straight to hell

      Шан Де чувствовал, что Ян Мо пробрался в его вены как заражение крови.       Они целовались; Ян Мо нависал над ним, перекрывая нечёткий свет лампы плечом. В этом не было ни проблеска красоты, и уж тем более ни намёка на нежность. За свои двадцать с лишним лет жизни Шан Де отлично выучил то, что во всякое человеческое взаимодействие неизменно просачивается человеческая уродливость; в ком-то её больше, в ком-то меньше, но факт остаётся фактом. В самом Шан Де этой уродливости было просто не счесть и в его взаимодействиях с Ян Мо это находило себе наилучшее отношение. В горле родился слабый стон, который тут же заглушился чужим ртом и движениями чужого языка. Шан Де слегка сдвинулся и крепче сжал узел волос Ян Мо в своём кулаке, пытаясь хоть как-то избавится от растущего внутри напряжения. Кровать в его комнате общежития скрипнула под их весом. Когда Ян Мо отстранился, его глаза были совершенно тёмными и он поглощал ими Шан Де, а Шан Де поглощал его в ответ. Это был взаимный обмен поглощением, который начался с той самой минуты, когда они заметили друг друга в коридоре университета.       Тогда-то Шан Де и почувствовал, что всё-таки не зря сюда пришёл.       Тогда-то ему в руки и попала возможность избавить свою жизнь от навязанной ему идеальности.       Ян Мо почему-то медлил и Шан Де резко оттянул его волосы назад, заставив его запрокинуть голову и открыть шею. Кто вообще придумал, что шея — это идеальное место для поцелуев? Это буквально самое уязвимое место в теле человека: артерия, которую можно легко прокусить; позвонки, которые можно легко сломать. Шан Де не делает ничего из этого. Он прижимается губами к кадыку и ведёт ими ниже, всем своим телом чувствуя вибрацию стона в чужом горле. Как же всё это грязно и нелепо — ровно так, как и должно быть. Шан Де устал думать про свои обязанности, про договорной брак, про будущее место во главе компании. От своего отца он тоже неслабо так устал, поэтому предпочитает думать не о нём, а о том, как бы тот разозлился, узнай, что его драгоценный сынок трахается с отпрыском Ян Фена. С отпрыском человека, который создал Зиро и чуть не обрёк их мир на уничтожение. Да лучше просто быть не могло! Шан Де с огромным удовольствием представляет его реакцию, но, всё-таки, предпочитает её только представлять. В реальности такое пережить страшно — он не настолько смелый или лишённый ума, чтобы срываться с поводка перед лицом хозяина. Да и если бы Шан Ши узнал, то это всё пришлось бы прекратить, а Шан Де этого очень не хотелось.       — Ты там следы хочешь понаставлять? — ехидничает Ян Мо сквозь дрожь в голосе; шея у него, всё-таки, слабое место.       Шан Де не отвечает, но чувствует, как ему расстёгивают ремень, а за ним и ширинку. Дышать становится одновременно и легче и тяжелее. Он отпускает чужие волосы только для того, чтобы не позволить Ян Мо первым дотянутся до своих брюк; нельзя вручать ублюдку контроль, он ведь зазнается. У них всегда всё построено на этой неуместной борьбе: то академическое соперничество, то теперь это. Кто кого быстрее разденет, сильнее укусит, заставит громче стонать. Кто разрушит чужую жизнь первым. Шан Де вот уверен, что не позволит ему такого: всё под контролем, он отравлен ровно настолько, насколько хочет быть отравленным. Они снова целуются, но этот поцелуй — лишь жалкая попытка отвлечь Шан Де от жжения в области бёдер, что, конечно, вообще не помогает. Помогает разве что накатывающее на тело возбуждение и то, что Шан Де, в общем то, не имеет ничего против боли. Его тело инстинктивно уходит назад, но сам он заставляет его сжаться, шипя в поцелуй и невольно прогибаясь. Как же это всё грязно; как же это идеально. Ян Мо вынимает из него пальцы и, смотря прямо в глаза, делает первый толчок.       Все в их университете знали его как харизматичного парня, будто бы созданного для того, чтобы вести за собой людей. Вы только посмотрите на него: ровная линия осанки, как бы невзначай растрёпанная причёска, голос, который без твоего ведома перепрограммирует твой мозг на нужную ему частоту. Шан Де невзлюбил его с первого взгляда       Возможно, это самый верный знак того, что в последующем вы окажетесь в одной постели. От глубины толчка Шан Де едва не врезался головой в спинку кровати, но Ян Мо вовремя удержал его, схватив под бёдра и дёрнув на себя. Перед глазами взрывались звёзды, но показывать этого ни в коем случае нельзя. Шан Де и не показывает, но Ян Мо почему-то всё-таки самодовольно улыбается и толкается глубже, быстрее, наращивая темп. Придурок сам то не замечает, как к его скулам приливает жар. Шан Де хочется его в это ткнуть, но с губ срывается только хриплый вздох, когда его бьют по самому слабому месту и бёдра сами собой вскидываются навстречу. Аж раздражает то, насколько много они уже знают про тела друг друга; насколько много они уже знают про жизни друг друга, хотя, по всем правилам, не должны.       Шан Де знает, что поехавшая крышей мать Ян Мо требует от сына воскресить Зиро. Ян Мо знает, что Шан Де в детстве иногда прикладывали так, что он едва не терял сознание.       Никаких разговоров об этом априори не должно было случаться, потому что за этой связью изначально не стояло ничего хоть немного похожего на симпатию или любовь. Как чёрное являло собой отсутствие всякого цвета, выросшее между ними нечто являло собой отсутствие вообще всего. Шан Де откинул голову назад, подставляясь под укусы и сжимая рукой то простынь, то рубашку Ян Мо, которая всё ещё была на нём. Между ними всегда сквозила эта спешка, которая не давала даже одежду нормально снять. Между ними всегда была пустота, но и чёртово влечение там тоже всегда было. Потребность тела, потребность организма хоть раз в жизни заразиться чем-то серьёзным и запятнать своё идеальное здоровье. Ян Мо ведь тоже было это нужно: побег от своей жизни, разнообразие в своей судьбе, которая давным-давно была выстроена для него. Шан Де не хотел знать ничего из этого, но под алкоголь, сидя на крыше, пережидая дождь под козырьком магазина... В общем, он узнал многое. Его тело горело. Жар лизал кожу изнутри и циркулировал по кровотоку; угрожал поднять температуру до критической, от которой сворачивается кровь, и останавливается сердце.       Ян Мо застонал ему прямо на ухо. Шан Де взял его под линию челюсти и заставил посмотреть на себя.       Далее он спустился руками ниже и надавил на горло.       Он отлично знал, какую реакцию это вызовет. Глаза Ян Мо закатились и он простонал на этот раз уже беззвучно, продолжая толчки даже когда его сознание начало медленно отъезжать в сторону. Шан Де отпустил, а потом придушил снова, странным образом ощущая это удушение и на себе самом: как и всегда с Ян Мо. То, как мир сужался, когда он находился рядом с ним могло бы доводить до клаустрофобии. Шан Де сильнее сжался и сжимался до тех пор, пока не почувствовал острое облегчение, поджимающее ему пальцы ног и выходящее наружу длинным всхлипом. Мир не дрогнул от этого звука, потому что мир существовал только в пределах этой комнаты с закрытыми окнами, закрытой дверью и односпальной кроватью, в которую они с Ян Мо еле как помещались. Потому что кровать была создана только для одного человека, тогда как жизнь Шан Де определённо точно не была создана для кого-то вроде Ян Мо. Всё ещё чувствуя движения внутри себя, Шан Де усилил хватку, жмурясь от перевозбуждения. Под его пальцами бился пульс другого человека. Он подумал, что мог бы сломать этому человеку трахею; мог бы просто придушить его насмерть, ведь, кто вообще придумал, что не давать воздуху поступить в лёгкие уместно для повышения возбуждения? Шан Де мог бы, но он отпустил чужую шею, напоследок проехавшись пальцами по линии артерии.       Ян Мо закашлялся, схватившись за спинку кровати. Его кашель быстро перешёл в какой-то совсем уж ненормальный смех. Он сморгнул послеоргазменную пелену и посмотрел Шан Де в глаза, гаденько улыбаясь.       — Хотел меня убить, да?       В его взгляде не было ничего, кроме лжи. Впрочем, как и всегда.       — Что-то ты молчаливый сегодня. — сказал Ян Мо, проводя пальцами свободной руки по щеке Шан Де; Шан Де дёрнулся в сторону.       — Слезь с меня. — его голос отвратительно хрипел, что заставило Ян Мо рассмеяться ещё сильнее.       На кампус общежития ложились последние лучи закатного солнца; конец дня, конец семестра, конец ещё чего-то, что Шан Де пока что не осознаёт. Он щёлкает зажигалкой у себя перед лицом, затягиваясь, и коротко выдыхает дым в приоткрытое окно. Отец всегда запрещал ему курить, как и пить, как и спать с мужчинами, но пока Шан Де в отрыве от него, тут, это имеет мало значения. Прогретый весенним теплом ветер отпечатался на его голой коже и слегка растрепал волосы, пуская волну мурашек вниз по хребту. Взгляд сам по себе украдкой упал на Ян Мо, который, как обычно, в душ не торопился: рельеф его тела смазывала наступающая темнота. Даже так можно было увидеть, что в нём живёт зараза, способная к размножению, способная перекинуться на другого вопреки всякому иммунитету. Даже так можно было увидеть, что он перекинулся через спинку кровати и разглядывал что-то на прикроватной тумбочке. Шан Де поднёс сигарету ко рту и едва не подавился затяжкой, когда понял, что ублюдок лазил в его телефоне, который стоял там на зарядке.       — Ты нормальный?! — он почти горестно отбросил едва начатую сигарету и подлетел к Ян Мо, резко разворачивая того за плечо.       В его полных лжи глазах мелькнуло что-то почти задетое.       Шан Де посмотрел на экран, видя там уведомление с сообщением отца: "Финальная встреча перед твоей свадьбой завтра в 11:15." По глазам ударил искусственный свет.       Ян Мо вдруг резко перехватил его за руку и, заломав её за спину, повалил на кровать. Шан Де и выдохнуть то толком не успел, что уж говорить про слова. Его плечо горело от боли, скула неудобно упёрлась в матрас, но внимание сейчас было приковано к другому: Ян мо крепко его держал, на его почти голый торс с рубашкой поверх спадали распущенные волосы. Экран телефона погас, делая черты его лица нечитаемыми.       — Какого хрена? — прошипел Шан Де, пытаясь вырваться; его запястье сжали сильнее. — Что, понравилось в моём телефоне копаться? Обиделся?       Прошла секунда прежде чем Ян Мо рассмеялся. Как-то совсем лающе, не весело, почти что издевательски, если бы не странный надрыв, к которому Шан Де отказался прислушиваться. Запястье начинало неметь под хваткой. Ян Мо внезапно её разжал и возобновившийся ток крови словно ударил Шан Де в голову, подбрасывая куда-то к предобморочному состоянию. Он не успел и двинуться, когда Ян Мо наклонился к нему, касаясь уха дыханием и слабо пробивающейся щетиной. Тело, это предательское тело со своей реакцией. Оно уже всё заражено этим человеком: его запахом и его теплом, его прикосновениями. Шан Де сглотнул, надеясь, что звук не вышел слишком уж оглушительным, ведь они с ним так близко; между ними почти нет расстояния, между ними в целом почти ничего нет и это зудящее почти всё вертится у Шан Де в голове, как слово, которое никак не можешь вспомнить. Он знает про его семью, он знает про Зиро, он знает любимый вкус его мороженного и то, что он любит играть в баскетбол. Все эти знания прирастают к его телу как нарыв, как злокачественная опухоль, как...       — Что, продолжаешь лизать пятки удивительному миру капитализма? — Ян Мо выдохнул ему прямо на ухо; его голос почти не дрожал. — Или это исключительно для того, чтобы папочка тебя похвалил? Я прямо разрываюсь между этими двумя вариантами.       Раз ублюдок понял, что брак договорной, тогда в чём вообще дело? Шан Де нахмурился. Внутри застыло неприятное чувство, что с него стягивают обещание, которого он никогда не давал.       Он знает, что у Шан Де любимый цвет красный, как и у его отца. Он знает, что Шан Де всю начальную школу проходил с уродливой причёской. Он...       — Тебе то что? — загнанно прошипел Шан Де, пытаясь отстраниться.       Я ничего тебе не обещал, хочет сказать он.       Я просто увидел тебя и увидел зреющую в тебе болезнь человека, которому жизнь никогда не обещала ничего хорошего.       Я увидел тебя и узор лжи на каждом твоём движении, который я тут же захотел содрать.       Ян Мо молчит.       Шан Де наконец-то вырывается и отталкивает его плечом, поднимаясь с кровати. На улице почти полностью стемнело и теперь чернота между ними стала практически видимой. Ян Мо молчал и молчал пока снова не засмеялся и не посмотрел с прежней снисходительностью, как будто бы он старше Шан Де лет на двадцать и досконально знает всё про эту жизнь; и то, как не угождать семье, и то, что делать с саморазрушительными тенденциями. Ничего из этого он, разумеется, не знает, но Шан Де всё равно приходилось постоянно напоминать себе, что они на одном уровне.       — Кто сказал, что мне есть дело? — Ян Мо перекинул прядь волос себе за плечо и снова подошел ближе; Шан Де не сделал шаг назад. — Просто умиляет тот факт, что ты от меня это скрываешь. Что, думаешь отделаться от меня?       Он подошёл ещё ближе, и ещё, пока не встал к Шан Де почти вплотную. Тот уже был готов напрячь мускулатуру и давать отпор, но Ян Мо лишь коснулся его подбородка пальцами, слегка приподымая; сраная разница в росте.       — Ты не отделаешься. Никогда.       Эти слова можно было посчитать за глупую перефразировку чего-то вроде "не бросай меня, не уходи", но Шан Де принял их на удивление серьёзно. Тогда он не мог знать будущего, но, видимо, всем своим нутром чувствовал, как за ним замкнулся какой-то круг. Тогда всё только зарождалось: спираль только начинала закручиваться, змея гналась за своим хвостом для того, чтобы в конечном счёте его укусить и загнать Шан Де в цикл, который не имел ни начала, ни конца. Через месяц он женится, через год будет держать своего первенца на руках и впервые познает что-то, напоминающее безусловную любовь. Он пойдёт работать в компанию отца; он станет там СЕО; он уйдёт оттуда и создаст свою собственную. Ян Мо придёт к нему на замену. Он всего будет где-то на периферии зрения, где-то в медицинской карте под графой болезни и их многочисленные рецидивы. Даже удивительно, что простое университетское увлечение проследовало за ним так долго; даже удивительно, что это произошло абсолютно случайно. Шан Де не верил в судьбу, но это были какие-то её очертания и, конечно, не в каком-то приторно романтическом смысле. Просто их связывало нечто, отчего они оба никак не могли отказаться.       Интересно, кто же из них, в итоге, об этом пожалеет?

*

      Шан Де поджидал Ян Мо в квартире, которую тот выбрал для жизни своей поддельной личности.       Поддельной личности в виде доброго дяденьки владельца молодёжного кафе — конечно же он бы выдумал себе что-то подобное. С годами в нём мало что поменялось: даже став взрослым мужчиной и СЕО Ян Мо так и не отделался от своей детской потребности развлекать себя подобными интригами. С годами вообще поменялось пугающе мало; а ведь в юношестве казалось, что за чертой взрослой жизни лежит совершенно другой мир и ты сам в нём будешь совершенно другим. Но Шан Де так и остался Шан Де, а Ян Мо так и остался заражением в его крови, которое время от времени напоминало о себе вспышками старой, хронической болезни. Вообще удивительно, как у этого человека всю жизнь получалось дышать Шан Де в затылок. Даже Майти Глори умудрился себе забрать, думая, что сделал какую-то невероятную пакость, хотя Шан Де в то время всё никак не мог нарадоваться смерти отца и открытию своего собственного дела. Да уж, тогда казалось, что жизнь даже начала налаживаться. Даже жаль, что Шан Де из тех людей, которые не в состоянии жить в спокойствии.       Шан Де сильнее сжал челюсть, сверля взглядом входную дверь.       Ян Мо всегда был рядом, но сейчас он подобрался непозволительно близко.       Ключ звякнул в замке и бессмысленно покрутился, пока хозяин не понял, что дверь не заперта. Возможно, он понял это ещё заходя на лестничную клетку или подъезжая к дому; с ним никогда нельзя знать наверняка. Иногда в Шан Де прокрадывалось параноидальное ощущение, что этот человек знает заранее каждый его шаг, будто бы заранее прочитал сценарий жизни Шан Де лишь для того, чтобы в конечном счёте её испортить; что Шан Де никогда не будет способен застать его врасплох. Это стало в разы опаснее, когда они оба стали СЕО конкурирующих агентств из Большой четвёрки. Дверь наконец-то открылась: сначала оттуда никто не вышел, потом выглянуло дуло пистолета, который крайне карикатурно смотрелось в руках седоватого мужчины владельца бабл кафе в гавайской рубашке. Пистолет опускается как только Ян Мо клацает выключателем и замечает Шан Де, сидящего за столом в своём привычном красном костюме; в полной официальной экипировке. И всё равно у него по спине ползёт холодок. Ян Мо корчится в ухмылке: его глаза нечитаемы так же, как и всегда.       Налёт лжи на этом человеке с годами только увеличился.       — Ну, привет. — Ян Мо проходит вглубь квартиры, приближаясь к столу; Шан Де не отводит от него взгляд. — Заскучал по мне?       Как будто ничего не происходит. Как будто физически ощутимое напряжение между ними сходит с него, как с гуся вода.       — Оставь моего сына в покое. — шипит Шан Де через зубы, поднимаясь; никакого преимущества в росте это ему не дало, что злит ещё сильнее.       Ян Мо невинно моргает, будто бы действительно не понимает. Отвратительный в своей глупости хвост падает ему за спину, изредка покачиваясь от движений головы.       — Прости?       Шан Де одним рывком сокращает между ними дистанцию до предела и хватает Ян Мо за затылок срывая резинку и наматывая распустившиеся волосы себе на кулак. Тот опускает голову, следуя движению и не выглядя ни капли униженным или напуганным: в глазах только отблески слабого интереса. Вместе с гневом внутри Шан Де скребётся ещё нечто, что изначально было связанно только с этим человеком. Он тянет его за волосы ниже, к своему лицу и шипит прямо туда, стараясь чётко проговорить каждый слог:       — Оставь моего сына в покое. Я знаю, что ты сделал его менеджером своего Нового Э-Соула.       Шан Де зол, он действительно зол, но одновременно с этим он не может перестать думать о том, что между ними двоими так мало расстояния. Он мог бы ненавидеть себя за это, если бы не был так скуп на яркие эмоции. Ян Мо чувствует в нём эту слабость, снова тянет свою противную улыбку и кладёт свою руку поверх хватки Шан Де, то ли лаская, то ли готовясь разжать. Они замирают в этой позе и вместе с ними замирает брошенная угроза. На улице кто-то громко смеётся и хлопает в ладоши; ветер шелестит листьями растущих у окна клёнов.       — Меня не интересует твой сын. — почти что шепчет Ян Мо, поглаживая пальцами чужую руку. — Он оказался там по своей инициативе. Наивный он мальчик. Ну ты ведь и сам это знаешь. Ты же его таким воспитал.       Удивительно, как в таких невинных словах, сопровождаемых почти что нежными прикосновениями, могла подразумеваться угроза.       Шан Де сильнее сжал кулак и за волосы потащил Ян Мо назад, попутно толкая его в грудь свободной рукой. Они закончили на диване, — маленьком, такой же маленькой была и кровать в общежитии; как же давно это было, — Шан Де сидел сверху, его руки сжимают уже чужую шею, под подушечками пальцев бьётся чужой пульс. Как же это привычно: держать у себя в руках жизнь этого человека, чувствовать её биение, но не быть способным её контролировать. Шан Де казалось, что он давно уже это перерос, но в груди всё равно скребётся что-то голодное, что-то полное желание раскопать в этом человеке искреннюю реакцию, хоть какую-то живую эмоцию; ведь хоть что-то в нём должно не являться ложью и притворством? Он вообще не должен был появляться в жизни Шан Де. Их пути пересеклись совершенно случайно и теперь не могли отделаться друг от друга, как ручейки, которые впадают в одно и то же море. Шан Де придушил его сильнее, наклоняясь ниже и смешивая их дыхание в неразборчивое месиво; ведь уже действительно сложно сказать, где заканчивалась одна жизнь, а где начиналась другая.       — Не смей говорить так о моём сыне. — Ян Мо запрокинул голову, словно совсем и не боясь удушения. — Не смей вообще про него говорить.       Шан Де мог бы убить его прямо тут. Ян Мо не помог бы даже его пистолет или какое угодно другое запрятанное тут оружие, ведь он сам отдал себя на растерзание. Но, как и сотни раз до этого, Шан Де отпускает шею, так и не сломав её.       Ян Мо кашляет и кашляет, а затем смеется и смеётся. У него на губах блестит слюна.       — А кого бы ты ещё мог вырастить? — хрипло говорит Ян Мо, смотря снизу вверх; на его шее зреют синяки. — Да даже в твоём Тримане. Кого ты туда взял? Пожарника, неспособного согнуться и того никчёмного щенка? Это смешно.       Шан Де хотел всё сразу: и ответить, и схватить за волосы, и снова начать душить, но Ян Мо привстал и поцеловал его, свободной рукой расстёгивая ремень. Вот так вот просто: словно не было никакой проблемы, словно Шан Де за этим и пришёл; словно каждое их взаимодействие всегда так или иначе приводит к этому. Шан Де прикусил чужую губу, чувствуя прикосновения на внутренней стороне бедра, уже свободной от одежды, и вцепился в пуговицы дурацкой гавайской рубашки, вынимая их из петель. Всё так рвано, грязно, с почти ненужной жестокостью. Даже отчасти жаль, что их не научили по другому. В маскировке Ян Мо или нет, живёт он свою или чужую жизнь — он всё ещё остаётся тем, кто кусает шею Шан Де, и снимает с него штаны, и тычется ему внутрь. Шан Де стискивает зубы от резанувшего изнутри жара и почти ненавидит накатывающее на него возбуждение, как и то, что ничего не мог с ним поделать. Ян Мо прикусывает его за место, опасно близкое к яремной вене и всё, что Шан Де может сделать, это тихо простонать и снова схватить его за волосы, наматывая их на кулак. Он смог собрать свои мысли в что-то наподобие слов только когда первый толчок подкинул его вверх и жжение усилилось до предела, карабкаясь вверх по его позвоночнику.       — Я уничтожу тебя. — слова вырвались больше похожими на шёпот, когда Шан Де уже по своей воле опустился вниз, уперевшись о чужую грудь. — Моё агентство уничтожит твоё, мои герои превзойдут твоих. Мой сын, если он того захочет, переманит твоего Нового Э-Соула в моё агентство. Ты всегда будешь позади. Твои мечты останутся только мечтами.       Глаза Ян Мо словно заволокла пелена давнего воспоминания. Он схватил Шан Де за бёдра и с силой потянул вниз, но его действия теперь были лишены какой-то осмысленности; как с ним бывало только от упоминания религии, которая уже пожрала добрую часть его разума. Возможно, Шан Де даже сейчас не в полной мере осознавал, насколько желание воскресить Зиро прочно и серьёзно засело в разуме Ян Мо и насколько опасным оно было для их мира. А ведь это желание даже не было его в первую очередь. Вот вам и пример того, как много места родители занимают в жизни детей даже после своей смерти. Но Шан Де всё ещё многого не понимал ни про родительство, ни про самого Ян Мо, который на деле являлся тикающей бомбой прямо под его руками, под его телом, которой хватило бы одного неверного движения до того, чтобы разорваться. Шан Де уже не был молод, чтобы иметь какое-то оправдание своей недальновидности; он понесёт за неё наказание. Его болезнь течёт у него в жилах, постепенно поглощая всё большую часть организма. Его уже нельзя спасти.       — Ты же знаешь, что у героя всегда должен быть соперник? — бормотал Ян Мо, пусто смотря в потолок. — Которого он должен победить, чтобы утвердить свою мощь. Я намерен исполнить этот сценарий. Я...       Шан Де положил руку ему на рот, обрывая всё дальнейшее. Ян Мо и глазом не повёл.       — Заткнись. Я не хочу это слушать.

*

      Страшно, как все ужаснейшие дни в твоей жизни начинаются как самые обычные.       Шан Де мог бы даже сказать, что был в хорошем настроении. Рейтинги его героев неуклонно росли, агентство расширялось и приносило всё больше прибыли, что, конечно, не могло не радовать. Боже, он даже успел подумать, когда-то во время перерыва с кофе в руках, что достаточно хорошо конкурирует с Ян Мо и что имеет все шансы затмить что его репутацию, что репутацию агентства отца. За окном назревал дождь, но Шан Де всегда любил его больше, чем солнечную погоду. Он даже решил в кои то веке заехать в их с Шан Чао дом, а не ночевать в офисе или в одной из квартир возле Тримана. Капли приятно барабанили по крыше его машины, почти что убаюкивая. Шан Де протёр лобовое стекло, дождался зелёного и выехал на проспект, когда услышал звон телефона в кармане. Как же он не любил отвечать на звонки за рулём; как же ему хотелось, оглядываясь назад, почувствовать хотя бы намёк на тревогу. Родители ведь должны чувствовать, когда что-то случается с их детьми, так? Но Шан Де, видимо, никогда по настоящему не годился на эту роль. Какое значение, в конечном счёте, имела вся его любовь, все его вложения в своего ребёнка, если всё закончилось тем, чем закончилось?       В этот обычный день Шан Де едва смог удержать руль, когда ему сообщили новость.       Правда в том, что какими бы ужасными ни были новости, от самого факта их наличия человек не может упасть замертво. Его тело не рассыпается, его сердце не останавливается; он сам даже необязательно будет кричать, или плакать, или вообще издавать хоть какие-то звуки. Шан Де молчал. Он сухо уточнил место, куда ему нужно подъехать и развернул машину; он даже не сразу понял, как дрожали его руки. Тело осознало всё гораздо раньше мозга, ведь мозг ещё хоть как-то пытался сохранить свою вменяемость. Воспоминания, угрожающие психической целостности человека, блокируются памятью; ужасающее событие осознаётся так же медленно, как кровь вытекает из маленькой раны. Но никто не исключает, что и такое кровотечение может оказаться смертельно опасным. Смертельно опасным может быть и вождение в состоянии шока, но Шан Де всегда мало беспокоился о собственном благополучии, а сейчас внутри него и вовсе пульсировало только одно желание, только одна цель — оказаться рядом со своим ребёнком. Даже если его уже не было в живых. Даже если это всё, от начала до конца, была вина Шан Де. Конкуренция с Ян Мо, переманивание героев, Зиро и Э-Соул... Как же глупо это всё звучало сейчас. Как же Шан Де хотел попасть в аварию, чтобы ему в действительности не приходилось видеть труп своего ребёнка.       Как Шан Чао умирал? Было ли ему больно, было ли ему страшно? Был ли он совсем один, под дождём, убитый, как собака в переулке?       Шан Де не должен был этого допустить; но было уже слишком поздно. Ему оставалось только запоздало приходить к очевиднейшему выводу, о котором он не додумался даже со всеми своими годами в частных школах, университетах и элитных стажировках — когда ты заражаешься сам, ты рискуешь заразить и людей вокруг себя; в частности самых близких людей. Ян Мо никогда не был безобидным. Он всегда грозился разрушить жизнь Шан Де, но сам Шан Де почему-то никогда всерьёз не думал, что жизни его близких тоже под угрозой.       У него слишком долго не было никого близкого. Он слишком погряз в старых временах, где Ян Мо был всего-навсего студентом университета с деньгами своего мёртвого отца преступника и погрязшим в несостоявшейся секте мальчишкой. Он сам глубоко в своём ядре так и остался мальчишкой, чей отец не мёртв и имеет полный контроль над его жизнью, а на будущее отбрасывает тень скромное желание сделаться обычным человеком, которому позволено строить отношения с кем угодно и делать свою жизнь настолько незначительной, насколько захочется. Но Ян Мо то таким не остался — он всегда был жестоким и с возрастом эта жестокость обвила всю его суть. Ему всегда было плевать на Шан Де. В нём ничего не дрогнуло, когда он решил чужими руками убить его ребёнка.       Шан Де сжал зубы, сжал руль и сжался весь сам — ведь если он этого не сделает, то разлетится, как упавшая люстра; как потерпевший крушение самолёт, в котором не осталось ни одного опознаваемого трупа: всё сгорело. Всё сгорело.       Всё горело и продолжало гореть до самих похорон, где в Шан Де на месте устрашающей потери сформировалось новое, куда более мрачное и мелочное желание: месть. От Ян Мо он уже никуда не денется: что в организме, что в жизни, пошли необратимые процессы. Мир возрождается через огонь, а месть по своей сути должна приносить ощущение завершения, которое никогда не принесёт прощение или смирение. Надгробье не могло дать Шан Де желаемого подтверждения, но, вне зависимости от мнения Шан Чао, его жизнь будет отомщена. Это ведь всё, что осталось у Шан Де.       Он и так направляется прямиком в ад; ему ничего не стоит прихватить с собой ещё одного человека.