Fragments de ton nom...

--- «В эфире» Алая, пульсирующая, словно живая, надпись вспыхнула неоново-красным — кровавым, сочным, почти обжигающим, стоило тонкому коготку ловко щёлкнуть по тумблеру. Радио-демон с присущей ему грацией, плавной, как струя дыма, опасный, как затаившийся хищник, удобно расположился в кресле, богато обитом тёмным бархатом, сложил ногу на ногу и поднёс микрофон к губам. На секунду замер. Улыбнулся — остро, хищно, до блеска клыков. Мелодичный голос — бархатный, обволакивающий, с той самой искоркой безумия, которую обожали миллионы, тут же полился по радиоволнам, пронизывая Пентаграм-Сити звучанием любимого ведущего. Динамики вздрогнули, оживая. По улицам, по переулкам, по тёмным подворотням — всюду, где был хоть один приёмник, разлился этот голос, сладкий, как яд. — Доброго утра, жители Пентаграм-Сити! — мурлыкнул Аластор, растягивая гласные, словно пробуя их на вкус. — С вами, как всегда, ваш великолепный, неподражаемый, единственный Радиоведущий — Аластор! Фраза, присущая началу его радиоэфира — лаконичная, отточенная, звучащая так чётко и слаженно, словно за многие десятилетия она была отрепетирована до детального, зеркального блеска. От первого вздоха перед микрофоном до последнего затухающего эха. От интонации, игривой, с лёгкой хрипотцой, до едва уловимых радиопомех, которые Аластор добавлял намеренно, бережно, как последний штрих к картине. Ради стиля. Ради статуса. Ради того самого «узнают из тысячи». — Сегодня в Пентаграм-Сити, — голос чуть понизился, стал доверительным, будто он делился секретом, — на удивление хорошая погода. Адское солнце будет пылать весь день — золотое, раскалённое, щедрое, но поостерегитесь! Внезапные землетрясения, от которых так истерзается наш дорогой, любимый городок, до сих пор продолжаются, и причина их... — пауза. Томная, тягучая, как карамель. — Абсолютно неизвестна. Загадка, господа! Какая интрига! Аластор театрально вздохнул, прикрыв глаза, а когда снова их открыл — в них заплясали алые искры. — Однако не стоит печалиться! — воскликнул он, и голос его зазвенел, рассыпаясь сотнями весёлых колокольчиков. — Как многие из вас помнят, сегодняшний день славен не только прекрасной погодой. О нет, нет, нет! Дамы и господа, сегодня мы отметим пятнадцать лет — целых пятнадцать! — с момента падения всеми ненавистного и абсолютно никчёмного Вокса! — имя он выплюнул, как косточку от вишни — с презрением, с наслаждением. — Надеюсь, это имя не омрачило ваш настрой, мои дорогие? — голос стал сладким до тошноты, до зубного скрежета. — Нет? Прекрасно! Он откинулся в кресле, прокручивая в пальцах провод от микрофона, и продолжил, лучась фальшивым радушием: — Сегодня в центре, по уже сложившейся доброй традиции — о, какая прелесть! — пройдёт парад в честь победы над этим гнусным, жалким, слабым предателем! Фейерверки, музыка, толпы ликующих грешников! И разумеется, платформа от вашего любимого отеля, в которой я лично приму участие! Не пропустите! — Он прижал руку к груди, изображая смущение, которое совершенно не шло его хищной морде. — А сейчас... позвольте откланяться. Улыбка стала острее бритвы. — Удручающего вам дня, мои дорогие слушатели! С вами был, есть и всегда буду только я — ваш Аластор! Сухой, резкий, как выстрел щелчок и неоновый свет погас. Испуганно моргнул на прощание и умер, оставив Радиодемона одного в полумраке студии. Только маятник напольных часов — тёмное дерево, бронзовые гири — мерно отсчитывал секунды. Тик-так. Тик-так. И где-то далеко внизу шумел город, готовящийся к празднику. Пятнадцать лет. А от этого идиота — ни слуху ни духу. Ни шороха, ни помехи, ни крошечной искорки знакомого электричества в эфире. Ничего. Пустота. Тишина. И что забавно, не сказать, что Радиодемона это хоть сколько-то печалило. Напротив — Аластор ощутил прилив... чего? Облегчения? Скуки? Он не стал разбираться. Жизнь без раздражающе жужжащей мошки, что вечно лезла не в свои дела, вечно сверкала своей дурацкой голографией, полилась новыми, сочными красками. И уж если быть честным до дна, тёмного дна своей души, то и волноваться было не о чем. Ведь Аластор был уверен: эта жалкая порнобабочка, хоть и оторвала голову бывшему возлюбленному, точно не стала бы убивать окончательно. Слишком скучно. Слишком просто. А значит — Вокс жив. Где-то там. Молчит. И скорее всего, когда-то сияющий Теледемон просто стал одним из элементов безвкусного, позолоченного декора в башне Ви. Хрустальная люстра. Напольная ваза. Говорящая голова на стене. Аластор хихикнул — сухо, без настоящего веселья. Он не волновался. Но... Признаться, изначально он пробовал найти Вокса. Кто он, если не позлорадствует над зазнавшейся коробкой? Потыкать палкой, послушать, как скулит — старое, доброе развлечение. Однако ни единой зацепки. Ни сигнала. Ничего — словно Вокс существовал с ним в параллельных вселенных, никогда не пересекаясь. А попытки ненароком выпросить информацию у Валентино, вечно дымящего розовым едким некотином, ничего не дали. Хотя реакция... реакция была интересной. Чуть скованной. Будто тот и сам не знал, что сказать. То ли мёртв, то ли жив. То ли пылится где-то в чулане, то ли рассыпался в прах. По-другому описать состояние Вокса, видимо, было нельзя. Спектр. Тень на стекле. Ни да, ни нет. Ну и ладно... Аластор хмыкнул — коротко, сквозь зубы — и поднялся с кресла. Элегантно, плавно, каждое движение отточено до совершенства. Поправил фрак — алая подкладка на секунду блеснула под светом умирающих ламп. Схватил прохладный, привычно тяжёлый в пальцах посох, прокрутил его с ленивой грацией, поймал за резной набалдашник. На губах застыла улыбка. Один шаг — и тени потянулись к нему, ласковые, как старые друзья. Растворился. Исчез, оставив после себя лишь запах озона и едва слышное эхо смеха. Пора начинать новый день. --- Бодро шагая по коридору отеля — широкому, залитому тёплым светом старинных бра, что отбрасывали на стены причудливые тени, — Аластор выстукивал посохом ровный, дробный ритм. Тук-тук-тук-тук. Словно сердце самого отеля билось в такт его шагам. Он изредка кивал гостям, которые попадались ему навстречу, те в ответ косились на него с явной опаской, а кто-то и с откровенным ужасом. Впрочем, Аластора это лишь забавляло. Он даже чуть шире расправил плечи, ловя на себе эти взгляды то ли страха, то ли интереса, хотя, конечно же, скорее первого. Он направился прямиком к лестнице, ведущей в вестибюль. Пройдя по одной из частей закрученной лестницы, Аластор окинул взглядом присутствующих вокруг. Улыбка на его лице стала чуть шире, чуть слаще, и он машинально поправил бабочку на шее — алую, идеально завязанную, как всегда. С момента «несчастного» падения Вокса популярность отеля явно возросла. И не просто возросла — расцвела буйным, пышным цветом, как роза на адском солнце. Но Аластор, будьте уверены, не упускал случая напомнить всем и каждому, что такой интерес вызван прежде всего его блистательными радиоэфирами. Да-да, именно его бархатным голосом, его остротами, его харизмой держалось всё это предприятие. Впрочем, стоит признать: он и впрямь старался рекламировать заведение, которое даже после разрыва контракта с Рози успело полюбиться его каменному, казалось бы, сердцу. И как тот самый Радиодемон, он решил задержаться. Несмотря на всякие незначительные раздражающие факторы. Например, на то, как принцесса — вечно сияющая, вечно полная энтузиазма Чарли — то и дело упрашивала его присоединиться к одной из этих милых активностей. Для поддержания настроения, говорила она. Для сплочения коллектива, говорила она. Аластор морщился при одной только мысли о совместных чаепитиях или «вечерах настольных игр». Или, о ужас, о пении в караоке. Нет. Нет, тысячу раз нет. Или на то, как в опасной близости от него постоянно ошивался сам Люцифер. Впрочем, второй раздражал Аластора явно меньше, чем раньше. По крайней мере, этот недопапаша, как мысленно называл его Аластор, всё так же старался угодить любимой дочурке, суетился, лебезил, пытался быть полезным. Но Аластору порядком наскучили эти бесконечные игры в перетягивание каната. Слишком много энергии, слишком мало толку. Так что теперь они могли вполне себе сосуществовать вместе, лишь изредка ссорясь за бокалом хорошего алкоголя где-нибудь в укромном уголке бара. Аластор хмыкнул. Что ж вполне можно признать, что нынешние отношения с королём были весьма похожи на те, старые, давно забытые отношения с одной железной коробочкой. О которых он, впрочем, предпочитал не вспоминать. Или точнее — очень, очень старательно пытался забыть. С переменным успехом. Можно признать — хотя бы перед самим собой, в тишине собственного сознания, — что до того самого момента, до этой глупой, смехотворной попытки подчинить его, Аластора, каким-то жалким сотрудничеством, он действительно считал Вокса интересным экземпляром, может быть, даже любимым. Острым. Живым. Не таким, как все эти серые, безликие грешники, что толпами валили в отель, надеясь на искупление. Аластор даже позволял ему крутиться вокруг — иногда, изредка, в хорошем настроении. Снисходительно. Как кот позволяет мышке бегать рядом, зная, что в любой момент может придавить лапой. Что ж. Ошибка. Кто не без греха? Даже Аластор со всем своим обаянием, природной харизмой и безупречным вкусом всё же был грешником. И у него случались маленькие, совершенно незначительные на его взгляд оплошности. Такие, которые не должны тратить его нервы. О которых можно забыть. Которые можно простить — самому себе, разумеется. А Вокс... Вокс был как раз из тех, кто не стоил ни времени, ни нервов, ни даже капли воспоминаний. Хотя забавно, как легко, оказывается, Радиодемон его вспоминал. Пятнадцать лет прошло, а имя всё ещё ворочалось на языке, как заноза под ногтем. Аластор поморщился, отгоняя прочь эту назойливую мысль, и заметил за стойкой регистрации во всю порхающую, как пчёлка, Вэгги. Она раскладывала какие-то бумаги, одновременно болтая по телефону и подписывая ещё какие-то документы — настоящий ураган неугомонной энергии. Ровными, плавными шагами Аластор направился к ней, буквально материализовавшись рядом из тени — бесшумно, плавно, пугающе. — Доброго утра, моя дорогая! — воскликнул Аластор, и голос его зазвенел приторной сладостью. Вэгги даже не вздрогнула — привыкла, наверное, за эти годы. Она лишь оторвала взгляд от бумаг и уставилась на него с привычным выражением усталой неприязни. — А. Это ты. Что надо? — буркнула Вэгги, закатив глаза с такой экспрессией, будто готовилась к театральной постановке. — О, ничего невероятного! — Аластор театрально развёл руками, пожав плечами, и его фирменная улыбка стала чуть шире. — Всего лишь найти нашу дражайшую принцессу! Помнится, вчера ей очень нужна была помощь с нашей платформой для парада. Вэгги косо на него посмотрела — тем взглядом, который говорил: «Я тебе не верю, но спорить не буду, потому что бесполезно». Потёрла переносицу, устало выдохнула, словно собиралась с силами, и процедила сквозь зубы: — На заднем дворе. С Хаском и Энджелом. — Примного благодарен! — голова Аластора повернулась на сто восемьдесят градусов с противным, хрустящим звуком, словно сухая ветка переломилась пополам. Улыбка при этом не исчезла с его лица ни на секунду. А затем и остальное тело последовало её примеру. Развернувшись, он зашагал прочь, насвистывая что-то под нос. Радиодемон направился прямиком к Шарлотте. --- — Нет! Стой! Не туда! — крикнула Чарли, пока два беса вешали новый плакат на их самодельную платформу для парада. Однако стоило ей резко передумать, плакат повис криво. А один из работников и вовсе упал с лестницы, проломив собой деревянный настил платформы. Что ж — можно было с уверенностью сказать, что сегодня у принцессы Ада всё валилось из рук. И дело было не только в том, что грешников в отеле заметно прибавилось после празднования пятидесятого исправления. Кто-то скажет, что за пятнадцать лет всего пятьдесят исправленных грешников — довольно скудная кучка. Но, учитывая, что грешники бывают разные — в том числе и те, которые ни в какую не считают себя виноватыми ни в чём, даже если искренне желают попасть в Рай... пятьдесят — это прилично. Это целых пятьдесят душ, вырванных из лап вечного проклятия. Пятьдесят маленьких побед. Чарли стояла, бегая глазами по бумаге в руках, нервно прогрызая ручку. Брови её были сведены к переносице, на лбу залегла глубокая складка — ну вылитый её отец, когда тот был не в духе. Она так увлеклась своими переживаниями, что не заметила, как воздух за спиной стал чуть плотнее, чуть холоднее. — Чарли! Дорогая! — бодрый голос за спиной заставил её резко дёрнуться от испуга. — Как всегда, вся в делах? Аластор материализовался словно из ниоткуда, с той самой пугающей грацией, от которой у новичков подкашивались колени. Ухмылка его была шире обычного, в глазах плясали искры веселья. — Ал!.. Блять... ты напугал меня, — нервно выдохнула принцесса, прижав руку к груди. Сердце колотилось где-то у горла. — Ммм, — довольно промурлыкал тот, прищурившись. — Что ж, я определённо специально! Сегодня ты необычно бодрая, дорогуша! Чарли выдохнула, опустив плечи. Сколько бы она ни старалась и ни предлагала Аластору посетить хоть какие-то занятия для улучшения его понимания межличностных отношений, упрямый олень не соглашался. Ни разу. Ни под каким соусом. Она уже просто смирилась — конкретно этот демон меняться не станет. Уверена, даже под дулом ангельского пистолета. — Да... просто столько всего нужно ещё сделать для парада... а у нас почти ничего не готово к вечернему шоу, — ответила она, уставившись в документы, хотя на самом деле уже не видела ни единого решения по улучшению недоразумения, которое должно было стать парадной платформой. Аластор взмахнул руками — изящно, театрально — и в один миг забрал у принцессы бумажки. — Что ж, дорогая! Тогда тебе определённо повезло, что я здесь! Я с радостью окажу вам свою скромную помощь! — воскликнул он, обернувшись на ту хлипкую конструкцию, которую Шарлотта и остальные обозвали «действительно платформой для рекламы отеля». Сомнительно. Очень сомнительно. Шаткая, квадратная конструкция на колёсиках могла развалиться от одного дуновения ветра. А уж что-что, но нельзя было, чтобы нечто подобное ассоциировалось у грешников с отелем. Хотя бы потому, что Аластор, как уже говорилось, сам приложил руку к его рекламе в своих эфирах. Бархатный голос, обещающий безопасность и покой, не должен был соседствовать с этой... катастрофой на колёсах. — Ты? Помочь? — хмыкнул Энджел, подходя прямо к ним под руку с Хаском. Паук вальяжно перебирал длинными лапами, а кот демонстративно зевнул, показывая всё своё отношение к происходящему. — Мы чего-то не знаем, улыбашка? Ах, эти двое стали действительно близки после падения Вокса. Особенно потому что Валентино стал слишком занят — настолько, что не мог терзать свою душку так часто, как раньше. И это не могло не радовать жителей отеля. И Хаска в частности, хотя тот никогда бы в этом не признался. — О, прошу вас! Не делайте из меня зверя! — Аластор махнул рукой с притворной обидой. — Я всего лишь не желаю участвовать в вашем скорейшем позоре вечером! Он немного изучил не особо вдохновляющие рисунки того, как по задумке, должна выглядеть платформа. Кривые линии, непонятные пропорции, явная спешка и отсутствие хоть какого-то вкуса. Аластор мысленно закатил глаза — этого они, разумеется, не видели. Он принял решение, что всё же воспользуется собственными творческими навыками. Чуть замерев и в последний раз окинув взглядом хлипкую конструкцию с высоты своего роста, с холодным презрением истинного художника к бездарному подмастерью, Аластор поднял руку вверх. Приготовился щёлкнуть пальцами. Замер на долю секунды. А затем — щелчок. Вся платформа окуталась чёрно-зелёными тенями с символикой вуду — замысловатыми узорами, что пульсировали, словно живое сердце. Тени полностью скрыли конструкцию от глаз, прежде чем раствориться, озарив их новым произведением искусства. Огромная платформа из красного дерева — тёплого, благородного, с глубокой полировкой, в которой отражалось адское небо. В виде уменьшенной копии самого отеля — каждая деталь, каждая башенка, каждое окно были воспроизведены с филигранной точностью. С ярко-красной вывеской, горевшей неоново-алым — так, что буквы пульсировали в такт невидимому сердцебиению. И, конечно же, небольшая сцена — врезанная прямо в «отель», окутанная разноцветными огнями, летящими тканями, как в самом настоящем театре. Занавес из тёмного бархата с золотой бахромой. Софиты, направленные в нужные точки. Это было не просто красиво. Это было великолепно. — О... — выдохнул Хаск, без особого энтузиазма. — Боже... — прошептал Энджел. — Как классно! — взвизгнула Чарли, бросаясь в объятия Аластора. — Аластор, это просто невообразимо! Спасибо! Спасибо! Радиодемон слегка поморщился от внезапного прикосновения — слишком тёплого, слишком искреннего, слишком живого для его вкуса — но почти сразу опомнился. Мягко, но твёрдо отодвинул принцессу за плечи, восстанавливая дистанцию. — Всегда пожалуйста, дорогая! — самодовольно заметил он, поправляя бабочку. — Знаешь, обратись вы ко мне раньше — всё могло быть уже готово! Недельку назад. Или две. Он чуть дёрнул ухом — красным, с кисточкой, — когда Хаск слегка закашлял. Двусмысленно так, с намёком. — Ну вообще-то мы пытались, — протянул кот, показав ковычки пальцами. — Но ты был так «занят». Именно так — с кавычками, с лёгким шипением, с явным намёком на то, что никакой занятости и в помине не было, а был лишь каприз. Аластор прищурился, послав в сторону Хаска взгляд, от которого у любого другого поджались бы и хвост, и все прочие конечности. — Да ладно тебе, Хаск! — поспешила вмешаться Чарли, всё ещё сияя от восторга. — Главное, что всё готово! — Именно так, мой дорогой Хаскер! — воскликнул Аластор, проходя мимо и наклонившись так, что его лицо оказалось в опасной близости от кошачьей морды. Он ткнул когтем — остро, аккуратно — прямо ему в нос. — Тебе стоит быть более благодарным. Ведь именно этому здесь учат! Он почти пропел эти слова — мелодично, ядовито, с присвистом, — прежде чем выпрямиться и зашагать прочь. Посох выстукивал всё тот же ровный, насмешливый ритм. Тук-тук-тук-тук. — Ммм, обиделся, — хмыкнул Энджел, пролистывая ленту в соцсетях, даже не подняв головы. Платформа из красного дерева мерцала в лучах адского солнца, обещая, что вечернее шоу станет настоящей сенсацией. --- Уже ближе к сумеркам, когда адский городок начал погружаться в дымку ночи — лиловую, густую, с первыми проблесками далёких звёзд, что никогда не горели здесь по-настоящему, — в самом его центре, распластанном на тысячи километров, стали появляться жители. Они текли по улицам нескончаемым, шумным потоком: гудели, играла музыка, продавцы еды и различных диковинок наперебой зазывали покупателей. В воздухе пахло жареным мясом, карамелью, потом и порохом от фейерверков, что то и дело взрывались алыми и золотыми хризантемами прямо над головами. Грешники наблюдали за парадом платформ, в котором участвовали чуть ли не все фракции Пентаграм-Сити. Платформ было бесчисленное множество — какие-то поменьше, какие-то побольше. Они продвигались вперёд под музыку и яркий свет прожекторов, украшенные с такой фантазией, что глаза разбегались. Первыми шли самые огромные, особенно продуманные — и отнюдь не заурядные, при всём желании Радиодемона так их назвать. Хотя одна платформа всё же очень мозолила глаза. Та самая, что подготовила жалкая порнобабочка — с безвкусной куклой, разодетой в пух и прах. Их конструкция была огромной, увешанной различным ужасно пошлым декором в виде игрушек определённого характера. С шестами прямо на сцене. С ярким, мозолящим глаза светом, что пульсировал в такт низкочастотной музыке, от которой хотелось зажать уши. Слишком вульгарно. Слишком громко. Слишком дёшево на взгляд Аластора. Иная — платформа самого отеля, так любезно отреставрированная им самим лишь сегодня утром. Само изящество в чистом виде — без единой лишней детали. Красное дерево мерцало глубоким, тёплым блеском, алая неоновая вывеска горела ровно и гордо, театральные ткани струились на ветру, как крылья гигантских бабочек. Воплощение скромного идеала. И, конечно же, с прямым посылом к уморительному желанию Чарли — привлекать ещё больше грешников в отель. Будто бы их и так было мало. Всё это было действительно впечатляющим зрелищем. Однако от столь громкой музыки и ярких цветов, то и дело рябящих перед глазами, уже изрядно болела голова. И как только самого Аластора запрегли в этом участвовать? Честное слово — при всём своём нежелании, принцесса каким-то неведомым способом уговорила его проехать вместе с остальными на платформе. Она посмотрела на него вот так — широко распахнутыми глазами, полными надежды и света, — и он... не сдался, нет! Он просто... согласился. На время. Из чисто благотворительных соображений. Небольшое дело — сидеть и скучающе махать рукой, не теряя своей любимой ухмылки. Но вот одежда... Ммм. Он бы с радостью сорвал с себя это недоразумение, что так любезно одолжила Чарли. Ведь «мы все должны сочетаться!» — сказала она. И вот результат. Костюм состоял из чёрной рубашки под низом, приталенной, с закатанными до локтя рукавами. Жакета в белом цвете, усыпанного золотыми сердцами — они мерцали при каждом движении, как назойливые светлячки. И таким же золотым галстуком, завязанным идеальным узлом. Штаны прямого кроя — такого же омерзительно-белого цвета, с вырезами по бокам от щиколотки, — демонстрировали изящные сапоги на весьма длинном каблуке. Не так плохо смотрелось бы, если б не было слишком... светло. Слишком ярко. Слишком празднично для его тёмной натуры. Аластор поклялся себе: как только вернётся в отель — сожжёт эти вещи в собственном камине. Ни капли не сожалея. Ни капли. Он сидел на платформе за маленьким круглым столиком, накрытым белой скатертью с золотой бахромой. Сложил ногу на ногу, натянул привычную улыбку во все свои острые зубы — и наблюдал. С прищуром. С ленцой. С видом короля, которому вдруг приспичило спуститься к простым смертным, чтобы лицезреть их ничтожные забавы. В противоположном углу от него сидели Энджел и Хаск. Энджел был в белом платье с ужасно откровенным вырезом от бедра — ткань струилась, открывая длинную, идеальную ногу. На ногах — золотые сапожки на шпильке, на лице — невиданное количество косметики: блестящие тени, накладные ресницы, ярко-алая помада в тон его обычному образу. Он выглядел сногсшибательно — и прекрасно это знал, то и дело поправляя волосы и бросая кокетливые взгляды в толпу. Хаск, напротив, был в более сдержанном белом костюме, застёгнутом всего на одну пуговицу. Ткань плотно облегала его широкие плечи, сужаясь к талии. Костюм был расшит узорами из сердец — похожими на те, что украшали жилет Радиодемона, но более сдержанно, почти незаметно. Кот вальяжно откинулся на спинку стула, переплетая свои пальцы с пальцами партнёра под столом. Скрывая их непростые отношения от ненужных глаз. Они о чём-то мило беседовали — тихо, интимно, будто вокруг не гремела музыка и не кричали тысячи глоток. На самом краю платформы, свесив ноги вниз, сидели Бакстер и Нифти. Нифти весело щебетала ему что-то — голосок её звенел, как колокольчик, и она то и дело вскакивала с места, бегала вокруг, проверяла, всё ли чисто, поправляла невидимые соринки на идеально вымытой палубе, а затем усаживалась обратно. На ней было новое белоснежное платье с лёгким подъюбником золотистого цвета, но поверх — неизменный фартук. Без него она была бы не Нифти. Бакстер едва хмыкал, слушая её птичий щебет. Иногда кивал. Иногда что-то дополнял — коротко, сдержанно. Он был одет в белый комбинезон, расшитый золотыми нитями, — строгий, лаконичный, почти футуристичный. На носу — очки в тонкой золотой оправе, в руках — планшет с чертежами, которые он так и не отложил даже ради парада. А в самом центре, прямо на сцене, обрамлённой алой тканью, что колыхалась на ветру, словно занавес в театре, стояла семья Морнингстар вместе с Вэгги. Люцифер — по середине, в обыденном для него белом плаще, лишь слегка украшенном дополнительными нашивками в виде сердец — больше для общей картины. Довольно сдержанно улыбался, глядя на безудержное счастье своей дочери. Он держал под руку свою милую ангелицу. Чарли, которая терпеть не могла длинные юбки, всё же облачилась в белое платье с мягким шлейфом сзади. Шлейф плавно перетекал в чистое золото, блестевшее под прожекторами так, что казалось — за ней тянется река расплавленного солнечного света. Она сияла. По-настоящему сияла — и не только от блёсток. Её улыбка была шире, чем весь этот парад, чем весь Ад, чем все небеса над ним. А рядом — Вэгги. В сдержанном платье, обтягивающем тело, с удобным вырезом по одной стороне на ноге — чтобы не стеснять движений. Без лишних украшений, без фальшивой скромности. Она стояла ровно, держа спину так, будто проглотила арматуру, и строго смотрела на толпу — выискивая нарушителей порядка, подозрительных личностей и тех, кто посмеет залезть на платформу без приглашения. Аластор перевёл взгляд с них на снующих внизу грешников, на море белых, золотых и алых пятен, на взрывающиеся в небе фейерверки — и почувствовал... кого-то. Тело тут же насторожилось. Это было непривычно — ведь такого сигнала не существовало в поле его слуха уже пятнадцать лет. Нет, он не напугался. Но почему-то это странное ощущение слежки вновь активировалось, не давая покоя. Оно свернулось где-то под рёбрами холодным, липким комком, заставило замереть на долю секунды. Его алые глаза начали рыскать по толпе — беспорядочно, почти в панике, хотя он никогда не признал бы это слово. Музыка гремела со всех сторон, оглушающая, низкочастотная, смешиваясь с криками и смехом. Голоса тысяч грешников сливались в один сплошной, неразборчивый гул. А нечёткая волна — та самая, едва уловимая рябь телепомех — была слишком тихой, слишком слабой, чтобы можно было точно определить её источник. Когти впились в стол, раздирая белую скатерть. Ткань жалобно затрещала, по краям выступили тонкие нити — Аластор даже не заметил. Он вслушивался до звона в ушах, до сухой, колючей боли где-то за глазницами, пытаясь понять: показалось? Но сигнал растворился. Так же быстро, как и появился. Словно его и не было. Словно кто-то коснулся струны его сознания и отдёрнул руку, не желая быть обнаруженным. — Эй! Бэмби?! Лёгкое прикосновение к плечу заставило Аластора вздрогнуть — почти незаметно, но Люцифер, конечно, уловил это движение. Король Ада появился за спиной с той самой беспечной улыбкой, которую носил как маску — точно так же, как Аластор носил свою. — Чего напряжённый? Что, шмотки не нравятся? — хихикнул Люцифер, явно стараясь подразнить напыщенного оленя. Аластор перевёл взгляд с толпы на правителя. Медленно. С лёгким прищуром — таким, от которого у грешников подкашивались колени. Из горла донёсся короткий, резкий скрежет радиопомех. — Ваше не слишком высокое величество! — ядовито выплюнул Радиодемон, растягивая слова, словно жевательную резинку. — Вам не кажется, что лучше провести время с Чарли, чем донимать мою скромную персону?! Люцифер пожал плечами — широко, театрально, — и без приглашения плюхнулся на стул рядом с Аластором. Слишком близко. Слишком фамильярно. — Может, и да, — протянул он, закидывая ногу на ногу. — Но ты такую рожу состроил будто сейчас кого-то убьёшь. Не хочу, чтобы ты портил всем праздник. Ну, говори: кто обидел оленёнка?! Аластор скрежетнул в очередной раз — на этот раз громче, отчётливее, так что ближайшие к платформе грешники поёжились. Ухмылку он натянул почти до боли в челюсти — широкую, оскаленную, полную зубов. — А что, если и так? — выдавил он язвительным, мурлыкающим тоном. Голос вибрировал, как струна, натянутая до предела. — Накажете того, кто это сделал? Пауза. Театральная — длинная, тягучая. — Ах да! — Аластор прижал руку к груди, изображая притворное сожаление. — Вы не можете вредить грешникам! Как печально! Люцифер поморщился от насмешливого тона — и уже было открыл рот, чтобы ответить, как вдруг... Земля задрожала. Сначала не сильно. Едва ощутимо — так, что можно было списать на очередную адскую причуду. Внезапные толчки стали довольно обычным явлением за последнее время, грешники привыкли к такому перформансу: адский город, видимо, решил жить своей отдельной жизнью и время от времени развлекать народ. К тому же обычно они не были столь ощутимы — лишь иногда разрушая настолько хлипкие здания, что те могли рухнуть и от небольшого ветра, и от горячего дождя. Но сейчас. С каждой секундой земля дрожала всё сильнее. Сильнее. Сильнее. Будто нечто огромное, древнее, похороненное заживо миллионы лет назад, наконец пробудилось и рвалось наружу. Будто сама Преисподняя выгибала спину, стряхивая с себя города, как надоевших паразитов. Радиодемон напрягся. Резко вывернул голову — почти на сто восемьдесят градусов, — осматривая окрестности в поисках источника толчков. Грешники, казалось, тоже испугались — внезапная, небывалая амплитуда ударила по нервам, и они начали разбегаться, давя друг друга. Крики смешались с треском разрываемого асфальта. И в тот же миг — одно из зданий, мимо которого как раз проезжала их платформа, рухнуло. Взрывной звук ударил по ушам с такой силой, что стёкла в окрестных домах разбились вдребезги. Осколки дождём посыпались на мостовую, сверкая в свете прожекторов тысячами крошечных бриллиантов. Конструкция здания накренилась — и начала валиться прямо на тысячи грешных голов. Аластор не медлил. Он спрыгнул со своего места, подхватив посох, чтобы переместиться тенью, избежать столкновения. Но вдруг его подхватили на руки. Сильные, цепкие пальцы сомкнулись на талии и под коленями, и в тот самый миг, когда десятиэтажное здание начало заваливаться на землю, его унесли прочь — на ангельских крыльях. — Люцифер! — раздражённо прорычал Радиодемон, когда сам король Ада, воспользовавшись дарованными крыльями, вырвал его из эпицентра. — Что вы творите?! — Тише, Бэмби, не брыкайся, — напряжённо сказал король, подхватив демона под мышки и набирая высоту. Дом упал с невероятным грохотом. Земля содрогнулась — уже не толчками, а долгой, протяжной дрожью, будто истерзанная плоть, которая не могла успокоиться. Пыль вздыбилась сплошной, беспросветной стеной, закрывая улицы, людей, весь город. Грешники посрывались со своих мест, стараясь убежать от разрухи, что разрасталась вокруг. Земля разверзалась — проваливаясь под ними глубокими трещинами, поглощая платформы, ларьки, тела. Музыка затихла, оборвавшись на полуслове. И теперь слышны были только неумолчные крики ужаса адского народа. — Что это... — прошептал Радиодемон. Он увидел это вдалеке. Из недр адской земли появились четыре белоснежных плавника — чем-то похожие на спинные плавники акул, рассекающих воду. Но сделаны они были из чистого, ослепительного металла — ангельской стали, что не ржавеет и не тускнеет. Они двигались по четырём сторонам одновременно, разрывая землю своей остротой, как гигантские лезвия. Они разрезали на части старательно подготовленные платформы — играючи, будто картонные макеты. И в один миг остановились. У самого центра. На площади, где была выложена огромная пентаграмма — символ, украшавший Ад миллионы лет. Плавники встали по кругу, очерчивая границу, будто освобождая место для чего-то большего. Глаза Радиодемона расширились. Люцифер поставил его на крышу одного из уцелевших домов. И они оба замерли, глядя вдаль. Из разверзнутых недр Ада вырывался шпиль. Сначала — лишь его остриё, тонкое, острое, как игла. Белое. Ослепительно-белое на фоне багрового неба. Но затем, стремясь ввысь, он открывал всё больше и больше — башню. Белоснежную башню невиданных размеров, чистой, будто огранённой формы. Каждая грань сияла, отражая свет, преломляя его в тысячи радужных бликов. Она продолжала расти. Разрывая землю вокруг себя, выталкивая обломки зданий, словно мусор. Грешники бежали прочь, но многие не успевали — их поглощали трещины, накрывали руины. Тысячи голосов сливались в один — плач, крик, мольба. Платформы, которые готовили месяцами, разлетались в щепки. И в какой-то момент — когда башня переросла все строения в городе, вместе взятые, взметнувшись выше самого высокого небоскрёба, выше даже башни Ви, — она остановилась. Тишина. Клуб пыли медленно оседал, как тяжёлый саван. Огромные разрушения. Потери — несколько сотен грешных душ, не меньше. Акульи плавники замерли, пристроившись со всех сторон от внезапно появившегося строения. Опасные. Острые. Живые. Пыль постепенно осела на землю. И единственными звуками, оставшимися внизу, были плач и стоны — адские души пытались оправиться после потрясения, выкарабкаться из-под обломков, найти родных, понять, что, чёрт возьми, только что произошло. — Пошли, Бэмби, — сказал Люцифер, вырывая Аластора из созерцания этой картины. Голос короля был напряжённым. Брови сведены к переносице. Было понятно, что и сам Правитель изрядно обеспокоен произошедшим. Но когда его дочь была там, внизу, уже вытаскивала их народ из-под завалов — он не мог слишком долго думать. Не мог позволить себе застыть. — Чарли нужна наша помощь. Аластор замер. В его алых глазах отражалось белое пятно башни. И где-то там, наверху — на высоченном балконе, опоясывающем шпиль, — он заметил пятно. Облачённое в чёрное. Неподвижное. Наблюдающее. Когти впились в древко посоха с такой силой, что тот жалобно скрипнул. — Идём, — выдохнул Аластор, и в этом одном слове было столько всего, что Люцифер удивлённо приподнял бровь. Но спрашивать не стал. Вместо этого он расправил крылья — и они оба нырнули вниз, в хаос, в пыль, в крики, туда, где Чарли поднимала из руин тех, кто ещё мог дышать. А над ними, белая и безмолвная, возвышалась башня. И чёрная фигура на её балконе смотрела вниз — пустыми глазами, полными абсолютной, беспросветной тьмы. ---