Раздень меня

Ёну:        Переезд случился как-то сам собой. Я сопротивлялся, говорил, что не хочу быть обузой, что справлюсь сам, но Араи просто взял и отмёл все мои аргументы одним своим фирменным:       — У меня всё равно двушка. Комната пустует. Да и чё ты как не родной? Мы ж трахались на этой кровати столько раз!       Я поперхнулся чаем и, кажется, даже покраснел. За те недели, что мы не виделись, я успел отвыкнуть от его прямолинейности. А он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с таким видом, будто вопрос уже решён. В общем-то, так оно и вышло.       Директор Кан, едва узнав, что я снова на ногах, сразу предложил вернуться. Без поблажек, без особых условий.        — Ты хороший архитектор, и я не для того разбирался с твоим отцом, чтобы ты теперь на стройке горбатился.        Я согласился не сразу, но когда согласился, понял, что скучал по этой работе. По настоящей работе. По чертежам, проектам, даже по дурацким пометкам Араи на полях.       С переездом квартира Араи изменилась. Раньше это была берлога холостяка: носки где попало, пепельницы на каждой поверхности, стикер «Ты охуенный» на мониторе. Теперь же... Нет, стикер остался, но всё остальное стало чище. Я затеивал уборку два раза в месяц. Араи ворчал, говорил, что я «превращаю его в домохозяйку», но когда я тянулся за пылесосом, он молча забирал его у меня из рук.        Готовка стала отдельным видом терапии. Раньше я почти не готовил – в квартире отца для этого была прислуга, а в моей студии не было сил. Но здесь, на этой кухне, я впервые за долгое время захотел чего-то нормального. Домашнего. Корейского.       Араи, который годами питался доставками и рамёном из стаканчика, смотрел на меня как на инопланетянина. Домашней корейской еды он толком и не знал. А тут я. С этими супами, кимчи, самгёпсалем на гриле.       — Ты меня раскормишь, я разжирею— ворчал он, уплетая третью порцию. — И стану страшным.        — Не разжиреешь, — отвечал я. — Ты слишком много двигаешься и нервничаешь. И в спортзале вечно пропадаешь.        — Это да, — соглашался он и тянулся за добавкой.       А потом как-то вечером, когда мы сидели на диване, и Араи в очередной раз позвонила мама, он вдруг протянул трубку мне:       — Она спрашивает рецепт того супа, который ты готовил в прошлый раз. Скажи ей, а то она меня заколебала.       Я растерянно взял телефон и услышал тёплый, заботливый голос:       — Ёну-собан! Как вы там? Как твои раны? Заживают? Твой суп нам очень понравился, расскажешь рецепт?        И я сидел, прижимая трубку к уху, и объяснял этой женщине, как варить корейский суп. А она слушала, записывала, переспрашивала. И называла меня «сынок». И в этот момент я понял, что больше не один. Что у меня есть дом. Настоящий. Араи:        Я стоял у окна и смотрел, как Ёну возится на кухне. Он двигался всё ещё осторожно, придерживая бок, но уже гораздо увереннее, чем пару недель назад. Я хотел закурить, но потом вспомнил, что он морщится от дыма, и вышел на балкон.        Переезд случился спонтанно. Я даже не спрашивал – просто однажды вечером, когда его выписали и он начал говорить что-то про «пора возвращаться в свою студию», я отрезал:       — У меня всё равно двушка. Комната пустует. Да и чё ты как не родной? Мы ж трахались на этой кровати столько раз!       Он покраснел до корней волос. Серьёзно, до корней! Я наблюдал, как румянец ползёт от шеи к ушам, и понимал, что отвык от этого зрелища. За те недели, что мы не виделись, я вообще отвык от многого. От его запаха, от его тихого смеха, от того, как он хмурится, когда я курю в помещении. От всего.       Он переехал на следующий день. И квартира изменилась. Не сразу, но неуклонно. Квартира оказалась гораздо просторнее, чем я себе представлял. Вокруг было чисто, красиво, все по своим местам, и я почувствовал себя в музее. Боялся прикоснуться к своим же вещам – он ведь старался, убирался, даже не смотря на боль в боку.        А этот лис будто специально начинал уборку почти каждую неделю. Я возмущался, но когда он тянулся за пылесосом, я молча забирал его. Видел, как он морщится, когда придерживает бок.       А ещё он готовил. И, блядь, какой же это кайф. Мать у меня хоть и кореянка, но любила русскую кухню, поэтому домашней корейской еды я не знал. И когда он начал откармливать меня супами и мясом, я уже представлял, с каким усердием буду отрабатывать все калории в спортзале.        Иногда по вечерам, когда мы сидели на кухне, звонила мама. Я теперь почти каждый день с ней созванивался. Она больше не причитала, не учила меня жить, просто слушала. Спрашивала, как у меня дела, как «Ёну-собан», что означало Ёнушка или Ёну-сынок. Блять, да она теперь любит его больше, чем меня!  Я ей все рассказывал, и знал что где-то на заднем плане все это слушает отец, но не встревает, что для него было удивительно.        И однажды, когда она в очередной раз спросила что-то про директора Кана, меня вдруг прошибло. Я вспомнил, как директор говорил «Твоя мама сказала, что Ену не отвечает на сообщения..», и что я так и не спросил, откуда они вообще знакомы.        — Мам, — перебил я, — так вы с ним знакомы?        Сначала повисла пауза, а потом она созналась. Они учились в одном университете. И когда я только приехал в Корею устраиваться на стажировку, она позвонила ему и попросила «присмотреть за моим оболтусом».       Я чуть телефон не выронил.       — Так он взял меня на работу не из-за способностей, а по твоей просьбе?! — заорал я, забыв, что Ёну на кухне. — И он всё это время тебе докладывал?! Это же крысятничество!       Мама поспешила успокоить меня, затараторила, что он очень хорошо отзывался, что поначалу да, по её просьбе, но потом он и сам говорил, что не пожалел о решении, и что у меня талант, и клиенты возвращаются...       Я повесил трубку и сидел, глядя в одну точку. Внутри всё клокотало. Оказывается, я никто без матери. Вся моя карьера – просто блат.       — Глупости, — произнёс Ёну, когда я рассказал ему, и я поднял на него глаза. Он сидел напротив и смотрел на меня с таким выражением, будто я сморозил несусветную чушь. — Клиенты, которые каждый раз возвращаются к тебе, – их тоже твоя мама попросила? А отзывы, которые они оставляют в портфолио, – тоже мама заставила? А новые клиенты, которые приходят по советам старых, – это тоже её рук дело? Нет. Это всё ты. Ты гениальный дизайнер, Араи. И только своими усилиями ты стал ведущим дизайнером. Не думаю, что директор Кан стал бы тебя повышать просто по просьбе бывшей одногруппницы.       Я смотрел на него и чувствовал, как внутри отпускает. Потому что он был прав. И когда он сказал, что я «гениальный дизайнер», это прозвучало весомее, чем все отзывы клиентов вместе взятые. Я уткнулся лбом в его плечо и выдохнул. Мой лис. Теперь он жил со мной, готовил мне корейские супы, затеивал уборку по субботам. И говорил, что я гениальный дизайнер. И это было лучшее, что случалось со мной в жизни.       Отец Ёну наконец оставил его в покое. То ли его пробило на какие-то эмоции после звонка моей матери, то ли угрозы директора сработали. Мне было плевать, что у него там переклинило, но он действительно больше не звонил и не писал Ёну, а он и рад был.        Девушка Сонми развелась с мужем, и они стали жить вместе. Они часто приходили к нам в гости, я познакомил их с Хикару, который тоже зачастил к нам приходить и однажды притащил кота. Худющего, облезлого, какого-то непонятного рыже-коричневого цвета, и Ёну захотел оставить его.       После того, как кошака отмыли и накормили, он оказался очень даже симпатичным. Каштановая густая шерсть, торчащая во все стороны, огромные карие глазищи, и он чем-то напоминал самого Хикару – такой же пугливый и зашуганный. Я в целом котов недолюбливаю, я больше по собакам, но этот кот настырно лез ко мне, норовил залезть на голову, вечно грелся у моей шеи, перекрывая мне дыхание по ночам.       Я, сам того не замечая, даже привязался к нему и стал подкармливать со стола, хотя Ёну запрещал. Ну, а что, этот цыплак вечно был голодным, орал как потерпевший, будто его вечность не кормили, даже в мусорку лез!        И когда в следующий раз Хикару пришел снова, он даже немного обиделся, когда я называл кота цыплаком. Все же, это было его прозвище, пусть он и не понимал, что оно значит, но с его слов «от тебя это звучит, как что-то хорошее».       Ёну тоже возмущался, что я называю его кота цыпленком, но потом смирился. Да и сам кот стал отзываться на эту кличку.