Fragments de ton nom...

--- Острые когти — ледяные, пленяще чистые — прочертили визжащие полосы по белоснежной поверхности перил размашистого балкона, возвышавшегося над всем Пентаграмм-Сити. Небо алое, густое, как пролитое вино, как сам грех, обволакивалось прочным барьером, отгородившим полный шар Рая, сияющий ангельской белизной и жемчугом, от всего Ада и его обитателей. Привычный ад для всех жителей изменился: не стало больше удушливого запаха гари и гнили в воздухе. Только холодная, стерильная пустота, тишина, переполняющая улицы, жители которых лишены душ и оставлены в немом стазисе прямо под высоченной башней, ослепительно-белой, режущей глаза, словно зуб архангела, вонзившийся в чёрную плоть преисподней. — Эй, Аластор? — позвал голос смотрящего вниз, на полную безысходность. Голос, когда-то полный жизни, теперь звучал как треснувший колокол. — Ты слышишь? Как прекрасна тишина. Жаль, теперь я не могу насладиться триумфом в полной мере. Ничего. Нет ответа. Развернувшись на пятках, фигура в чёрных одеяниях. Траурных, как ночь без единой звезды, направилась к распахнутой двери балкона, ведущей прямо в комнату, где лежало когда-то любимое существо. Красноухий демон, некогда известный как самый сильнейший грешник из всех существующих, теперь не представлял из себя абсолютно ничего — сломанная кукла с потухшими глазами, в которых раньше плясали радиопомехи, безумие. Хрупкие плечи — когда-то расправленные, гордые, теперь сгорбленные, как под тяжестью невидимых цепей — слегка подрагивали при звуке приближения палача. Это был уже даже не страх. Нет, скорее безысходность, густая и чёрная, как дёготь. Аластор закрыл глаза, когда чья-то рука почти мягко провела по его голове. — Неудобно? — голос сухой, без эмоций, как шорох песка. Это не была забота. — Дай помогу. Глаза Радио-демона на секунду расширились. Ярко-алые, как сигнальные огни тревоги — от паники, когда одна рука — пленительная, сомкнувшаяся на скулах, холодная, как лезвие гильотины, удержала голову грубой силой, а вторая острым когтем — длинным, изогнутым, словно кинжал — разодрала нитки, которыми был зашит его рот. Нитки лопнули с тихим, почти музыкальным звоном. Вскрик вырвался из горла сам собой такой, хриплый, надорванный, живой в этой мёртвой тишине. Рука автоматически потянулась к губам, теперь пылающим от новой боли кроваво-красным, припухшим, живым. Он сам зашил ему рот. Сам хотел, чтобы тот молчал. А теперь... сорвал это так, будто пытка была лишь прихотью, не стоящей даже воспоминания. — Я... убью... тебя, — прохрипел Аластор. В голосе не было силы, только отголосок былой ярости, как дальний гром умирающей бури. А его пленитель лишь усмехнулся. Вот только снова сухо, как треск сухой ветки. Не как раньше — ярко, безумно, с искрами в глазах. Теперь это была усмешка автомата, манекена с прорезью для рта. Даже Аластор так не улыбался. Не с такими пустыми глазами. В них всегда что-то было: злость цвета старой бронзы, неприязнь цвета гниющей ртути, а иногда даже радость. Острая, болезненная, как вспышка магния. Но в его глазах не было ничего. Абсолютно. Лишь бескрайняя отстранённость, холодная, как космос. Такая, словно он просто выкинул фантик от конфеты, а не разгромил своего врага по всем фронтам. — Не думаю. Но ты всегда можешь попробовать. От этого холода, хрустально-чистого, до дрожи в костях, хотелось закричать. Нет больше поддразниваний, нет больше взаимной ненависти — той, что согревала холодными ночами. Теперь сидящий напротив демон — лищь тень. Фантом прошлой ослепительной фигуры. Пустая оболочка из железа и стали. Нельзя вывести, нельзя склонить к чему-то, нельзя... ничего нельзя. Всё это в далёком прошлом, и сама мысль об этом убивала медленно, мучительно, как капля воды на раскалённый камень. Безысходно. — Что теперь? — прошептал Аластор, свесив ноги с кровати такие, бледные, исхудавшие, с едва заметными шрамами. Расположился почти рядом с Воксом. Тот сидел и смотрел на открытую дверь балкона: за ней расположился Пентаграмм-Сити. Когда-то наполненный жизнью, криками, смехом, руганью, музыкой из открытых окон даже таких существ, как они. Даже демонов. А теперь — город-призрак, застывший в янтаре тишины. И взгляд старого друга не выражал ничего, гладкий, как полированный мрамор, пустой, как склеп. — Ты... закончил... отомстил... получил Ад... и ты... рад? — Рад? — Винсент покачал головой. Движение — плавное, механическое, как у маятника. — Я ничего не чувствую. Это не было сожалением. Не было горечью. Это был факт — серый, плоский, безжизненный, как лист бумаги, на котором ничего не написано. — Винсент... — На этом всё, Ал. — Вокс встал с кровати плавно, почти невесомо и притянул Аластора к себе за руку, прижав к своему телу. Объятие — не тёплое, не холодное. Нейтральное, как смерть. — Это конец. Аластор замер. Время остановилось. Он не мог пошевелиться. Не мог вырваться. Тишина вязкая, липкая, как патока, угнетала. И остались только они двое. Два призрака в мёртвом мире. Тот, кого он когда-то презирал ярко, огненно, со вкусом серы на губах. А теперь... теперь не находил силы даже на это. Поэтому просто замер — замер в сухих, но крепких объятиях когда-то друга, когда-то врага, когда-то... кого-то большего. Судорожно вдохнул его запах — единственное, что осталось от старого Вокса: запах озона, что-то электрическое, живое. Единственное, что осталось от их мира, этот слабый, почти умирающий аромат того, кем они были когда-то. — Кто же знал... кто же знал, что это безумие станет настолько безграничным, друг мой... В пустых глазах Вокса не дрогнуло ни искры. Но, возможно, если бы кто-то умел смотреть достаточно глубоко, он бы разглядел там трещину. Тонкую, как волос. Но глубокую, до самого дна, где когда-то билось сердце. Тишина не дала ответа. И, возможно, это и был самый страшный ответ из всех. ---