Раздень меня

Ёну:       Подготовка к свадьбе шла полным ходом. Днём я ишачил на работе без обеда, без перерыва, почти без движения. С головой уходил в чертежи, лишь бы не думать, лишь бы не смотреть на пустой стол через три перегородки от моего.       А по вечерам отец таскал меня по всему Сеулу. Примерка костюма в ателье, где портной суетился вокруг меня с сантиметром. Дегустация меню в ресторанах, где я ковырял вилкой изысканные блюда, не чувствуя вкуса. Просмотр цветочных композиций, обсуждение рассадки гостей, выбор приглашений. Отец говорил без умолку, раздавал указания, спорил с организаторами, а я сидел в кресле и смотрел в стену.       — Какой оттенок белого? Слоновая кость или шампань? — спрашивал кто-то. — Сонбэним, вы меня слышите?       Нет, я не слышал. Я думал о том, жив ли он. Где он сейчас. Почему его машина стоит во дворе, а самого нет уже две недели. Почему никто не знает, где он. Почему Кирисима больше не заговаривает о нём, а Хикару обходит меня стороной, будто я могу разбиться от одного неосторожного слова. Почему весь мир ведёт себя так, будто Араи никогда не существовало. Будто он не курил в офисе, не покупал кофе на весь отдел, не кидал сэндвичи на стол Хикару, не матерился по-русски в трубку, не носил дурацкие рубашки с цветами. Будто его не было.       — Ю Ёну, ты меня слушаешь? — голос отца пробился сквозь туман.       — Да, — ответил я невпопад.       Отец с брезгливостью покосился на мои татуировки, выглядывающие из-под манжеты примерочного костюма, и недовольно поджал губы:       — Надо будет купить тональную основу. Плотную. Чтобы никто не увидел эту... — он неопределённо повёл рукой, — мазню. На свадьбе должны быть приличные люди.       — Хорошо, — сказал я, совсем не вслушиваясь в слова.        Он удивлённо поднял бровь, видимо, ожидал сопротивления. Но я больше не сопротивлялся. Я вообще ничего не чувствовал. Просто пустота. Гулкая, звенящая пустота, которая заполнила всё внутри с тех пор, как Crown скрылась за поворотом.       Я больше не мог бояться отца. Страх сожрал сам себя. Осталась только тишина. Тишина в офисе по утрам. Тишина в квартире по ночам. Тишина в голове, где раньше звучал его голос: «Лис, я подожду».       Я не знал, где он. Не знал, что с ним. Знал только, что сам всё разрушил. И теперь меня женят. А я даже не могу позвонить единственному человеку, ради которого хотел бы остановить этот фарс.       На следующий день мы встретились с Сонми в том самом ресторане, который отец выбрал для свадебного банкета. Она пришла с папкой, где лежали распечатки с примерами оформления, какие-то эскизы, заметки. Я смотрел на неё и не мог понять: она правда воспринимала эту фальшивую свадьбу как настоящую? Или просто не могла делать что-то наполовину?       — Мне не нравится этот зал, — с порога заявила она, и я внутренне напрягся, ожидая реакции отца. — Здесь слишком темно. Я хочу, чтобы было много света. Естественного. И никаких тяжёлых штор, только лёгкий тюль.       Отец нахмурился:       — Этот зал – лучший в городе. Я бронировал его за полгода.       — Значит, разбронируйте. Почему вы выбираете ресторан, в котором будет проходить моя свадьба?        Повисла пауза. Я смотрел на них – на отца с его каменным лицом и на Сонми с её горящими глазами, – и чувствовал себя зрителем в театре. Они спорили. Вернее, отец настаивал, а Сонми не уступала. Цвет скатертей, форма бокалов, высота цветочных композиций. Каждое решение, которое отец принимал единолично, она оспаривала с такой лёгкостью, будто это было обычное обсуждение рабочего проекта.       — Нет, — говорила она. — Нет. Нет. Это я уже видела в инстаграме три года назад. Давайте что-то свежее. Я хочу пионы, а не розы.       Я смотрел на неё и не мог понять: почему я так не могу? Почему я не могу сказать ему слово против? Что со мной не так? Мне тридцать лет. Я здоровый мужик. Я тот, кто осмелился сделать татуировки на полтела. Но когда отец смотрит на меня своим холодным взглядом, я превращаюсь в десятилетнего мальчика, который боится, что его накажут. Почему? Почему она может, а я нет?       Отец в очередной раз повысил голос, настаивая на своём варианте рассадки гостей, и Сонми вдруг хлопнула ладонью по столу:       — Тогда никакой свадьбы! Почему вы решаете, какая свадьба будет у меня?! Это мой день! И я хочу провести его так, как мечтала, а не как хотите вы!       В зале стало тихо. Я замер, ожидая взрыва. Ожидал, что отец сейчас встанет, процедит что-то ледяное, уничтожит её одним взглядом, как делал со мной всю мою жизнь. Но он молчал. Он посмотрел на неё долгим взглядом, поджал губы и коротко кивнул:       — Хорошо. Пионы так пионы.       Я смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то ломается. Как будто старая, прогнившая перегородка наконец-то треснула, и я увидел: это не невозможно. Это не страшно. Просто сказать «нет». Просто сказать «я хочу иначе».       Сонми делала это с лёгкостью, и отец – мой отец, тиран, диктатор! Он уступил. Не потому что она сильнее. Не потому что у неё есть рычаги давления. А просто потому что она не боялась. Она говорила, и он слушал. Она настаивала, и он отступал.       Я смотрел на Сонми весь оставшийся вечер. Как она уверенно обсуждает меню, как смеётся над какими-то дурацкими предложениями, как спорит с отцом и выигрывает. Я восхищался ей. И впервые мне стало стыдно. Это был не тот стыд, который навязывал отец, а настоящий, мой собственный.       Мне тридцать лет. Я боюсь сказать «нет» человеку, который даже сыном меня не считает. А она просто делает. Так свободно, спокойно. Может, и у меня получится? Может, ещё не поздно? Где-то там, в неизвестности, затерялся Араи. И если я не наберусь смелости сейчас, я потеряю его навсегда.

***

      — Ты не выглядишь человеком, который скоро женится, — усмехнулась она, отпивая шампанское, которое отец купил для дегустации.       — А ты прям серьёзно к этому отнеслась, — буркнул я, выводя пальцем узоры на салфетке.       — Ну так-то это моя первая и, надеюсь, последняя свадьба. К тому же я отомщу бывшей. Пусть знает, каково это, когда твоя любимая выходит замуж! — она фыркнула в бокал и со звонким стуком поставила его на стол.       Я вздохнул:       — И что тебе это даст? Ну отомстишь, что дальше?       — Ничего дальше. Мы всё равно снова сошлись. Сделаю ей больно, мы будем квиты и продолжим встречаться.       — Ты ж в курсе, что отец будет требовать внуков, — тихо произнёс я, слушая её одним ухом.       — Ёну, — резко произнесла она, и я поднял глаза. — Зачем ты это делаешь?       Я перестал чиркать пальцем по салфетке.       — Зачем ты женишься? Для меня это прикрытие. А для тебя?       Я провёл ладонью по лицу:       — Ты же знаешь.       — Я знаю. А ты нет. Хочешь сказать, ты женишься просто чтобы отец отстал? Нет, ты врёшь самому себе. Подумай, для чего ты делаешь это на самом деле.       Я молчал. Салфетка под моими пальцами смялась в комок. Сонми ждала ответ. И чем дольше я молчал, тем отчётливее понимал: она права. Я врал себе. Всё это время я говорил, что женюсь ради наследства, ради прикрытия, ради того, чтобы отец отстал.       Но если бы это было так, я бы не чувствовал себя загнанным в угол. Я бы не просыпался по ночам с мыслью, что через две недели надену кольцо на палец женщины, которую не люблю. Я бы не смотрел на пустой стол Араи каждое утро и не спрашивал себя: где он? Жив ли? Думает ли обо мне?       Я женюсь не ради денег. Я женюсь не ради отца. Я женюсь, чтобы наказать себя. Потому что я предал его. Потому что я испугался, отступил, оттолкнул. Потому что сказал «нам надо прекратить», когда на самом деле хотел сказать «останься». Потому что я разрушил единственное, что делало меня счастливым. И теперь я должен понести наказание. Эта свадьба –не прикрытие, а казнь. За то, что я не смог его защитить.       — Я трус, — сказал я вслух. — Я предал его. И теперь я должен себя наказать.       Сонми посмотрела на меня своими черными глазами, так сильно похожими на глаза Араи. Ни осуждения, ни жалости в этих глазах не было, только понимание. Она протянула руку и накрыла мою ладонь своей.       — Ты не трус, — сказала она тихо. — Ты просто человек, которого всю жизнь учили, что он недостаточно хорош. Но ты не обязан с этим соглашаться.       Я ничего не ответил. Только смотрел на её руку поверх моей и думал о том, как сильно я хочу, чтобы вместо неё здесь сидел он. Чтобы он сказал своим хриплым голосом: «Лис, ты чего? Не смей».       Чтобы он закурил и выдохнул дым в потолок, и чтобы мне снова стало спокойно. Но его не было. И я не знал, где он. И не знал, простит ли он меня когда-нибудь.       Ночь перед этим днём я не спал. Вообще. Лежал, смотрел в потолок, прокручивал в голове наш последний разговор, его лицо, его слёзы. Я поступил как трус. Я оттолкнул единственного человека, который видел меня настоящим, который принял меня таким. И теперь меня женят. Я женюсь, он исчез, и я даже не знаю, где он.       Утром я пришёл в офис разбитым. Глаза красные, голова чугунная, в груди пустота. Коллеги косились, но никто не спрашивал. Кирисима молча поставил передо мной стаканчик с кофе и отошёл. Даже Хикару не лез с вопросами. Я был благодарен, но легче не становилось.       Директор Кан вызвал меня в кабинет. Я думал, речь пойдёт о проекте, но ошибся.       — Ёну-сси, я долго молчал, но больше не могу. Вы витаете в облаках. Сроки по проекту горят, правки от клиентов висят уже вторую неделю, а вы... Я смотрю на вас и не узнаю. Араи бы так не сделал. Он бы довёл проект до конца, даже если бы у него земля горела под ногами.       Я резко поднял на него глаза. «Араи бы так не сделал». Эти слова резанули по живому. Директор не знал, что происходит между нами, он просто констатировал факт. Но я услышал в его голосе то, чего он не говорил вслух: «Ты сдался. Ты сломался. Ты не справился». И я знал, что он прав. Араи бы не боялся. Он бы не молчал. Он бы нашёл способ, пусть дерзкий, пусть наглый, пусть чокнутый, но он бы дал отпор.       — Что с ним? — тихо спросил я, и голос прозвучал хрипло. — С Араи. Он уволился?       Директор удивлённо поднял бровь и отложил ручку:       — С чего ты взял? Он в командировке. Скоро вернётся.       В командировке. Всего лишь в командировке. Не уволился, не исчез навсегда. Я едва не выдохнул вслух. Но вслед за облегчением пришла новая, ледяная мысль: он скоро вернётся. Он войдёт в этот офис и увидит меня, женатого. Увидит, как я прогнулся под отца, как сдался, как предал всё, что было между нами. И он разочаруется. Окончательно. Навсегда.       Я не мог этого допустить.       Я встал, поклонился директору и вышел из кабинета. Остаток дня прошёл как в тумане. Я отвечал на письма, смотрел в чертежи, но на самом деле видел только его лицо. Если бы он был здесь, он бы отшутился, но дал бы отпор. В своём стиле. Он бы сказал: «Лис, ты чего? Не смей прогибаться». И я не прогибался бы. Я держался бы за него, как за якорь. Араи:        Я ехал в поезде и не видел перед собой абсолютно ничего. Слезы застилали глаза, и сидящие рядом с подозрением косились на меня, но мне было похуй. Мне было больно.       Его слова засели в голове, пульсировали и эхом отдавались в подсознании. Я закрывал глаза и слышал «Я же говорил, это просто секс». Я жмурился до искр перед глазами и слышал «Нам надо прекратить». Я затыкал уши и все равно слышал «Я же просил не привязываться».        Блядь!        Слезы снова потекли по щекам. Я уткнулся лицом в ладони, сдерживая их хотя бы на людях, но не получалось. Блять, я так не рыдал даже когда сломал ногу. Даже когда мне выкручивали руки на борьбе. Даже когда мне разбили лицо в 8 классе. Я не рыдал, как последняя сука, когда меня бросала очередная девушка.        Но, сука, сейчас я пускал сопли, как ебаный ребенок. Просто от того что какой-то мужик сказал «давай прекратим». Мы даже не встречались. Но почему так больно, блядь?       Пару дней я тупо валялся дома, не вставая с кровати, поднимаясь только чтоб сходить в толчок. Глаза совсем не просыхали, я опух как ебаный алкаш. На третий день позвонил директору, попросил командировку и желательно подальше от сюда.        И сейчас я сидел в поезде в плацкарте и рыдал в ладони. Почему я убегаю? Да потому что не смогу смотреть ему в глаза. Он так безжалостно бросил меня, будто между нами ничего и не было никогда. Ему было абсолютно похуй. И если я приду в офис, и он увидит мои опухшие зареванные глаза, я только опозорюсь. Не хочу, чтоб он видел меня таким.        Я приехал в Пусан за пару часов, поселился в гостинице. Администратор долго не хотела пускать меня, сравнивала мое опухшее ебало с фотографией в паспорте, но все же впустила. Видимо, я выглядел настолько жалко и убого, что она пожалела меня.        Директор дал мне какую-то несложную командировку, которая была предназначена для стажеров, но услышав мой голос, понял, что мне нужнее. Я мог бы взять отпуск, но от безделья мне станет только хуже.        Пусан встретил меня холодным ветром и серым небом. В воздухе пахло рыбой, солью и чем-то неуловимо чужим. Может, оно и к лучшему. Ничего не напоминало о нём.       Кроме вишнёвого дыма, который я вдыхал каждые полчаса, потому что курить я стал в два раза больше.       Кроме чёрного кофе без сахара, который я машинально заказывал везде, хотя сам пил с тремя кубиками сахара и сиропом.       Кроме дурацкой привычки оборачиваться на каждый хлопок двери – вдруг это он? Хотя он не мог быть здесь. Он остался в Сеуле и, скорее всего, уже забыл о моём существовании.       Проект, который мне подкинул директор, был до смешного простым. Небольшая гостиница в районе Хэундэ, три этажа, двадцать номеров, никаких изысков. Её построили ещё в девяностых, и теперь владельцы решили обновить фасад и перепланировать первый этаж под кафе. Работы было на пару недель, но директор растянул её на месяц: «чтоб ты проветрился как следует».       Я не спорил. Приезжал на объект к девяти, делал замеры, сверялся с чертежами, обсуждал с прорабом детали. Он был пожилым корейцем с обветренным лицом и вечно зажатой в зубах зубочисткой. Говорил с сильным акцентом, и я половину не понимал, но кивал. Мы как-то находили общий язык.       Днём я сидел в небольшом коворкинге с видом на море, рисовал эскизы, отвечал на письма, делал вид, что работаю. По вечерам гулял по набережной, курил, смотрел на волны и думал о нём. О ком же ещё.       Я шёл вдоль моря, засунув руки в карманы, и повторял про себя его последние слова: «Я же просил не привязываться».       Волны разбивались о камни.       Как моё сердце.