.       Холодная дрожь бьёт по телу. Омега вскакивает посреди ночи в холодном, ледяном поту и, без задней мысли, бежит в комнату старшего брата, врет о пришельцах и страшных чудищах и впервые за последние полтора месяца чувствует себя в безопасности, укутавшись в его родные объятия. Может?.. нет. Противно.       На утро сбегает раньше Ильи, отгородившись от вопросов, и что-то в эту ночь в нём меняется. Становится тише, задумчивее. Вспоминает. Снова переживает. Снова ездит только на такси и с братом, только в светлое время суток, только в спортивках и безразмерной толстовке. Чтобы не привлекать внимания.       — С тобой что-то не так, Ан, — в конце одной из тренировок замечает Клава — вторая девочка-хореограф их общей группы курочек-танцорш, — Что-то случилось? Я могу чем-то помочь?       — Нет, спасибо, — натянуто улыбается Антон, бессовестно чеканя ложь подруге, — все хорошо.        — Но ты с нами больше не зависаешь… — обеспокоенно, поджав накрашенные губы, — да и болтаем мы теперь куда меньше, и наедине, и с курочками…       — Устаю, Лав.       — Ты… Ладно. Хорошего тебе вечера и передавай Илье приветик!       — Угу, и тебе тоже.       Антон посвящает больше времени боксу, берет больше тренировок, переносит занятия с любимыми девочками на два часа раньше, меньше ест, сидит в наушниках. Не отвечает на глупые советы соседей, в принципе предпочитает закрыться от них в ванной и долго сидеть под струями горячей воды, до сих пор чувствуя липкий мерзкий взгляд на затылке…       Мимо Гриши это не проходит незамеченным, чему омега даже не удивляется. Они не общаются так тесно, чтобы нагружать друг друга своими жизнями, но он с уверенностью может назвать альфу приятелем без лишних мыслей, который изменения в поведении открытой книги видит ещё за секунду до того, как парень зайдет в клуб. Антон не рассказывает, но Ким и не просит, лишь смотрит глубокими серыми глазами и хмурит густые брови, не одобряя выбранного пути. Гриша разрешает сидеть рядом с ним, пить молча чай, приходить на его треню, даже забрать один из худаков, что висит на Антоне как на вешалке, создавая мощный панцирь от чужих любопытных взглядов. Что замечает не только он.       — Это ведь не твоя кофта, верно? — в один из дней спрашивает брат, столкнувшись с ним на кухне поздно вечером.       — Не моя, — кивает Антон.       — У тебя появился парень?       — Нет.       — Расскажешь?       — Может быть, потом.

***

      Неделя тянется со скоростью улитки, тело изматывается, мысли медленно утягивают на дно, а взгляд синих глаз с каждым днем становится все внимательнее и подозрительнее. Бесит.       Тем, что ещё один такой взгляд, и Антон не выдержит — разревется, разобьется на осколки.       Омега бредет позади девятиэтажного дома — возвращается домой, — сворачивая в свой переулок, как кто-то неожиданно наваливается со спины, нависая грозной тенью. Не соображает, что делать, но паника быстро сменяется холодностью рассудка, и быстрым движением хватка слетает с шеи. Он разворачивается и со всей дури, как учил Шуша, впечатывает кулак в лицо отморозка.       Мужик шатается, беззвучно матерясь, но Антон и не собирается останавливаться, метя в чужое тело как в боксерский мешок. Удовлетворение разливается горячей жидкостью внутри, заполняя, заставляя звереть, разгораться огню все сильнее.       Страх, злость, обида — все выбивает, словно все это время ему только это и нужно было: подтверждение. Подтверждение того, что он больше не слаб, он может себя защитить, он может дать сдачи. Может отомстить такому же придурку, как те уроды.       Его очередь играть.       Костяшки ноют, руки трясутся как у старой бабки, глаза застилает пелена, в ушах рвутся бомбы, но даже сквозь них он слышит неожиданно знакомый, хриплый, сиплый голос:       — Так и знал.       И земля уходит из-под ног.       Глаза не верят увиденному, но и кукушка отказывается принимать поражение. Тело парализует, удавка затягивается на шее.       — Ты… — пелена злости спадает с глаз, горло саднит, ком паники сдавливает стенки, и наружу вырывается ошарашенный хрип: — Ты придурок?! Ты что… Ты что делаешь?! Ты… Зачем?..       Арсений, дождавшись конца потока вопросов, чему-то кивает, вымученно ухмыльнувшись, и, вытянув широкую ладонь вверх, сжимает-разжимает пальцы:       — Дай руку.       — Придурок, — ошарашенно выдыхает омега, так и застыв, но Арсений, попытавшийся самостоятельно встать, снимает заклятие обездвижения, заставляя ринуться к нему: — Да стой ты, куда валишься! Дай сюда свою руку! Зачем было так пугать?! Идиот, блять. Арсений ухмыляется, вцепившись рукой в талию омеги и подпрыгивая на здоровой ноге.       — За язычком-то следи, малявка, — хрипит он и сплевывает, отворачиваясь, — еще молоко на губах не обсохло.       — Щас сам покавыляешь домой, — слабо возвращает парень, честно не представляя, как это будет выглядеть. Никак.       — Не посмеешь, — словно читает мысли альфа, — ты меня избил, так ты теперь со мной и возись. Выхаживай, как сварливая женушка своего любимого муженька.       — Арс… — срывается с губ раньше, чем Антон успевает подумать, и взгляд устремляется в его сторону. Причёска растрепана, глаза блестят озорным блеском, хотя должны выражать гнев, злость, обиду… Он его избил! И… Глупо винить в этом одного мальчишку, альфа с лёгкостью мог дать отпор — он тренер, мать его, но выбрал поваляться в чужих ногах на грязном асфальте. Зачем?.. Он не произносит вслух, но Арсений и без слов читает немой вопрос в глазах напротив. Наклоняется ближе, лбы мягко стукаются, дыхание — беспокойное и ровное — смешивается в единое. Обычно альфа называет это повербанком для людей, но сейчас… как будто что-то в нём не так, слишком… близко. Несколько сантиметров, и они столкнутся губами — сухими тонкими и искусанными пухлыми, — но прежде — глазами.       «Не сейчас», — говорят они,       «А когда?» — и взгляд замолкает, устремившись вниз, к губам или, может, носу, омега не видит. «Ты сам мне скажешь, когда будешь готов, — вновь отвечают они, — ответить на все мои вопросы».       Сзади проезжает машина, в соседнем дворе лает дворняжка, сверху наверняка щебечут птички и разговаривает по телефону тучная соседка, но все звуки замирают, резко перестав существовать. Искра. Буря. Страстный…       — Поцелуемся? — хрипит омега и тут же, спохватившись, растягивает губы в неловкой, кривой, как и он сам, улыбке: шутка.       Глаза альфы устало прикрываются, губы плотно сжаты, но наверняка хотят высказать пару лестных, желваки заметно перекатываются, отчего мужчина морщится, ведь рядом расцветает багровый след, при виде которого омега стыдливо поджимает губы, и Арсений, так ничего и не ответив, сильнее вцепляется в тонкую талию и хромает, буквально утаскивая, как костыль, вперёд.       Стыд окутывает с пят до макушки. И не понятно, из-за чего больше: своей глупой шутки или чужой реакции на нее. А шутка ли это была?..       До подъезда, а после и прихожей доходят в полной тишине. Арсений, кряхтя, падает на мягкий пуфик и, вытянув ноги, откидывается на стенку позади себя, приняв максимально выгодное положение, чтобы жалостливое сердце омеги жалобно вздрогнуло, почесало за его горящую стыдом задницу и отправило за аптечкой.       Руки все ещё потрясываются, но выверенным движением смачивают ватку спиртом и, притянув чужую горячую ладонь, обрабатывают. Затем вторую. Арсений не дёргается, лишь смотрит из-под приоткрытых ресниц — поплывше, разморенно, сонно, — и молчит, вынуждая парня жрать себя изнутри.       — Зачем ты это сделал? — все-таки тихо спрашивает он, поймав чужие глаза в свои. Арсений хмыкает, не отрываясь, и уголок его губ насмешливо ползёт вверх:       — А ты как будто не знаешь.       — Не знаю, — голос дрожит, стихая, пальцы замирают на чужой скуле, схваченные в кольцо чужих.       — Хватит, — хрипло, твёрдо, совсем не похоже на тот расслабленный, вольяжный тон. — Илья, может, и верит в твои сказочки, но я — нет, и ты это прекрасно знаешь.       Взгляд, цепкий, ожидающий, испепеляет, грудь сдавливает знакомыми тисками, но Арсений не даёт сбежать — дергает за запястье, впечатывая в себя, и сжимает огромными лапами в своих крепких объятиях, заставляя опустить тяжелую, чугунную голову на его твёрдое, пахнущее потом и одеколоном плечо и разрыдаться, как последняя тварь.       — Плачь, малявка, только не держи в себе. Плачь… — руки скользят по дрожащей спине, шее, макушке, окуная в чувство безопасности — кокон из одного лишь Попова. И это так по-родному, совсем по-детски, когда его объятия ощущались непробиваемыми воротами, а тихий, успокаивающий шёпот — не целебной микстурой, от которой все проходило, а спусковым курком, из-за которого невысказанные эмоции обрушивались во всегда теплые руки, хранившие их с особым трепетом, а тело поддавалось, в противовес, расслаблению. Брат не всегда мог быть рядом, особенно уехав учиться в другой город, а Арс… Просто всегда оказывался поблизости, заменяя всех и по очереди, со временем — долгим, конечно — поменяв звание няньки на что-то между братом-датыдостал-другом-идинахер-объектом-симпатии-даотвалитыменябесишь, и это так раздражает его! Так… Так… Горячие ладони прижимают ближе, выбивая воздух из легких… и порох из заряженного дула пистолета… думать не остается сил.       Сопли текут в чужую толстовку, слезы смешивают картинку перед глазами в кашу, раздирая горло новыми спазмами. Снова. В сотый раз. Они стоят перед глазами, они сжимают запястья, они кричат в спину, они несутся с противным хохотом за ним, причитая, как им будет хорошо с таким омежкой, как он, ошарашенное лицо Гриши и их топот за дверью боксерского клуба. Они это устроили и забыли. А он… Зубы вгрызаются в костяшки пальцев, заглушая новый громкий всхлип.       Неизвестно, сколько времени проходит, прежде чем парень отрывается от чужого мокрого плеча, стирая с опухших красных век последние солёные капли, ведь ещё через какое-то время его макушка устало опускается на другое плечо, а тело мгновенно погружается в крепкий, беззаботный сон, так и не чувствуя, как сильные руки укладывают его в постель и заботливо укрывают одеялом.

***

      Голова противно гудит, глаза сухие настолько, что хочется вставить спички, чтобы хоть чуть-чуть их приоткрыть и понять, что происходит. Какой час? Какой день? Какой год? Абсурд, но мозг отказывается работать, погруженный в невесомую вату. Скрепя костями и мышцами, словно спал триста лет, Антон приподнимается на локти, с усилием раскрывая опухшие веки. Перед взором встает знакомая комната, и любопытство поутихает, но только до тех пор, пока тело ошарашенно не подскакивает, наконец понимая, чья это комната.       Руки скидывают одеяло, и Антон облегченно выдыхает. Не ебались. Правда, уличную одежду с него кто-то стянул и переодел в пижаму… Воспоминания о вчерашнем вечере черной тучей нависают над головой, омрачая и без того некрасочную картину. Кажется, вчера было много слёз и соплей… Много желания высказаться хоть кому-то, пожаловаться, получить долгожданную поддержку и выдохнуть, услышав нужные слова. Выпустить все это из себя и забыть, как кошмар. Как же хорошо, что говорить мешал болезненный ком в горле. Разгребать последствия совсем не хочется, а видеть чужой осуждающий или, что еще хуже, жалостливый взгляд — тем более. Хотя Антон уверен: даже если он вчера смолчал до последнего, сегодня ему уже не отвертеться.       Тяжелый вздох срывается с губ. Пора сваливать. Босые ноги опускаются на холодный пол, по рукам бегут мурашки — окно всю ночь было открыто. На цыпочках перебегает в свою комнату, переодевается в первую попавшуюся толстовку и брюки, хватает телефон, обнаруженный на тумбочке в коридоре, и распахивает входную дверь. Нет, не распахивает… Она закрыта. На второй замок, ключи от которого есть только у…       — Далеко собрался?       Вот же…       — Аааарс, — расплывается в кошачьей улыбке омега, оборачиваясь с максимально непринужденным видом. Вряд ли у него это получается — чужие глаза смеются. Альфа, растрепанный ото сна, стоит, облокотившись плечом на дверной проем, и держит у лица кружку с клубящимся из неё паром, видимо, снова кофе.       — М? — хитро улыбается он.       — Ты знаешь, у нас дома нет…       — Честных разговоров, — резко вставляет он, и лицо его становится до жути серьезным. — Я ждал и готов подождать ещё, если тебе это надо, но, пожалуйста, скажи уже хоть что-то, чтобы я не придумывал себе лишнего. Пара слов, Антон, прошу.       Антон стыдливо опускает глаза, грудь сдавливает тисками вины. Он так долго об этом молчал, потому что было противно, мерзко, стыдно и страшно: что осудят, не поддержат, обвинят во всем его, омегу, а не тех ублюдков; отвернутся. Эти страхи были настолько реальны, что за ними он совсем не заметил, как, отдалившись, буквально красным маркером написал у себя на лбу «со мной что-то не так», но не дал ни одного шанса разузнать, что случилось.       От самого себя тошно.       — Хорошо, — тихо хрипит он, не поднимая глаз, — но только при одном условии.       — Что угодно, — так же тихо, словно боясь спугнуть.       — Ты будешь меня обнимать — мне страшно, а потом купишь огромный таз мороженого.       — Фисташкового?       — И вина.       — Красного?       — Угу…       — Я согласен. Иди сюда.       Антон недоверчиво косится на вытянувшего вперёд руки альфу, что успел куда-то отставить кружку, стягивает незавязанные кроссовки и, шагнув ближе, замирает.       — Что, прямо тут? — расстерянно шелестит он, кажется, впервые чувствуя себя неловко перед… кем? Кто они друг другу? Арсений понятливо поджимает губы.       — Хочешь сменить обстановку? Пойдем в зал. Или лучше на балкон, подышим. Как хочешь?       — На диване, — скромно шепчет омега, и сильные руки, облепленные тонкой тканью футболки, вмиг утягивают за собой, а через несколько секунд укладывают на крепое плечо, примостившись в углу дивана буквой Г.       — Что-нибудь ещё?       — Телек…       — Хорошо, посмотрим мультики или?..       — Смешариков…       Арсений умиленно улыбается, но от привычного комментария «ты только их и смотришь, ребёнок» сдерживается, послушно выполнив просьбу и уменьшив звук до приглушенного, давая парню расслабиться и самому определиться, в какой момент начать говорить. Но Антон, окунувшись с головой в тепло, что вызывают чужие руки и родные сердцу персонажи, не заставляет себя ждать: ютится ближе, устремляет взор в большой экран и, сжав в дрожащих пальцах горячую ладонь, лежащую на животе, тихо, может, несвязно и с запинками, передает частичку своей раненной души в чужую:             — Помнишь, мы с девочками ездили на конкурс во Дворец спорта? Я тебе ещё видео после выступления скидывал, — Арсений, боясь спугнуть, лишь утвердительно мычит, — вот… Мы ещё потом в кафе заходили отметить призовое место, там… неважно. Ты ещё предлагал забрать меня, а я сказал, что меня подруга подвезет, а она, ну… дела у неё появились, в общем, и я сам пошёл.       Альфа невеверяще прикрывает глаза, предчувствуя, к чему ведёт парень, и лишь поглаживает большим пальцем влажную ладошку, что сильнее сжимается вокруг его.       — Там недалеко до остановки было, и я не стал тратиться на такси. Хотя, бля, лучше бы весь кошелек вытряс в этом такси, чем… — его голос ломается, а огромные зеленые глаза, полные пустоты, впиваются в синие: — Меня домогались, Арс. Пытались изнасиловать в грязной подворотне.       — Кто? — не своим голосом хрипит альфа, но омега лишь усмехается:       — Какая разница? Я их не знаю.       — Что было дальше?       — Они… не успели. Случайно попал ногой, пока брыкался, куда надо, он скрючился, а я сбежал. Потом наткнулся на ваш клуб, а он оказался не закрыт, ну а там Гриша… — слабая улыбка растягивается на его губах: — Считай, ты снова меня спас, даже не зная об этом. Спасибо…       — Господи, Антон… — мужчина прижимает его к себе сильнее, жалость кипит в нём вместе со злостью, желваки перекатываются под недельной щетиной, — Почему ты сразу мне не позвонил? У меня вокруг всего здания камеры стоят, сегодня же просмотрю их за тот день и убью нахер этих выродков. Какое это было число? Седьмое, верно?       Антон чувствует, как руки сильнее сжимаются на его торсе, видит, как скалится внутренний альфа Арса и как ходуном ходит его сжатая челюсть, смотрит в потемневшие синие глаза, что ждут лишь малейшего знака, что да, сорвись, набей им морды и сравняй с землёй, но чувствует внутри лишь неподдельное спокойствие и… нежность. Ладонь, словно в замедленной съёмке, касается напряженной щеки. Щетина приятно покалывает нежную кожу пальцев. Альфа замирает, кажется, даже затаив дыхание.       — Не надо… — шепчет омега, ласково поглаживая чуть загорелую кожу, — не стоит. Ты и так уже пострадал из-за этого.       — Тебе нужно было это, — уверенно хрипит он, разморенно прикрывая веки, — мешок с песком внутри не человек, и даже если на его месте ты представляешь их, это не доставляет тебе тех эмоций, которые необходимы мозгу. Согласись, тебе же стало легче? Вот поэтому даже не смей винить себя в этих синяках — они заживут, а ты бы еще черт знает сколько мучался. К тому же, — самодовольная ухмылка медленно расползается на его губах, — благодаря им ты теперь заботишься обо мне. Разве не прелесть?       Щёки подозрительно щипет, пальцы, смутившись, замирают. Антон не может контролировать свои приступы тактильности и нежности к этому человеку с самого детства, ведь даже тогда этот гад был как черт красив и не сомневался в этом, уверенно подхватывая зеленоглазого коротышку на руки. Арсений никогда не относился к нему как к пустому месту, а Антон никогда не отрицал, что этому есть объяснение, весомее статуса «Лучший друг старшего брата», потому что сам был не против. Он знает, что может нравиться, может привлекать и дурманить, заставлять сходить с ума с длинных ног и мечтать поцеловать самые сокровенные места его тела, но Арсений никогда не смотрел на него так.       — Ты не пойдешь в этих шортах.       — Да почему?!       — Они слишком короткие.       — И что?!       — Ты идёшь один, а не со мной, кто, по-твоему, прикроет твою задницу? Со мной или Ильей ходи хоть голышом, но один, будь добр, соблюдай правила собственной безопасности»       Если в пятнадцать это звучало как полный бред, глупый запрет и желание подчинить его под себя, то сейчас Антон осознает, что все дурацкие запреты альфы и его контроль были не скверным характером, а желанием защитить от того, чего предугадать нельзя.       — О чем ты думаешь? — вырывает из мыслей хмурый голос, и Антон расфокусированным взглядом находит внимательные синие глаза.       — Да так…       — Что бы это ни было, перестань.       Парень усмехается. Вот он о чём — Арсений слишком внимателен для этого мира.       — А если я думаю о тебе?       — То навряд ли в хорошем ключе. Так что перестань.       Смех щекочет грудную клетку, парень медленно сползает с чужого тела, утекая на заваленный подушками диван. Знал бы он, какие у него бывают мысли… Холод пробегает мурашками по рукам.       — Или ты просто свали отсюда. Где вообще моё мороженое? А вино? Разлёгся тут…       — А тебя можно сейчас оставить одного? — серьезно спрашивает он, но Антон лишь отмахивается:       — Что со мной станет? Вали.       — Нет, если ты…       — Со мной все нормально, магазин под домом, а у тебя на мне наверняка жучок стоит, так что выметайся и побыстрее, я есть хочу.       Арсений сверлит его странным взглядом, но комментарии оставляет при себе и наконец уходит одеваться, а через пару минут хлопает входная дверь, и Антон расслабленно выдыхает.       Он никогда всерьёз не задумывался о том, что чувствует к этому странному персонажу в своей жизни, просто потому что не требовался в разборе своих чувств и эмоций рядом с этим альфой — ему тепло, комфортно, надёжно, как за каменной стеной. Он — на голову выше, на порядок умнее, на тело сильнее, на шутку смешнее, на взгляд взрослее — просто появился и незаметно окутал собой, пробудив внутри щемящую нежность, восхищение, любовь. Не молотком по голове, а ласковой ладонью по макушке, — и ничего не поменялось, только внутри теплее стало.       Но получится ли что-то? Этот вопрос терзает его с пятнадцати лет. Да только кто знает ответ, если ни один из них не действует. Отношения, тем более только зарождающиеся, — это командная работа: если один человек делает здесь, а другой — там, ничего не выйдет, история не сложится. Но как понять, что этот человек думает о том же? Кто-то правда говорит об этом напрямую? Достаточно малейшего проявления взаимных чувств со стороны одного, чтобы второй сделал первый шаг. И Антон готов сделать первый шаг, но… где сигнал? когда появится? как идентифицировать? как понять, что это не братское? Ему надо потренироваться, однозначно. И он даже знает, как.

***

      — Звучит как полный бред, — светлая бровь скептически выгибается, но шалящая на ярких губах улыбка говорит все сама за себя: — Но я согласна. Будет весело.       Антон взволнованно выдыхает, мечась глазами по лицу напротив.       — И как нам это устроить?       — Хмм… — складка пролегает между ее бровей, зелёные глаза задумчиво улетают вверх. — В рестике Ильи бывают свободные столики? Это самый простой вариант, чтобы подобраться к нему.       — Думаю, один точно найдется. В плачевном случае есть барная зона, там всегда пустуют стулья.       — Отлично. Тогда дело за малым: выбрать жертву.       Сердце отбивает чечетку, пока палец мысленно пролистывает некрасивых претендентов влево, а более-менее сносных вправо. Нужен объективный красавчик. Искать такого на улице — дело гиблое, листать тиндер — тем более, к тому же, не смотря на большое время, прошедшее с зарождения этих глупых мыслишек о проверке, и десяток сеансов с психологом Ильи, которому пришлось под влиянием Арсения все же все рассказать, страх напоротся на отбитого альфача всё ещё колотит изнутри мелкой дрожью. Конечно, он уже не сравнится с тем, что было пару месяцев назад, когда выйти на улицу без кого-то казалось концом, но всё еще дает о себе знать, подкрепляясь долгими взглядами противоположного вторичного пола. Поэтому галерея подруги, работающей над множеством проектов с красивыми альфачами, подходит лучше всего.       Останавливаются уже на седьмом экземпляре: высокий, широкоплечий, даже слишком, светленький, с бездонными голубыми глазами и очаровательной улыбкой.       — Никогда не сомневалась в твоём вкусе, — лыбится Клава, хитро щурясь, — но не думал, что лучше взять темненького?       — Наоборот. Чем больше различий, тем лучше.       — Твоя правда. Так, всё, я побежала звонить, а ты держи кулачки, чтобы он не отказал такому очаровательному омеге, как ты.       Теплая улыбка расползается по лицу, несмотря на дрожащие в волнении губы. Девушка пулей вылетает из кафе. Клава, маленький шумный ураган, готова вписаться в любую авантюру, даже не дослушав до конца. Просто потому что друзья с пеленок и духовные близнецы. Резкому вызову на встречу даже ничуть не удивилась, несмотря на долгое молчание, лишь внимательно осмотрела и, нежно притянув за плечи к себе, протянула: «Дела сердечные у нас сегодня, да?» И Антон, покраснев, угукнул.       План откровенно детский и, возможно, ненадежный, но на другое омега не ставит. К другому он не готов, или, правильнее сказать, не хочет — не хочет делать первый шаг, будучи омегой. До жути стереотипно. Колокольчик на двери трещит, стук каблучков стремительно приближается, и радостная мордашка вмиг нависает над ним, являя горящие неподдельным огнем глаза:       — Он согласен!       Напряжение стискивает плечи — это будет самое некомфортное свидание в жизни. Но пути обратно уже нет. Пора бы уже показать, что вечно купаться во внимании одного лишь мужчины он не будет, есть и другие претенденты на местечко в его сердце. Или нет?..

***

      Его зовут Слава. Учится на актёрском, подрабатывает в кофейне у дома, хоть и родился в состоятельной семье, а ещё танцует в популярной команде, занимающей первые места в городских конкурсах вот уже второй год. Собственно, за это и цепляется Антон, из-за чего оживляет и себя, и погрузившегося в идиотский план малолеток альфу. Тело сковано, но скорее из-за неловкости первой встречи, чем готовности к любому маневру со стороны собеседника, а через некоторое время и оно выдыхает, убедившись в светлости этого человека. Разговор не утихает, улыбка за улыбкой, смех за смехом, взгляд за взглядом, и Антон уже не замечает, как из кухни выглядывает брат, как присматривается, как появляется совсем рядом, опуская ладонь на плечо омеги. Парень подпрыгивает от неожиданности.       — Илья, блин! — рыжий улыбается, сверкая ровным рядом зубов.       — И тебе привет, Антош. Не познакомишь? — кивает он на замолчавшего Славу, но парень и слова не успевает сказать, как Чепурченко уже светит улыбкой и протягивает широкую ладонь:       — Слава. А вы Илья, верно? Много наслышан о вас.       — Надеюсь, в хорошем ключе, — удивлённо отвечает на рукопожатие он, пока омега внимательным взглядом сканирует каждое его движение, малейшее изменение выражения лица.       — Приятно познакомиться.       — Взаимно. И, разумеется, в хорошем, Антон много о вас рассказывал: как о брате и как о поваре, конечно.       — Лестно. А вы…       — Хороший друг, — сладко улыбнувшись, уверенно брешит он, но Антон по глазам брата видит — верит, и мысленно выдыхает. План срабатывает.       — Знаешь, не каждый выдержал бы такую жесткую проверку, — оказавшись спустя полтора часа на свежем воздухе, смеётся Слава, наигранно смахивая капельки пота со лба. Антон расслабленно смеется. Илья надушнил знатно, с три коттеджа и маленькую хатку, показав прелесть старшего брата сполна, даже перевыполнив норму. Впрочем, омеге это только на руку. Компания становится все приятнее, а настроение заметно скачет вверх, отпуская нервоз окончательно.       — Ты прав, — весело щурится парень. — Все сливались после первого же свидания.       — Почему я не удивлён?       — Мой брат — тиран.       — Он просто очень за тебя переживает. Будь я на его месте, боюсь, устраивал бы то же самое.       — Почему? — удивлённо замирает Антон.       — Знаешь… — ласковая улыбка, совсем как у брата, скользит по его губам, пока глаза, скрытые прозрачными стеклами очков, задумчиво щурятся. — Ты такое солнышко, которое не хочется, чтобы когда-то потухло. А для этого надо прилагать огромные усилия, на которые способен не каждый. Твой брат молодец. Или правильнее сказать, не только он?       Антон не отвечает, но залитые ярким румянцем щёки всё говорят за него.

***

      — Смотри на меня, не поворачивайся. Улыбайся, вот так, да. А теперь посмейся, как будто я сказал самую восхитительную шутку.       — Ну это уже перебор, — по-настоящему смеётся Антон. — Самые смешные шутки только у него.       — Да ты настолько влюбленный! — присвистывает Слава, заставляя щеки, кажется, в сотый раз пылать яркой краской, пока уши, что прожигает чужой взгляд, горят еще сильнее. — Стой, сейчас я увижу что-то в окне и покажу тебе, только тогда ты можешь повернуться, уяснили?       — Ебашь, — запихивая в рот ложку приторного десерта с карамелью, машет рукой омега, но когда альфа восторженно тычит во что-то в окне, шея словно каменеет. Страх охватывает тело. Вдруг ему все равно?.. Вдруг смотрит так же, как Илья?.. Вдруг…       — Антоооон, — сквозь зубы тянет тот, — твой любимый мне щас череп просверлит, если ты не повернешь на него голову. Давай, аккуратно и непринуждённо.       — Страшно…       — Я понимаю, но он… Вокруг тебя все люди с такой бешеной энергетикой? Он уже убил меня, Шаст.       Неожиданный стук в окно заставляет подпрыгнуть. Темные горящие глаза уставляются точно в его испуганные. Дыхание перехватывает, схваченное чужими невидимыми пальцами. Прямые белые джинсы, перехваченные толстым кожаным ремнём, черная футболка, облепляющая напряженные мышцы рук, и — господи… — тёмная панамка поверх растрепанной гелем укладки. Омега шумно сглатывает. Откуда только вылез такой? Брови нахмурены, желваки ходят ходуном, пока челюсти крепко сжаты, а руки сложены на груди. Глаза выражают немой вопрос: «Кто?», но, так и не дождавшись ответа, стремительной походкой направляются ко входу. Им пиздец.       — Беги, Слава, — не своим голосом шепчет парень, но когда поворачивает голову, обнаруживает уже пустой диванчик и пару купюр вместе с визиткой и корявой подписью: «запрусь в туалете навсегда». Нервный смешок слетает с губ. Ну и придурок.       Тяжёлые шаги раздаются за спиной, Антон весь подбирается. Либо сейчас всё встанет на свои места, либо на одно разбитое сердечко в этом мире станет больше.       Крепкие мышцы груди, крупные плечи, выпирающие на предплечьях вены, военная выправка и запах терпкого одеколона — всё это он. Усаживается напротив, брезгливо взглянув на диванчик, на котором минуту назад сидел Славик, упирает локти в маленький столик и оказывается опасно близко. Слишком близко. Горячее дыхание чувствуется на щеках, что предательски краснеют, но взгляд смело скользит выше: потемневшие синие глаза сверлят в нём дыру, сканируя вдоль и поперёк, — и молчат.       Он помнит взгляд брата, помнит его выражение лица. Заинтересованность, настороженность, искренний восторг выбранным молодым человеком и окончательная короткая улыбка: одобрено.       А Арсений… Живот взволнованно щекотит от этих мыслей.       — Это его кофту ты таскаешь вторую неделю, не снимая? — хрипит, нет, рычит не своим голосом альфа, а в Антоне такой фейерверк взрывается, что глупую победную улыбку сдержать невозможно:       — Даже если и так, это что-то меняет?       Но, видимо, Арсений расценивает её совсем по-другому. Желваки на его лице дёргаются, он отстраняется и резко поднимается, молча покидая забегаловку рядом с его боксерским клубом. Антон ошарашенно хлопает ресницами.       — Ты придурок? — уже в пустоту шепчет он, наблюдая, как чёрная БМВ срывается с места, а через секунду пиликает телефон: Арс: Чтоб в девять был дома.       И это пиздец, блять.       Потому что на часах 20:38,       а он на другом конце города. Арс: И трусу своему передай, что альфа должен проводить свою омегу, а не прятаться в туалете.

***

      — Ну и что мне делать дальше?       — Действуй по ситуации.       — Хах, легко сказать. Он злой как чёрт.       — Это же к лучшему, — хитро подмигивает Клава сквозь камеру мобильного, — значит, ревнует, а раз ревнует, значит, любит. Засоси и будь таков.       — Как ты себе это представляешь? — устало улыбается омега, перешагивая ступеньку за ступенькой, — «Арс, привет, ой, засосал тебя случайно, ну давай, спокойной ночи!» Так что ли?       — Ты утрируешь, Антош. Как только увидишь его, сразу поймёшь, чего по-настоящему хочет твоё сердце. Так что не смей ему противиться и анализировать его желания своей тупой башкой!       — Ну…       — Не смей!       — Я постараюсь…       — Обещай мне!       — Хорошо, обещаю.       — Ага, пальчики сначала из-за спины вытащи.       — Так, всё, ладно! Ладно! Обещаю!       — Вот и умница. Где ты?       — У двери уже стою.       — Я буду держать за вас кулачки!       — Люблю.       Ключ проворачивается в замочной скважине, Антон тихо проходит вовнутрь, боясь лишний раз пискнуть и раньше времени привлечь внимание придурка, но не успевает даже захлопнуть дверь, как невольно прислушивается к громкому голосу, доносящемуся откуда-то из глубины квартиры:       — Он засосаться мне предлагал! Обнимался со мной, гладился, нежился. Чтобы что? Познакомить со своим новым парнем? Прекрасно! Просто чудесно! Рад за него! Я не злой, Серёг, я пиздец какой злой! Не надо ко мне приезжать, мне завтра на работу. Хотя знаешь… Нет-нет, мелкий домой ещё не вернулся, хер знает, где его черти носят. Если через пять минут здесь не окажется, клянусь, я прибью и его, и его хахаля.       Сердце бешено колотится. Это он про него?.. про него же, да? Господи… Какой идиот!       Глаза не разбирают дороги, он пересекает квартиру прямо в грязных кроссовках, чтобы на кухне наткнуться на черный силуэт и вмиг впечататься лбом в его грудь.       — Что ты…       — Заткнись, козёл.       Губы впиваются в чужие сухие, руки сминают каменные плечи. Он жмётся ближе, секунду, две, но ответа не находит. Целует, мажет, сминает, кусает — Арсений не шевелится, застыв с тарахтящей трубкой в руке. Он слушает свое глупое очарованное сердце, но чужое ему… Не отвечает. Не хочет. Разочарование застывает горькими слезами в глазах, парень резко отстраняется.       — Прости, — сквозь ком в горле шипит он, разворачиваясь и убегая прочь с этой чертовой кухни. В разочаровании виноват лишь он сам? Хах, хорошо. Хорошо! Но не успевает он и шагу сделать из квартиры, как сильные руки отрывают его от пола, заставляя обвить длинными ногами торс и больно впечататься лопатками в стенку прихожей.       Глаза в глаза.       Синие в зелёные.       Его злые и его такие же.       «Какого черта не отвечаешь мне взаимностью?»       «А какого чёрта ты с ним гуляешь?»       «Чтобы ты, идиот, наконец-то что-то понял!»       «И что же, например?»       «Ты придурок?!»       «Блять, да ты…»       Искра. Буря. Страстный… Поцелуй.       Арсений впивается в его губы, стискивая пальцами точёные бёдра до боли. Антон пищит и со всей силы кусает его нижнюю губу, тут же слыша злой шик:       — Угомонись.       — Сам успокойся, чувырла.       И сам с большей силой сминает тонкие губы, чувствуя, как сладость расплывается горячим пятном в районе груди. Пальцы путаются в смоленистых волосах, притягивая еще ближе, вдавливая в себя, впечатывая запах под самую кожу. Чтобы остался, присвоил себе, пометил… Омега рвется наружу, но Антон не в силах его контролировать. Хочется и больше не колится. Не страшно. Чужие руки ползут ниже, шумный выдох срывается с губ, и Антон уступает в поцелуе, полностью отдаваясь во власть чужого языка, творящего невероятные вещи. Жадно, резко, грубо, ревностно. Помечая своё.

***

      Антон соврет, если скажет, что ему не нравится, как ноют мышцы на утро после… этой ночи. Мягкие лучики солнца его не будят, за окном беспрерывно стучит дождь, а кровать с другой стороны оказывается совершенно пустой. Он помнит утренние обнимашки в полудрёме, помнит легкий чмок в уголок губ и неразборчивый шёпот горячих губ, резко куда-то пропадающих, но совершенно не помнит, как ходить и думать: в голове приятная пустота, а длинные ноги обласканы чужими умелыми пальцами, что уж говорить про другие части тела…       Холодный пол леденит стопы, Антон аккуратно ступает на порог кухни и тут же застывает, завороженный происходящим. Арсений полуголый, без майки, в одних серых спортивках, перевязав торс красным фартуком, что-то шаманит над плитой, в такт музыке дёргая крепкими мышцами спины, пока на столе уже дымится стопка румяных оладушек. Глупая влага наполняет глаза, ноги сами несут его вперёд.       — Доброе утро, — бурчит он тоненьким голоском, обхватив кольцом рук вздрогнувшие широкие плечи и уперев лоб куда-то в загорелую шею. Терпкий запах дурманит.       — Доброе, — бодро вторит бархатный голос, и внутри что-то с надрывом лопается. Антон резко втягивает воздух, стараясь успокоить разбушевавшуюся нервную систему, но делает лишь хуже — слезы текут ручьём. Спина напрягается: — Ты что… Плачешь?       Альфа ловко разворачивается в объятиях и, мягко обхватив мокрые щёки, взволнованно вглядывается в блестящие глаза:       — Что такое? Кто обидел мою мартышку?       Антон всхлипывает, глотая новую волну слез.       — Ты…       — Я?..       — Ты! Ты заставил меня тут рыдать, я не хотел! Ты… Ты…       — Но я даже завтрак для нас приготовил, хочешь попробовать? С твоей любимой сгущенкой и малиновым вареньем…       — Ты делаешь только хуже!       — Эмм… Я…       — Лучше молчи!       — Но…       — Заткнись!       Просьба утопает в груди альфы, нос утыкается куда-то в солнечное сплетение, пока сильные руки растерянно поглаживают макушку, не зная, куда себя деть и можно ли вообще. Стоят долго, пока сковородка не остывает, а количество всхлипов в минуту не сводится к нулю.       — Прости… — стыдливо пряча глаза в пол, все-таки бурчит Антон, нервно стискивая пальцами края длинной, не своей, футболки, — Со мной бывает такое после, ну…       — Я понял, — кажется, все ещё сбито с толку кивает Арсений, глаза беспокойно мечутся по румяному лицу.       — Я… Ты… Просто омега внутри меня разнежилась слишком… А тут ещё этот завтрак… и ты весь такой домашний, такой… Такой…       — Какой? — улыбается мужчина.       — Мой… — звуки тают в словах неизвестной песни, но чужие губы нежно опускаются на его, касаясь ласково, мягко, давая понять, что его услышали, подтвердили. Музыка играет громче, руки скользят ниже, к талии, а губы напротив неожиданно начинают тихонько подпевать быстрым строчкам песни:       — Кто сегодня твой кумир, мадам? — хрипло ухмыляется он. Глаза, голубые как апрельское небо, смотрят точно в его — задорно и нежно, и хоть Антон песни не знает, мурашки волной ползут по его рукам. — Я рифмую тебе по слогам, как скучает твой широкоплечий… Я влюбленный дикий идиот…       Он пропускает строчки, отсекая неподходящие, рифмуя свою песню, своё… Признание? Ладошки взволнованно потеют, голова идет кругом от столь ничтожной дистанции между ними, их сердцами, что разрывают грудную клетку в унисон ливню за окном. Нижняя губа предательски дрожит, это слишком для его ванильной натуры!       — Просто так       Хочу знать       Как ты там?       Без меня       Где ты есть?       Твою мать!       Куда смотрят глаза?       Что ты ешь?       Где ты спишь?       Кого сводишь с ума?       Сносит голову мне       Иногда, иногда…              — Иногда?..       — Всегда, Антон. Всегда. Когда тебя привезли из роддома, у меня было ощущение, что братишка родился и у меня, не только у Ильи. Я был в восторге. Пока ты оставался мелкой занозой в заднице, что приносит на себе ещё десять таких же мелких, я был уверен, что я настоящий старший брат. Точнее, где-то до двадцати двух лет. Ты страшно косячил, гулял допоздна, так что мне приходилось врать твоим родителям, что ты со мной, мутил с какими-то непонятными парнями, одевался как элитная, уж прости, проститутка и невероятно, просто невероятно меня бесил. В восемнадцать ты переехал к нам, и флёр старшего брата спал, уступив идиотской, настоящей симпатии. Знаешь, как мне хотелось запереть тебя дома и никому не показывать? Мне сносило крышу с тебя. Я ревновал, жутко. Но держался. Ты со временем взрослел, и всё лишнее постепенно отваливалось, ты образ сменил, стиль, круг общения, а мне всё ещё сносило голову лишь с тебя одного. Ничего не поменялось, Антон. Я люблю одного тебя все твои чёртовы двадцать лет и, бойся, буду любить ещё столько же. И даже если у нас не получится в романтик, ты навсегда останешься для меня малявкой, которой я ни в чём никогда не откажу.       Слова таят на ласковых губах, Антон плавится в сильных руках, оставляя сладкие поцелуи на любимом щетинистом лице, ведь не находит, что ответить — действия куда сильнее слов. Раньше Антон представлял себе любовь неугомонной, бешеной, страстной, такой, что всё внутри переворачивается, горит, извивается ярким пламенем и поджигает, делая глупыми идиотами, двигающимися лишь на этом горяченном пламени. Но сейчас внутри не кипит — внутри тепло, нежно. Ему не рвет крышу — его окутывают в пуховое одеяло, заваривают кружку какао и запечатывают в бесконечное чувство внутреннего спокойствия. Ведь любовь это не пламя, это тихое потрескивание маленького огонька, заженного не двумя людьми — им самим.       Руки тянут ближе, стягивая лишнюю одежду, губы сплетаются в поцелуях, поясница впечатывается в острый край столешницы. Его самого руки развязывают дурацкий фартук, скидывая на пол, обножая красивое тело — крепкие мышцы, бледную кожу, кажется, с тысячей родинок и…       — Пожалуйста, скажи, что ты просто самовлюблённый нарцисс...       — Я просто слишком влюбленный, — самодовольно лыбится Арсений, легко пожимая плечами, из-за чего кожа на рёбрах, забитая белыми чернилами, лишь сильнее натягивается, давая в полной красе рассмотреть аккуратную букву: «А», — Это твоя буква, Антон.       Омега замирает. Арсений видит, как расшираются его зрачки, когда он начинает осозновать.       — Это не просто татушка «по приколу». Это мое клеймо. Мое личное признание самому себе, сделанное больше полутора лет назад.       — Но… Мы же тогда почти не общались, — недоуменно шепчет Антон, проводя пальцами вдоль тонких линий на коже. — Так, срались по мелоче, когда ты дома появлялся. Зачем?       — Потому что я уже тогда знал, что под это кожей ничего другого не будет. Я набил ее в тот день, когда увидел тебя с Шульгиным возле универа. Ты смеялся, он тебя обнимал… А я стоял в тени и понимал, что если сейчас не сделаю что-нибудь безумное, просто взорвусь, — нежная улыбка скользит по его губам: — Теперь это моё маленькое напоминание о том, ради кого я готов на все.       — Ты маньячела, Арс.       — Я знаю.       — И я люблю тебя.       — Я знаю.       — Откуда?..       — Дурашка, у тебя на копчике такая же!       — Я просто сильно любил Александра.       — Попизди.       — Козлина самоуверенная!       — Попрошу — любимая козлина.       — Попрашение принято.