Te amo, mi alma
4 июля 2026 г., 21:27
Примечания:
Повторюсь, это последняя глава на N-ое количество времени. Приятного чтения. Приготовтесь.
---
Голографические часы, вмонтированные в стену напротив входа в личное пространство Вокса, отмеряли время с той стерильной, почти оскорбительной регулярностью, которая не имела ничего общего с привычным механическим тиканьем. Это было иное, звук, лишенный даже намека на тепло или жизнь, монотонный импульс, прорезающий тишину подобно скальпелю. Он не раздражал, нет, он был куда хуже: он создавал иллюзию порядка там, где царила звенящая выверенная пустота. Каждый удар этих хронометров казался уколом в основание черепа — не болезненным, но настойчивым, напоминающим о том, что даже время здесь подчинено чужой воле.
Меблировка помещения была выверена до миллиметра, каждая деталь занимала строго отведённое ей место, словно экспонаты в музее, который никогда не принимает посетителей. Камин, возведённый у дальней стены, не имел ничего общего с теми очагами, что дарят уют и обещают защиту. Это был электрический суррогат, имитация пламени, созданная исключительно для того, чтобы поддерживать видимость безопасности — хрупкую декорацию, за которой скрывалась ледяная сущность этого места. Огонь в нем плясал с идеальной геометрической правильностью, не издавая ни единого треска, не источая ни грамма тепла, не способный опалить даже самую тонкую нить.
Кресло с мягкой обивкой, кофейный столик, пушистый ковёр, расстеленный перед камином. Всё это хранило девственную чистоту, словно предметы интерьера были извлечены из вакуумной упаковки лишь несколько мгновений назад. Ни единого пятна, ни одной зацепки на ворсе, ни малейшего следа использования. Казалось, само время обходило эти вещи стороной, боясь оставить на них свою неизгладимую печать. Атмосфера здесь была до ужаса спокойной. Той особенной, клинической тишиной, что вызывает в душе не умиротворение, но смутную леденящую фобию опустошённости.
Размашистый письменный стол, поставленный прямо напротив входа на расстоянии нескольких метров, сиротливо пустовал. Ни стопок бумаг, ни контрактов, ни любимых голографических экранов, что когда-то были олицетворением внутреннего мира Вокса, его бесконечных стратегий и головокружительных планов. Всё это осталось в далёком прошлом, в той жизни, которую он прожил до того, как понял истинную цену всего сущего. Это место существовало лишь как декорация, театральная сцена для спектакля, который он разыгрывал раз за разом.
И это пространство было создано не для него. Нет, Вокс давно перерос потребность в подобных условностях. Эта комната существовала для тех душ, что раз за разом переступали его порог, принося с собой щепетильно-душещипательные истории и мольбы об искуплении. Он внимал им не перебивая, с вежливым участием, в то время как половина этих исповедей была не чем иным, как искусно сплетённой ложью. Заблудшие грешники, возомнившие себя хитрецами, приходили к нему, чтобы поглумиться над его великодушием, слащавыми речами о раскаянии, пытаясь обмануть его и попасть в рай легчайшим путём. И он всегда, неизменно, соглашался.
Но не потому, что не различал фальши, и не из сострадания к их заблудшим душам. Вокс просто знал: наивные глупцы, узревшие лёгкую наживу, не потрудились даже выяснить, какой именно путь уготован тем, кто получает его "прощение". Их невежество было его инструментом. Они шли, болтали, изливали душу, он кивал механически, иногда предлагал чай из фарфоровой чашки, идеально отполированной до зеркального блеска. И этот ритуал продолжался бесконечно: круг за кругом, час за часом. Всё новые души пополняли его личную коллекцию, заполняя пустые капсулы, о существовании которых их обладатели даже не догадывались. Они питали его, давали силу, позволяли синтезировать идеальный мир, его мир.
Всё было почти честно. Никто ведь не обещал что рай должен быть явью. В конце концов, у каждого своё представление о небесных чертогах: у одних семья, у других друзья, у третьих великая любовь, которая на поверку оказывалась всего лишь иллюзией. Кому-то грезились горы денег и безграничная власть. Они отдавали свои души, а взамен получали самый лучший, самый безвозвратный сон в своей жизни. Сон, наполненный теми, кого они когда-то предали и, якобы, оплакивали. Сон, в котором оживали любые сказки, что порождал их воспалённый разум.
Всё было до жути просто. Грешники по своей природе глупы до одержимости наживой и жажды лёгких путей.
Однако, Вокс больше не был тем самоуверенным идеалистом, как пятнадцать лет назад, считавшим, что остановить его некому, закрывавшим глаза на отдельные личности и объекты, которые не представляли для него непосредственной угрозы. Напротив. В этот раз он сметёт их с доски одного за другим медленно, методично, стратегически, как опытный игрок, просчитывающий партию на десятки ходов вперед.
Кармила уже была позади. По сути, она и в прошлый раз не была достаточно заносчивой, чтобы причинить ему вред. Однако единоличное владение всеми её ресурсами ангельской стали стало превосходным вложением в будущее. Без посредника в её лице. Поэтому он и загнал её в угол, даже слишком легко, на первый взгляд.
Что ж... человек или грешник, демон или ангел. Все они слабы лишь от одного человеческого фактора: своих эмоций. Таким слабым когда-то был и сам Вокс, позволив панике от падающих рейтингов захватить разум и унести его в край безумия и разорванных ожиданий. Такой же была и Кармила, слишком долго державшая дочерей у материнского сердца, опасаясь отпустить их в свободное плавание, чтобы она смогла позаботились о себе, о бизнесе, о своих территориях. Таковыми были её чувства. Вокс не порицал их, но и понять более не мог. Всё в его мозгу свелось к одной простой истине: эмоции — это всего лишь инструмент, рычаг воздействия. Иногда удобный, иногда нет. В остальном же абсолютно не важно.
Он стоял у панорамного окна, заведя руки за спину, сканируя индикаторами в глазах ночной город, раскинувшийся внизу. Ад бурлил огнями, вспышками взрывов, бесконечным хаосом жизни. Не для всех грешников что-то изменилось. Многие и не думали приходить к нему, кому-то было хорошо и здесь, в преисподней, тем более что сейчас добрая половина населения гналась за искуплением, оставляя свои территории на волю жадных до власти товарищей.
Геноцид в чистом виде.
С правого бока всплыло голографическое окошко с записью камер нижнего этажа. В самых дверях башни показались две фигуры: Валентино, вальяжно вышагивающий по мраморному полу с грацией сытого кота, и Вельвет, более собранная, хотя Вокс как никто знал, сколько на самом деле скрывается за маской строптивой куклы изьянов. Его коготь скользнул по экрану, активируя лифт в немом приглашении.
Разумеется, они заметили.
Отсутствие сети, их главный атрибут.
Как можно было не заметить в той самой башне, что когда-то построил Вокс, о которой грезил в своих самых смелых мечтах? Компания, которая возводилась его трудом и потом, его надеждами, силами. Всё это они прибрали к рукам. Но даже так единственный, кто владел всеми электрочастотами ада даже спустя столько времени, был именно он.
Любую машину можно взломать, можно вскрыть крышку и выпотрошить внутренности. Но ни одна машина не поднимется на ноги сама. А он поднялся. Встал в первый раз, когда его чувства растоптал один напыщенный олень. Встал и сейчас, когда те же чувства привели его к величайшему краху в истории ада. Теперь их отсутствие приведёт к тому же концу. Только не для него.
Слабая усмешка тронула уголок его рта, но быстрый удар стабилизатора в позвоночник мгновенно подавил эту реакцию. Лицо вернулось к привычному бесстрастию, идеальной маске, за которой не было ничего, кроме холодного, безжалостного расчета. Лифт бесшумно поднимался, и вместе с ним приближалась развязка очередного акта этой бесконечной пьесы.
...
Двери кабинета распахнулись без единого звука. Вокс уже сидел за столом, сплетя пальцы в твёрдый, непроницаемый замок, и его пронзительный взгляд был устремлён прямо на бывших соратников, переступивших порог его святая святых. Казалось, он ждал их появления не минуты и даже не часы, а целую вечность, застыв в позе терпеливого паука, наблюдающего за тем, как жертвы сами вплетают себя в его паутину.
— Я ждал. Проходите, — произнёс он тоном, не терпящим возражений, но лишённым какого-либо намёка на теплоту.
Вельвет нахмурилась, закатив глаза с той демонстративной брезгливостью, которую она всегда использовала как щит. Валентино же лениво хмыкнул, пожал плечами с грацией, свойственной лишь тем, кто слишком долго купался в лучах собственной безнаказанности, и прошёл вперёд, вальяжно устраиваясь в одном из кресел напротив Вокса. Его движения были текучими, почти кошачьими.
— Неплохо устроился, Papi, — промурлыкал Валентино, растягивая слова с той сладкой томностью, что всегда действовала Вельвет на нервы. Он выжидающе уставился на спутницу, пока та, скрепя зубами, проходила к ним, но её движения были куда более скованными, не вальяжными, а настороженными, словно она чувствовала невидимую опасность, витающую в воздухе. Возможно, она просто умела скрываться лучше, чем её беспечный партнёр, но Вокс знал: ищейка в ней давно забила тревогу. Однако мотылёк либо не замечал очевидных угроз, либо предпочитал не показывать виду. Опыт.
— Ты отключил все сигналы, Вокс, — сказала Вельвет, переходя к делу без лишних предисловий. Её голос звенел металлом, но под этим звоном угадывалось едва сдерживаемое напряжение. — ВиТек стоит на месте, и даже шифрование мощнейших компьютеров не может обойти твою заглушку. Что ты задумал?
Теле-демон даже не дрогнул. Он плавно откинулся на спинку кресла, уложив руки на собственный живот с видом человека, которому абсолютно некуда спешить. Индикаторы в его глазах на мгновение вспыхнули, сканируя лица гостей, считывая микродвижения мышц, частоту дыхания, уровень адреналина — всё это стекалось в его внутренние архивы, пополняя и без того исчерпывающее досье.
— И? — спросил он с ледяным спокойствием, которое было страшнее любого крика. — Мы с вами более не партнеры, не союзники. Зачем мне давать вам доступ к моим частотам?
— Ха? Зачем? — фыркнула Вельвет, подавшись вперёд. Её кукольное лицо исказила гримаса неподдельного изумления, смешанного с презрением. — Хотя бы потому, что ты крутишь лишь белый шум по всей медиасфере, Вокс! Грешники сходят с ума от этой пустоты, они не могут найти ни новостей, ни развлечений, ни даже элементарной связи. Ты превратил ад в глухую зону!
— Она права, акулёнок, — лениво протянул Валентино, покручивая в пальцах длинную сигарету, из которой сочился густой розовый дым с приторно-сладким ароматом, заполнявший пространство между ними. — Рано или поздно грешникам надоест сидеть без интернета. Они начнут бунтовать, и тогда даже твоя башня не спасёт тебя от толпы. Ты же знаешь, как быстро в аду разгораются страсти.
— Это более не моя проблема, — как под копирку отрезал Вокс, и в его голосе не было ни капли сомнения. Он выдержал паузу, позволяя словам осесть в сознании собеседников, а затем добавил с едва заметной насмешкой: — Но, мы могли бы прийти к некой договорённости, если вы, разумеется, готовы слушать.
Вельвет нахмурилась ещё сильнее, а глаза Валентино удивлённо распахнулись.
— Деловая хватка, старый добрый Вокси, — хмыкнул мотылёк, выпуская кольцо розового дыма, которое повисло в воздухе, медленно растворяясь в стерильной атмосфере кабинета. — Чего же ты хочешь? Может быть, извинений за то, что я открутил твою сладкую головушку пятнадцать лет назад?
— Нет, — перебил Вокс, и его голос стал тверже гранита. — Всё гораздо проще. Я позволяю вам и дальше управлять медиасферой, но исключительно под моим полным контролем. Каждый ваш шаг, каждая трансляция, каждый бит информации будет проходить через мои фильтры. Вы останетесь у руля, но руль этот буду держать я.
Фраза повисла в воздухе, как приговор, вынесенный без права обжалования. Холодная, чёткая, нерушимая. Вокс знал, что они не согласятся. Его внутренние системы распознавания эмоций уже зафиксировали, как удивление и брезгливость на их лицах сменяются ледяной решимостью, в которой читалось одно: «Ни за что».
— Ага, ещё бы! — хохотнула Вельвет, и её смех был похож на звон разбитого стекла. Она уже и не пыталась скрыть своей неприязни к происходящему, вскочив с кресла с такой стремительностью, что оно качнулось назад. Оперлась руками о столешницу, подавшись корпусом вперёд, и её глаза сверкнули яростью. — Ты серьёзно считаешь, что можешь вернуться спустя пятнадцать лет и просто так забрать все наши труды? Мы строили эту империю, пока ты валялся в руинах собственного безумия! Ну уж нет, Вокс. Этого не будет.
Вокс поднялся с кресла с той же неторопливой грацией, что была присуща ему всегда. Никакой резкости, никакой поспешности. Он поправил манжеты своих безупречных рукавов, стряхнул невидимую пылинку с лацкана пиджака и устремил на Вельвет взгляд, в котором не было ни гнева, ни раздражения.
— Полагаю, тогда вы не оставите мне выбора, — произнёс он с убийственным спокойствием. Спираль в его левом глазу закрутилась тягучим, гипнотическим потоком, и его голос, искажённый собственной силой, уже начал заполнять пространство, проникая в самые глубины сознания. Воздух вокруг него задрожал, насыщаясь электрическими разрядами, и запах озона стал почти осязаемым.
— Стоять! — рыкнул Валентино, мгновенно оказавшись между Воксом и Вельвет. Он заслонил её своим телом, распахнув массивные крылья, которые сверкнули в свете голографических ламп переливами багряно-алых и серебристых оттенков. В его руке уже был пистолет, длинноствольный, дымящийся, с хищным раструбом, направленный прямо в грудь теле-демона. — На меня твой гипноз не действует, Вокси, так что лучше сядь. Я не позволю тебе тронуть Вель. Что с тобой, mierda, творится? Какого чёрта ты ведёшь себя так, будто нас ничего не связывает?!
Вокс стоял ровно, ни одним мускулом не выдав напряжения, и лишь пальцем отодвинул дуло дымящейся пушки от своей груди. Жест был настолько небрежным, что казался почти оскорбительным.
— А разве связывает? — переспросил он, наклоняя голову с притворным любопытством. — Вы прожили без меня так же, как и я без вас. Вы отлично справлялись, я не спорю. Но это не отменяет того факта, что вы всегда были лишь пешками в моей игре. Просто тогда я этого не осознавал.
— Ты издеваешься?! — взорвался Валентино, и его голос сорвался на визг, полный боли и гнева. — ¡Psicópata enfermo! Мы скучали по тебе, Вокс! Ты был нам другом, партнёром, близким человеком! Сними уже маску ледяной принцессы и выскажи всё, что думаешь, а не увиливай за своими грёбаными холоднокровием!
Вокс закатил глаза. Чисто механический жест, лишенный какой-либо эмоциональной окраски, но оттого ещё более пугающий. Он медленно, с расстановкой обошёл стол, бесшумно ступая по пушистому ковру, и каждый шаг отдавался в сознании Вельвет глухим, тяжёлым эхом. Он анализировал, как Валентино выпрямился во весь рост, как напряглись его крылья, как он держал Вельвет за своей спиной, защищая её. Создавая это мнимое, иллюзорное чувство защищенности.
— Знаешь, ты прав, Вал, — произнёс он, останавливаясь в нескольких шагах от них.
— То-то же... — начал было мотылёк, но договорить не успел.
— На тебя гипноз не действует, — перебил теле-демон, и в его голосе проскользнула едва уловимая нота симулированного сожаления. — А значит, придётся прибегнуть к более радикальным методам.
Валентино напрягся, но было уже поздно. Из одного угла комнаты, скрытого тенями, в сторону Вельвет с хищным шипением метнулся раскалённый провод, вырванный из недр электросети. Мотылёк среагировал мгновенно, оттолкнул Вельвет в сторону, сам развернулся на каблуках и нажал на спусковой крючок. Розовый туман, насыщенный ментоловой горечью и сладкой отравой, взорвался прямо в центре кабинета, заполняя собой все пространство, окутывая мебель, стены, потолок вязкой, обманчивой пеленой.
— Вал! — закричала Вельвет, падая на колени, но тут же вскочила, наколдовав из воздуха лук, и выпустила стрелу, целясь в то место, где секунду назад стоял Вокс. Туман мешал видеть, и она не могла понять, попала ли. Комната наполнилась звуками, хлопками выстрелов, треском электрических разрядов, свистом рассекаемого воздуха. Лампочки как по щелчку погасли, погружая их в абсолютную, непроглядную тьму, нарушаемую лишь вспышками от выстрелов и искрами от оголённых проводов.
Вельвет металась по комнате, пытаясь хоть что-то разглядеть сквозь потоки своей магии, но все, что она слышала, это чёткие щелчки пистолета, и горелый запах палёной плоти, который пробивался даже сквозь розовую дымку. Она слышала тяжёлое дыхание Валентино, слышала его проклятия на испанском, перемежающиеся с шипением электричества. И вдруг, тишина. Глухая, мёртвая, звенящая. Она стояла в густом тумане, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится о ребра, как дрожат руки, сжимающие лук. А затем пронзительный, раздирающий крик нечеловеческий, полный животной боли, что резанул по слуху.
Она пошатнулась, отступила назад и наткнулась спиной на кого-то. Кого-то, кто стоял неподвижно, не дыша. Свет резанул по глазам, Вельвет резко обернулась, и то, что она увидела, заставило мир рухнуть в бездну.
— Н... нет... — Дыхание сбилось, стало слишком частым, судорожным. Колени подкосились, и она упала бы, если бы не вцепилась в край стола. Перед ней, на расстоянии вытянутой руки, висел Валентино. Тело было изрешечено проводами, прошито насквозь, и они дёргались, как живые змеи, впиваясь в плоть, высасывая из него жизнь. Удерживая как глупые папье-маше из насекомых.
А перед ним стоял Вокс, повернув голову к Вельвет, и его когти, окровавленные, сжимали грудную клетку мотылька, пробив ребра, вонзившись прямо в сердце.
— Вокс, не делай этого! — закричала она, и голос сорвался на истерический фальцет. Она наколдовала копьё и бросилась вперёд, но Вокс с грацией, присущей хищнику, который никогда не сомневается в своих движениях, лишь одним рывком вырвал сердце Валентино из груди, с влажным, тошнотворным хрустом, от которого у Вельвет помутилось в глазах, и отошёл в сторону, увернувшись от удара с едва заметной насмешкой.
Кукла замерла, глядя в угасающую жизнь. Его руки перетянутые путами ослабли, и Валентино выронил пистолет. Тот упал на пол с глухим стуком, оставляя в комнате лишь бесконечное тиканье часов, отмеряющих минуты, которых больше не существовало, и прерывистое, хриплое дыхание Вельвет.
— Вель... ве... — последние звуки, сорвавшиеся с губ мотылька, были не словами — скорее шелестом уходящей жизни. Его глаза, ещё секунду назад сверкавшие огнём, стекленели, и тело начало медленно, с неумолимой грацией, распадаться на розовый дым. Что поднимался к потолку, сворачиваясь в спирали, унося с собой частички плоти, воспоминаний, всего того, что делало Валентино живым.
— Ааааа! — Крик вырвался из груди Вельвет. Дикий, животный, полный такой боли, что казалось, стекла в окнах задрожали. Копьё выпало из рук, и она рухнула на колени перед останками, вцепившись дрожащими пальцами в пиджак Валентино, уже начавший таять под её прикосновениями. Она цеплялась за него из последних сил, как утопающий за спасательный круг, но круг терял тепло, растворялся, оседал на ладонях розовым пеплом. — За что?! — она подняла на Вокса мокрое от слез лицо, и в этом взгляде было столько ненависти и отчаяния, что они могли бы расплавить ангельскую сталь этой башни. — Вокс, ответь мне! Он любил тебя! Он считал тебя семьёй! Я любила тебя! Мы пытались найти тебя, вытащить из той пропасти, а ты...
— Прости, Вель, — перебил Вокс, и голос его был сух, как пепел, лишён каких бы то ни было интонаций. Он медленно отряхнул окровавленную руку, словно стряхивая с себя последние остатки сомнений. — Он был мне неподвластен. Его разум оказался вне моих частот, и я не мог позволить существовать фактору, который я не контролирую. Ты же понимаешь, он всегда был непредсказуемым. Я не мог рисковать.
Он сделал шаг к ней, и Вельвет инстинктивно отпрянула, но её спина упёрлась в ножку стола, и пути к отступлению не осталось.
— Ты другое дело, — продолжил Вокс, склоняясь над ней и глядя сверху вниз с холодным, почти отеческим участием. — Ты всегда была более прагматичной. И ты, моя дорогая, будешь очень даже полезной в том мире, который я строю.
Он протянул ей окровавленную ладонь, но Вельвет отшатнулась, забилась в угол, сжимая в руках горсть розового дыма, который всё ещё хранил тепло любимого тела.
— Ты чудовище, — прошептала она, и слезы оставляли дорожки на её кукольном лице, размазывая тушь. — Ты хуже любого грешника.
— Возможно, — согласился Вокс, и на его губах мелькнула тень улыбки, не имеющей ничего общего с человеческим теплом. — Но именно эта пустота и спасёт ад от хаоса.
--
Вестибюль отеля «Хазбин» в ночной тьме казался склепом, обставленным с тщанием, которое не могло скрыть его стремительного запустения. Тусклый, желтоватый свет от единственной люстры, разливался по мраморному полу болезненными пятнами, выхватывая из мрака лишь самые необходимые очертания: стойку регистрации с облупившейся позолотой, высокие колонны, покрытые сетью тонких трещин, и тяжёлые бархатные портьеры, которые когда-то были багряными, а теперь выцвели до цвета запёкшейся крови. Воздух здесь был пропитан запахом старой пыли, воска и едва уловимой горечи.
Вэгги сидела за стойкой регистрации, сгорбившись над пухлой книгой учёта, чьи страницы пожелтели от времени и множества прикосновений. Её пальцы медленно перелистывали плотные листы и каждый новый поворот приносил лишь новые подтверждения горькой истины. Бесчисленные имена, выведенные каллиграфическим почерком, были перечёркнуты чёрным маркером жирным, небрежным, почти агрессивным. Комната за комнатой, этаж за этажом. Тяжелый вздох слетел с уст и она откинулась на спинку стула, потирая переносицу, где уже залегла усталая складка.
— Что, совсем всё плохо? — спросила Чарли, нервно переступая с ноги на ногу у стойки. Голос дрожал, она и сама это чувствовала, но не могла ничего поделать. Пальцы теребили край пиджака, и она то и дело оглядывалась на входную дверь, словно ждала, что вот-вот кто-то войдёт и развеет это гнетущее молчание. — Хотя нет, не говори мне, — она резко закрыла лицо ладонями, и в этом жесте было столько отчаяния, что Вэгги невольно подалась вперёд.
— Чар, милая, — начала Вэгги, облизывая пересохшие губы. Она вновь перелистнула страницу. Первая, вторая, третья, и все зачёркнуты, безжалостно и окончательно. Маркер въелся в бумагу, оставляя жирные, неровные следы, словно раны на теле этого отеля. — Ничего, всё будет хорошо. Я уверена, скоро связь восстановится, и тогда мы...
Она не успела договорить. Дверь вестибюля, массивная дубовая створка с бронзовыми ручками распахнулась с такой силой, что ветер, ворвавшийся следом, заставил пламя свечей на стойке заметаться в паническом танце. Чарли издала радостный писк. Чисто инстинктивный, почти детский, приготовляясь принимать новую душу, ищущую приюта, но осеклась на полуслове, стоило ей повернуться к двери.
За спиной Вельвет, в тот самый миг, когда она переступила порог, ударила вспышка грома, словно сам ад решил осветить её появление. В этом болезненном свете, залившем вестибюль на одно мгновение, Чарли успела разглядеть осунувшееся лицо куклы, иссечённое мокрыми бороздами высохших слез, растёкшуюся тушь, которая тёмными подтёками сползала по щекам, и глаза, в которых больше не было ни капли той дерзости, что так часто раздражала окружающих. Там была лишь пустота, перемешанная с чем-то таким, от чего у Чарли похолодело внутри.
Вэгги выпрыгнула из-за стойки и через мгновение уже стояла рядом с Чарли, положив руку на её плечо, сжимая его с такой силой, что принцесса почувствовала, как ногти впиваются в ткань.
— Вельвет? — прошептала Чарли, и голос сорвался до шёпота, едва слышного в тишине, нарушаемой лишь каплями воды и далёким рокотом уходящей грозы. Она сделала шаг вперед, протягивая руки, но остановилась, не в силах приблизиться к этому призраку, стоявшему в дверях.
— Он убил его, — произнесла она, и голос, обычно резкий и колючий, теперь звучал глухо, надломлено, словно старый музыкальный инструмент, у которого лопнули все струны. — Он убил его. На моих глазах. Вырвал сердце... прямо у меня на глазах...
Тишина повисла в вестибюле, как густой, вязкий туман, который невозможно рассеять ни светом, ни словами. Чарли судорожно вдохнула, прикрыв рот ладонью, и в этом движении было столько неподдельного ужаса, что та на миг забыла, как дышать.
И тогда, чисто инстинктивно, повинуясь первобытному порыву, который был сильнее любого страха, Чарли бросилась к Вельвет и прижала к себе. Крепко, изо всех сил, так, что та сперва дёрнулась, пытаясь вырваться, но затем обмякла, уронив голову на плечо принцессы, и тело сотрясла беззвучная дрожь, похожая на рыдания.
— Тише, тише, — шептала Чарли, гладя Вельвет по растрёпанным волосам.
Вэгги стояла за их спинами, замерев в нерешительности. На её лице застыло выражение ошеломления, заставлявшее открывать и закрывать рот, пытаясь подобрать слова, но те не шли. Вместо этого она перевела взгляд на книгу учёта, оставленную на стойке.
— Он сошёл с ума, — наконец выдохнула Вэгги, и её голос прозвучал глухо, почти беззвучно. — Он всегда был... но чтобы так...
Где-то наверху, на извилистой лестнице, ведущей в верхние этажи, в углу, полном непроглядного мрака ночи, стоял Радио-демон. Его силуэт почти сливался с тенями, и лишь бледный отсвет люстры изредка выхватывал из темноты очертания его длинного сюртука и тонкой трости, которую он сжимал в пальцах с такой силой, что костяшки захрустели. Его улыбка, неизменная, широкая, до ушей, которая всегда была его визитной карточкой, нервно дёрнулась вверх, искажаясь в недоверчивой гримасе. Он слышал всё, каждое слово, каждый всхлип, каждое прерывистое дыхание, доносящееся снизу. И в его голове, за этим вечным радиопомехами, что шипели и потрескивали, как старый приёмник, крутилась одна-единственная мысль: неужели этот напыщенный индюк и правда настолько глуп, чтобы убить единственного, кто мог терпеть всепоглощающие бредни Вокса.
--
Вокс вцепился когтями в край собственного стола, и металл под его пальцами завизжал, сминаясь и разрываясь в клочья. Он дышал тяжело, надсадно, с присвистом, словно загнанный зверь, и всё его тело сотрясала крупная, неуправляемая дрожь.
— Выпусти меня! — зарычал он, и это был не его голос. Покрайней мере не обновлённый, с чистой стерильной холодностью, а именно тот что когда-то заполнялся эмоциями и всплесками души, живой, искрящийся так, как только он умел.
Из горла вырвался неестественный, почти животный рык, поднимающийся откуда-то из самой утробы, из глубин существа, которое больше не могло притворяться машиной. Этот звук разорвал воздух кабинета, заглушив даже тихое, методичное тиканье башенных часов.
Его руки поползли вверх. К голове. Когти впились в плоть, раздирая кожу, вырывая клочья волос, оставляя на висках глубокие кровоточащие борозды. Тело не слушалось. Оно билось в конвульсиях, выгибалось дугой, конечности ходили ходуном. Стабилизатор, вживлённый глубоко в позвоночник, работал на пределе, посылая один электрический разряд за другим прямо в спинной мозг, пытаясь перехватить контроль, подавить, заглушить.
И тогда пришла она, первая эмоция.
Боль. Не физическая. Та была лишь фоном, привычным шумом, а иная, куда более страшная. Боль от потери. Перед глазами Вокса, затянутыми пеленой агонии, всплыл образ. Валентино. Его улыбка не та, хищная, адресованная толпе, а другая, мягкая, почти смущённая, там, в прокуренном баре много лет назад. Улыбка того, кто оказался рядом в самый нужный момент, кто поднял Вокса с колен не пустыми речами, а правдой. Чистой, неприкрытой, режущей глаз правдой. Того, кто забрался глубоко в сердце. В то самое сердце, что долгие годы упрямо отрицало очевидное. Сердце того, кто смотрел на Радио-демона, не замечая того, что было прямо перед носом.
И теперь его нет.
Вокс с размаху ударился головой о мрамор стола. Звук вышел глухим, страшным. И в тот же миг новая вспышка электричества пронзила его. Прямо в шею, в самый позвоночник. Стабилизатор сработал с холодной, стерильной точностью хирурга. Воспоминание померкло. Вырванное, выжженное, отсечённое безжалостным механизмом. Словно кто-то вырезал кусок живой ткани скальпелем и бросил в огонь.
— Хватит! — закричал Вокс, голос его сорвался в хрип. Изо рта выплеснулась густая, вязкая словно смола, кровь, заливая подбородок, пачкая ворот безупречного костюма. — Это моё тело! Я не вернусь туда!
Новый удар и новое воспоминание. Уже ближе. Хруст рёбер под собственными когтями, страшный, влажный звук, от которого тошнота подкатывала к горлу. Крик Валентино и слова, произнесённые шёпотом, который можно было и не услышать, но Вокс услышал. Впитал каждой клеткой своего существа. «Te amo, mi alma». Открытые. Честные. Чистые. Те самые, которые не произносил годами, но явно ждал подходящего момента.
И снова удар. Электрическая дымка обожгла мозг, прошила его насквозь, подавляя, подчиняя, управляя этим бурлящим потоком боли, словно бездушный дирижёр, взмахнувший палочкой. Воспоминание рассыпалось на осколки, утонуло в белом шуме.
Вокс судорожно вздохнул. В последний раз. Его грудная клетка вздыбилась и опала. Стабилизатор ударил ещё раз, мощно, прицельно, прямо в ствол мозга, и всё кончилось. Глаза Вокса закатились, обнажая белесую изнанку. Из угла рта потянулась струйка пены, смешанной с кровью и машинным маслом. Тело обмякло и рухнуло прямо на стол, безвольное, сломанное, наконец-то затихшее.
На мгновение в кабинете воцарилась абсолютная, звенящая тишина. А затем где-то глубоко внутри, в толще микросхем и проводов, активизировались перегруженные процессоры. Они загудели, зажужжали, заработали с удесятерённой силой, пытаясь перезапустить систему. Из приоткрытого рта Вокса вырвалось облачко леденящего пара белое, плотное, словно дыхание на морозе, мозг его, не выдержав перегрузки, отключился.
Примечания:
Простите меня, я сама очень люблю Вокс/Валов, но эх эх не судьба :<
