Раздень меня

Ёну:        Свет был неестественно белым. Я зажмурился, попытался отвести взгляд, но веки не слушались. Они были тяжелые, будто налитые свинцом. Потолок плыл, в ушах стоял ровный, монотонный писк. Пик... пик... пик... Это был звук моего сердца. Значит, я ещё жив.       Я попытался пошевелить пальцами. Получилось не с первого раза, но получилось. Моя перевязанная рука, в синяках и ссадинах, лежала поверх одеяла, и из вены торчала игла капельницы. Я проследил взглядом за трубкой и увидел своё отражение в стеклянной дверце шкафа: забинтованная голова, пластыри, разбитое лицо. Настоящий покойник, только дышит.       Повернул голову, и тут же пожалел. Перед глазами всё поплыло, но даже сквозь эту муть я увидел их. За стеклянной стеной палаты стояли трое: Сонми, Араи и отец. Сонми, заметив, что я открыл глаза, прижала ладонь к стеклу, её губы что-то шептали. Рядом с ней стоял Араи с покрасневшими, воспалёнными глазами, смотрел на меня так, будто то, что я выжил – было чудом. А чуть поодаль, у стены, застыл отец. Идеально прямой, в своём дорогом костюме, и лицо его было непроницаемо. Он не плакал, не улыбался, но он был здесь – и это само по себе было настолько невероятно, что я снова закрыл глаза.       В палату вошла медсестра, чтоб проверить показатели, сменить капельницу. Араи, воспользовавшись моментом, втиснулся следом, и его глаза лихорадочно бегали по моему лицу.       — Как вы себя чувствуете? — спросила медсестра, поправляя повязку.       — Как будто по мне бульдозер проехался, — прохрипел я и скривился от боли в пересохшем горле. — Долго я здесь?       — Больше суток. Ваши друзья не отходили от вас.       — А отец?       — Он приезжал. Буквально на полчаса, — она бросила быстрый взгляд на дверь, за которой он только что стоял. — Но за это время успел перессориться со всем персоналом. Очень... властный мужчина.       Это ещё мягко сказано. Я перевёл взгляд на Араи – тот всё ещё стоял в дверях, не решаясь войти без разрешения. Медсестра обернулась к нему, оценила ситуацию и смягчилась:       — Ладно, пять минут. Только вы. И без лишних движений.       Араи шагнул ближе, и я снова закрыл глаза, но на этот раз не от боли, а от облегчения. Араи... Он пришёл за мной, нашёл меня в этих проклятых трущобах, и теперь стоял рядом, и этого было достаточно.       Я чувствовал, как его тёплые пальцы осторожно коснулись моей руки, той, что без капельницы. Он ничего не говорил, просто держал меня, и я слышал, как сбивчиво и часто он дышит, будто сам только что пробежал марафон.       — Ты приехал, — прошептал я, не открывая глаз.       — Конечно, — его голос сорвался. — Ты как?       — Жить буду. Отец... он был здесь?       — Был. Сонми ему позвонила. У него была… подходящая группа крови.       Я молчал.        — Есть один нюанс, — добавил Араи, и по его тону я понял: ничего хорошего он не скажет. — Потом скажу… Сейчас главное, что ты жив…       Я хотел спросить, что за нюанс, но сил не было. Араи смотрел на меня так, будто боялся спугнуть. И я просто лежал, чувствуя тепло его руки, и мне было спокойно рядом с ним. 

***

      В палату вошёл директор Кан. Коротко постучав, открыл дверь и шагнул внутрь с небольшим бумажным пакетом в руках. Араи привстал, но директор жестом велел сесть обратно и молча поставил пакет на тумбочку.       — Тут фрукты. И витамины. Врач сказал, тебе нужно восстанавливаться, — произнёс он, усаживаясь на стул напротив моей койки. Помолчал, оглядывая меня, и добавил тихо, почти заговорщически: — Если будут проблемы – обращайся. Не стесняйся.       Я горько хмыкнул и отвёл взгляд к окну:       — Не убьёте же вы моего отца.       Директор ничего не ответил. Но в его многозначительном взгляде, который он на меня бросил, мне вдруг показалось, что ответ мог бы быть и положительным. Я предпочёл не уточнять.       Директор и Араи ушли, о чем-то разговаривая. Позже пришла Сонми. Села рядом, взяла меня за руку, начала рассказывать. Она говорила про Араи, про то, как они не спали всю ночь, как она молилась. Говорила, что я молодец, что я справился, что я сильный. Я слабо улыбался в ответ, но где-то глубоко внутри знал: она что-то не договаривает.       — Ты могла представить, — произнёс я, глядя в потолок, — что мой собственный отец захочет убить меня?       Сонми замерла. Её ладонь, державшая мою, вдруг стала ледяной. Она помолчала, собираясь с духом, а потом сказала, тщательно подбирая слова, будто каждое из них было острым осколком:       — Он спас тебя с одним условием… Свадьба должна состояться.       Я никак не отреагировал. Даже бровью не повёл. Просто смотрел в потолок, слушая пиканье аппарата. Ничего другого я от отца и не ожидал.        — Это ты ему обещала?       — Да, — прошептала она, и я услышал, как дрогнул её голос. — Я не знала, что ещё сказать. Ты умирал. Мне нужно было, чтобы он приехал. Мне нужно было тебя спасти.       — А я нет, — спокойно ответил я и наконец перевёл взгляд на неё. — Никакого соглашения между нами не было. Я был без сознания и ничего ему не обещал.       — Я боюсь за тебя, — Сонми сжала мою ладонь крепче. — Если он способен на такое, кто знает, что будет, если ты и сейчас откажешься от условий сделки?       — Это не сделка! — резче, чем хотел, ответил я и тут же поморщился от боли в груди. — Он чуть не убил меня. Своими руками или чужими – неважно! Он обязан был приехать. Это его грёбаный долг, а не предмет торга!       Сонми отвернулась. Я видел, как по её щеке скатилась слеза, и понимал, что она чувствует вину, которую ей навязал мой отец. Но я не хотел, чтобы она её несла. Я вообще не хотел, чтобы кто-то страдал из-за этого человека.       К вечеру снова пришёл Араи. Сел рядом, аккуратно коснулся пальцами моего лица, нежно, едва ощутимо. Его глаза были красными, под ними залегли тени. Он давно не спал.       — Лис, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Давай уедем отсюда.       Я уставился на него.       — В смысле?       — Он же не оставит тебя в покое. — Араи смотрел на меня, и в его глазах плескалась такая боль, такое отчаяние, что у меня перехватило дыхание. — У меня чуть сердце не остановилось, когда я тебя увидел в таком состоянии. Я сам был готов умереть, лишь бы ты жил. А сейчас тебе придётся жениться...       — Я не женюсь, — перебил я. — Эта договорённость была не со мной. Я был в отключке.       — Тогда он точно не отстанет от тебя. А если снова пошлёт кого-нибудь? А твоя работа? Ты так и будешь по стройкам скитаться?       Он замолчал, взял мою руку в свои ладони, и я почувствовал, как его пальцы дрожат.       — Я люблю тебя, Ёну. Я не хочу снова бояться за тебя, за твою жизнь. Я хочу, чтобы ты был счастлив. На достойной работе, без опасений, что где-то за углом тебя отпиздят. Поехали со мной в Россию.       Я молчал, и он повторил, но уже тише, мягче, заметив недовольство в моих глазах:       — Пожалуйста, Ёну.       — Я не хочу сбегать. Не хочу бросать всё.       — Что «всё»?! — его голос сорвался, и я увидел, как в его глазах закипают слёзы. — Что ты бросаешь? У тебя и так ничего не осталось!       Я закрыл глаза. Сжал зубы. Он был прав – у меня не осталось ничего, кроме долгов, швов и его. Но именно поэтому я не мог сбежать. Потому что сбежать – значило признать, что отец победил.       — Я не сбегу, — тихо, но твёрдо произнёс я. — Если я уеду сейчас, он будет считать, что сломал меня окончательно. Я останусь для него тем самым трусом, которого он презирал всю мою жизнь. Я не дам ему этого удовольствия.       — Удовольствия?! — Араи вскочил на ноги. Он мерил шагами тесное пространство палаты, и я видел, как его трясёт – не от злости, а от страха. — Он чуть не убил тебя! Он уже посылал за тобой, и в первый, и во второй раз! Ты правда думаешь, что он остановится? Что утрёт слёзы и скажет: «Ладно, сынок, ты выиграл»? Нет! Он просто пошлёт новых ублюдков, и в следующий раз я уже не успею. Ты понимаешь это? Не успею!       — Я буду осторожен...       — Да как ты можешь быть осторожен, Ёну?! — он почти кричал. — Ты живёшь в каких-то трущобах, где никто даже не вызовет полицию, если тебя будут убивать! Ты вкалываешь на стройке за гроши! У тебя нет ни телефона, ни денег, ни прав! Какая, к чёрту, осторожность? Ты просто будешь жить и ждать, пока это случится снова!       — Я не хочу быть беглецом! — рявкнул я, приподнявшись на локтях, и боль прострелила бок. — Я уже потерял всё! Дом, работу, деньги, мотоцикл! Если я уеду, у меня не останется ничего – ни родины, ни языка, ни шанса доказать, что я чего-то стою! Ты не понимаешь, каково это – быть никем на чужой земле!       Араи замер. На секунду. А потом горько усмехнулся:       — Не понимаю? Я приехал в Корею в пятнадцать лет. С акцентом, с русским паспортом. Я был никем. И я стал тем, кто я есть, потому что не боялся начинать с нуля. Ты можешь сколько угодно играть в гордость, но твоя гордость тебя убьёт!       — Лучше умереть с гордостью, чем жить в страхе, — бросил я, глядя ему прямо в глаза.       Он смотрел на меня долго. Потом медленно покачал головой и взял со стула свою кожанку.       — Знаешь что? Ты не боишься отца. Ты боишься быть счастливым. Ты боишься, что не заслуживаешь этого. И пока ты не разберёшься с этим, я ничем не могу тебе помочь.       Он пошёл к двери. Я смотрел ему в спину, чувствуя, как горло сжимает спазм. Мне хотелось окликнуть его, но я не мог выдавить ни слова. Только когда его рука уже легла на дверную ручку, из груди вырвалось тихое:       — Араи...       Он замер. Но так и не обернулся.       — Выздоравливай, — сказал он.        И вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. В палате повисла тишина. Только пиканье аппарата отсчитывало секунды. И только сейчас я вдруг понял, что проиграл. Не отцу. Нет. Я проиграл самому себе. Тому страху, который он в меня вложил. Тому голосу в голове, который твердил: «Ты не заслуживаешь. Ты недостаточно хорош. Ты обуза».       Я смотрел на дверь, за которой только что скрылся мой Араи, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Но, кажется, на этот раз – не от боли. Я дурак. Полнейший идиот. Он - единственное, что у меня осталось, но из-за своей гордости я сейчас лишусь и его.  Но он уже ушел, и окликать было некого… 

***

      На следующий день я уже мог сидеть. Врачи сказали, что рана заживает хорошо, швы не разошлись, и если всё пойдёт по плану, через пару дней меня выпишут. Я смотрел в окно на серое небо и думал о вчерашнем. О том, как он ушёл. О том, что я наговорил. О том, что он прав. Он всегда был прав, а я не мог признать этого даже перед самим собой.       Дверь открылась. Я повернул голову, ожидая увидеть медсестру или Сонми с очередным пакетом фруктов, но это был отец.        Он вошёл без стука. Идеально выглаженный костюм, холодные серые глаза, знакомая до тошноты осанка. Он остановился у порога, оглядел палату с брезгливым любопытством и только потом перевёл взгляд на меня.       — Живой, — произнёс он без тени облегчения. Просто констатация факта.       — Как видишь, — ответил я, и голос прозвучал ровно.       Он прошёл к стулу, сел, положил ногу на ногу. Смотрел на меня так, будто я был не его сыном, а неудачной инвестицией, которая каким-то чудом ещё приносила дивиденды.       — Ты понимаешь, что я спас тебе жизнь? — произнёс он, и в его голосе был какой-то издевательский холод.        — И что ты от меня хочешь? — я горько усмехнулся, чувствуя, как внутри закипает ярость, которую я так долго подавлял. — Спасибо? Спасибо, Ваше благородие, за то, что спасли меня после того, как сами же чуть не убили!       Отец прищурился, но не перебил. А я уже не мог остановиться:       — Ты нанял людей, подкупил полицейских, отобрал у меня мотоцикл и права, следил за мной, избивал меня, уничтожил всё, что у меня было, а теперь ты хочешь, чтобы я упал перед тобой на колени и целовал твои туфли за то, что ты сдал кровь? Нет! Ты сделал то, что обязан был сделать как отец. Это не сделка, это твой долг. И ты его исполнил. А теперь уходи!        Отец поджал губы. На его скулах заиграли желваки – единственный признак того, что внутри у него всё клокочет. Затем он медленно встал, поправил пиджак и направился к двери.       Дверь закрылась, и в палате стало тихо. Я откинулся на подушку и вдруг понял, что дышу ровно. Ладони не вспотели. Сердце билось спокойно, без паники. Впервые в жизни я сказал ему всё, что думаю. И он ушёл. Просто ушёл, не оставив за собой ни угроз, ни проклятий. Только тишину. И я наконец-то почувствовал себя свободным.

***

      Араи пришёл через неделю с самого утра. Просто сел на стул рядом с моей койкой и долго молчал, глядя на свои руки. Я видел, как он нервничает – пальцы теребили край кожанки, которую он так и не снял с улицы. Наконец он поднял глаза и без предисловий спросил:       — Лис, ты действительно меня любишь? Или я один как дебил надеюсь на что-то?       Я замер. В его голосе была усталость, смешанная с обидой, накопившейся за долгое время неопределённости и страха.       — Я тоже люблю тебя, — тихо произнёс я, чувствуя, как горло сжимает спазм. — Я знаю, что ты мне не веришь после всего, что я наговорил в машине, но...       — Тогда почему ты не хочешь ехать со мной?! — перебил он. — Это решит все проблемы! Там он нас не достанет, там у меня квартира, там мама...       Дверь открылась без стука. Мы оба обернулись, и я почувствовал, как внутри всё холодеет. Отец. Снова. Он вошёл и, даже не взглянув на Араи, произнёс:       — Я вижу, ты не один. Прекрасно. Значит, я скажу при нём. Ты не отказываешься от свадьбы. Не смей даже думать об этом. И ты перестаёшь встречаться с этим... — он наконец перевёл брезгливый взгляд на Араи, — ...этим человеком.       — Это моя жизнь, — начал я, но отец не дал мне договорить:       — Твоя жизнь принадлежит мне ровно до тех пор, пока...       — Ничего она вам не принадлежит.       Голос раздался от двери. В палату, даже не постучав, вошёл директор Кан. Он выглядел иначе, чем обычно, без следа усталости, с таким ледяным спокойствием, которое я никогда у него не видел. В руке он держал тонкую папку. Он посмотрел на моего отца так, как смотрят на подчинённого, который провинился.       — Господин Кан, — отец даже не обернулся. — Это семейное дело, не вмешивайтесь.       — Нет уж, я послушаю. — Директор встал рядом с койкой, скрестив руки на груди. — Продолжайте.       Отец переводил взгляд с меня на Араи, на директора, его челюсть напряглась, но он всё ещё держал лицо. А потом директор добавил, тихо, но с такой интонацией, что даже у меня мурашки побежали по спине:       — А заодно я расскажу вам, что лежит в этой папке. Здесь достаточно, чтобы вы добровольно отказались от своей доли в компании. Финансовые махинации, уход от налогов, подкуп должностных лиц – вы ведь помните тот контракт трёхлетней давности?       Отец побледнел. Медленно повернулся к директору, и я впервые в жизни увидел в его глазах не гнев, не презрение, а страх.       — Это шантаж, — прошептал он.       — Нет, — спокойно ответил директор. — Это последствия. А теперь вы выйдете отсюда и больше никогда не приблизитесь к своему сыну. Иначе эта папка окажется в прокуратуре.       Отец открыл рот, закрыл. Его взгляд заметался по палате, но не нашёл ни в ком поддержки.       — Это ещё не конец, — бросил он напоследок и направился к двери.       — Это конец, — ответил директор. — Всего хорошего, господин Ю.       Отец не успел выйти, как у Араи вдруг зазвонил телефон. Он взял трубку.        — Да, он в порядке. Дать ему трубку? — он поднял на меня глаза, и я удивленно вскинул брови.        Отец остановился у двери, обернулся на меня. И, прежде чем я успел запротестовать, Араи поставил на громкую связь и положил телефон на одеяло передо мной. Я растерянно слушал тёплый, встревоженный голос его матери:       — Алло? Ёну-сси? С вами всё в порядке? Араи говорил, вы в больнице, и я волновалась вместе с ним!        Отец сверлил меня взглядом, вцепившись в ручку двери, пока я смотрел на него и слушал этот тёплый голос. Слушал, как чужая женщина волнуется обо мне. Обо мне – не о наследнике, не о проекте, не о позоре семьи. Просто о человеке.              Спрашивала, как я себя чувствую, хорошо ли меня лечат, не нужно ли чего прислать из России. И я чувствовал как к горлу подступает ком, как глаза наполняются слезами. Я видел, как отец застыл. Его спина напряглась, плечи словно окаменели.       Он наконец вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь. А я остался сидеть на больничной койке, смотря на дверь, за которой скрылся этот холодный человек, который почему-то назвался моим отцом, и слушал, как незнакомая женщина волнуется обо мне больше, чем родной отец: «Ничего, ничего, сынок, всё наладится. Главное, что вы живы».       По моим щекам текли слёзы, но я не вытирал их. Впервые в жизни меня назвали «сынок». Впервые за долгое время я чувствовал, что у меня есть семья, за которую стоит бороться.