Три испытания

Возвращаться в сырой холодный дом не хотелось, и Максим решил перекусить на улице. Однако найти еду оказалось непросто: безлюдный в первые дни мая курортный поселок встречал закрытыми рольставнями столовых и пекарен, и только «Живое пиво» приглашало посетителей уже с утра, правда, и тех не было видно. Максим побродил еще по центру и осматрел плотно застроенные гостиницами улицы. За прошедшие годы здесь мало что поменялось, разве что тротуар. Его вымостили плиткой, но не до конца — ближе к набережной мощение обрывалось, однако рабочих, которые спешили бы завершить начатое к сезону, не было, и только ветер раздувал песок и обрывки пленки. Дороги тоже были пусты, и Максим пошел по проезжей части, как в детстве, когда никаких тротуаров здесь в помине не было. Наконец навигатор вывел его к магазину на перекрестке Первой улицы. Хотя фактически ближайшей к морю была набережная, название «Первая» закрепилось за следующей за ней улицей имени очередного красного террориста. Место это считалось элитным районом: за высокими заборами здесь прятались порой настоящие особняки с лужайками, розариями и большими бассейнами, рассчитанными не на толпу туристов, как в гостинице, а на одну семью. Тем удивительнее было увидеть здесь «Пятерочку», окруженную лотками для продажи сувениров, на которых, пользуясь запустением, спали мордастые коты. Впрочем, богатым тоже нужно было где-то покупать продукты, а выбора в небольшом поселке у них не было. Не работала здесь и доставка — Максим выяснил это накануне вечером, когда, вымотанный переездом, надеялся хотя бы пиццу заказать, но был вынужден впотьмах тащиться в ближайший круглосуточный магазин в подвальчике с дежурящими у дверей алкашами. Вот и мажорам с Первой улицы приходилось парковать свои BMW у «Магнитов» и стоять в очереди с пенсионерками. В «Пятерочке» очереди не было, Максим и вовсе оказался единственным покупателем, поэтому уже вскоре вышел из магазина. Появление человека с пакетом поначалу вызвало среди котов оживление, и один, не самый толстый, даже пошел за ним, лениво мяукая, но быстро потерял интерес. Не отставала только ворона. Она вспорхнула с мусорного бачка, стоило Максиму появиться из дверей, и побрела следом. Тот и не вспомнил бы о птице, если бы не заметил ее позже, когда, дойдя до набережной, сел на лавочку. Максим не успел достать булку из пакета, а ворона уже появилась — спланировала с зацветающей ветки каштана и стала прохаживаться в паре метров. Может, это была и не та ворона, но Максиму показалась забавной эта версия. А иначе откуда ей было знать, что у человека был хлеб, если она не видела, как он выходил из магазина? Врановые могут быть очень сообразительными. Расщедрившись, Максим бросил ей кусочек батона, но вскоре пожалел — тотчас к вороне присоединились все окрестные птицы: воробьи, голуби и три чайки. Они окружили его, оттеснили ворону с куском, а потом и самого Максима. Побросав немного хлеба и топнув пару раз, он предпочел пересесть на другую лавку, но, конечно, его не оставили в покое до тех пор, пока батон не закончился. Когда все попрошайки разлетелись, в тишине стало слышно спокойный шелест волн и шорох ветра в каштанах. Максим не спешил уходить. Он никак не мог приспособиться к жизни с протезом и не понимал, сколько нагрузки давать на ногу, чтобы не заполучить проблем. С одной стороны, бедро следовало тренировать, если он, как немощный дед, не собирался искать лавку каждые полчаса, с другой стороны, необходимо было давать отдых, иначе сотрешь до мозолей и несколько дней вообще не сможешь пользоваться протезом. Никак не получалось найти баланс между мнительностью и желанием жить как ни в чем не бывало, вот и сейчас Максима мотало от навязчивой потребности немедленно проверить, хорошо ли прилегает гильза, не появилось ли натертостей и отека, до отрицания своей неполноценности. Он никогда не был нытиком и трусом и не собирался становиться. Страх, проторивший дорогу в его мысли, когда, погребенный под руинами взорванного здания, Максим впервые осознал, как хрупка ускользающая жизнь и как ценна, — страх подрывал саму его суть, коверкал ее. Он ненавидел этот холодок под ложечкой, жалость к себе, замаскированную под благоразумие, безволие, притворяющееся осторожностью. Потому встал, ухватившись за спинку лавочки, и решительно пошел. Одинокий глухой инвалид, он все же будет жить и радоваться каждому дню, даже если придется себя заставить. Уверенно ступая по крупной гальке, Максим спустился к морю и со всей мочи запустил плоский камешек «лягушкой». Волн не было, и камень подпрыгнул рекордное количество раз — не меньше пяти-шести. Максим вскинул руки и присвистнул от гордости. Жаль, что свидетелем его достижения на пустом пляже стала только вездесущая ворона да несколько чаек. Он выпрямился и, сощурившись, посмотрел в сверкающую даль. Может, и к лучшему, что судьба привела его в этот переломный момент в дом детства, в место, где он когда-то был счастлив безусловно. Побросав еще камешки, Максим пошел вдоль береговой линии и наконец увидел людей. Здесь, у обозначенного аркой прохода к муниципальному пляжу, в межсезонье концентрировалась вся невеликая туристическая активность. Запах борща выдавал работающую столовую, возле были выставлены колонки, из которых раздавалась музыка и сонный речитатив зазывалы с мегафоном: — Походы на водопады, древние дольмены, конные прогулки, рафтинг, морская рыбалка… В списке не хватало катания на банане и много еще чего из регулярного ассортимента курортных развлечений, но, как видно, время им еще не пришло. Однако для остального нашлись немногочисленные желающие, которых прямо здесь, за аркой, усаживали в открытый джип. — Куда уезжает эта группа? — спросил Максим у пересчитывающего купюры черноволосого парня. Тот с характерным акцентом рассказал, что джип довозит людей до окраины поселка, к горам, а оттуда они идут к водопадам. Максим знал это место. От бабушкиного дома туда было рукой подать, и джип был вовсе не нужен — мальчишкой он с друзьями доезжал до леса на велике, но и пешком дойти не составляло труда. Они набирали с собой бутербродов и конфет, а воду пили прямо из ручьев. И играли в лесу часами: лазали по деревьям, искали грибы, в жаркие дни купались под водопадами. — А завтра поедете? — спросил он. Бедро пульсировало, то и дело напоминая о себе, — все же полдня на ногах давались пока тяжело. — Если люди наберутся, поедем. Теперь почти каждый день ездим, приходите!

***

Вернувшись домой, Максим первым делом снял протез и лег на кровать. Он смотрел в окно на цветущую сирень и боялся признаться себе, что чертовски устал. Ныло не только бедро, но и бок, и спина — при ходьбе он неосознанно щадил ногу и заваливался на здоровую сторону. Надо было следить за собой, обращать внимание, а то совсем перекосит. А еще заниматься — подтягиваться, качать спину, пресс. И хватит валяться! Он рывком присел и подтянул костыль. Пора было приступать к приготовлению ужина. Максим поздно женился, успел пожить в общаге и на съемном жилье один, так что имел представление, как вести быт. Но не любил тратить на это слишком много времени, предпочитая простые решения и незамысловатую пищу. По дороге он купил пельмени, и оставалось только вскипятить воду. В обшарпанной кухне он заметил электроплитку, но та отказалась включаться — возможно, отсырела проводка за несколько зим, что дом простоял нежилым. Максим мог попытаться отремонтировать ее, но проще было заказать другую, благо пункты выдачи в поселке имелись. Однако пельмени хотелось сварить прямо сейчас, а не через неделю. Он осмотрелся, открыл топку печи и старой тряпкой снял многослойную паутину внутри. Что ж, если удастся ее разжечь, можно будет убить сразу двух зайцев: нагреть воды и просушить, наконец, дом. В любом случае, это будет разовое действие, в дальнейшем Максим хотел оснастить кухню современной техникой. Печь можно было бы легко растопить готовым углем для мангалов, но все хорошие мысли приходят запоздало, а вновь надевать протез и ковылять в магазин не хотелось. Нарубить дров и то было проще. Он добрел до шкафа, чтобы одеться — не в трусах же выходить во двор. Хотя участок сильно зарос сиренью и оплетавшим старые фруктовые деревья хмелем, Максима тревожила и малейшая вероятность, что его увечье увидят — что там говорить, он сам опасался смотреть на культю, чтобы не замутило. Потому он сначала надел трико, но пустая штанина, скрутившись, выглядела нелепо. Натягивать плотные джинсы было неудобно, натруженное бедро цеплялось за ткань внутри штанов. Наконец, сматерившись под нос, Максим решил, что даром никому не сдался, чтобы подсматривать, надел пляжные шорты ниже колен и пошел во двор. В стайке нашлись ржавая пила и крепкий топор, а у забора — толстые сухие ветви и немного полых чурбаков от некогда огромного дерева. Ножовка прослужила недолго и сломалась у ручки, пришлось завершать дело топором. Сначала Максим стучал аккуратно, но древесина не поддавалась. Он психанул и рубанул с размаху. Чурбак выскочил из-под топора и ударил в соседский стальной забор с таким грохотом, что со старой яблони вспорхнула стайка воробьев и большая ворона. Максим засмотрелся, как она опускается на растущий за забором тополь — неужели та самая? Это вряд ли, птиц здесь всегда было очень много: и лесных, и городских. Мягкий климат, бесснежный лес и мусорки — все, что нужно пернатым для сытой жизни. Усилия по добыванию дров оказались бессмысленны — печь не работала. Из топки повалил дым и за то мгновение, что Максим заливал огонь, успел наполнить всю кухоньку и расползтись по комнатам. Была забита труба, возможно, даже чем-то живым: мышиным гнездом, например. Максим брезгливо вздрогнул и понял, что разбираться в этом, по крайней мере, сейчас, был не готов. Он разочарованно стукнул по столу и пошел в единственную работающую столовую у муниципального пляжа. Уже смеркалось и посвежело. Поднялся бриз, и облака цветущих деревьев раскачивались в свете фонарей. В жилом районе, где располагался бабушкин дом, было людно, но чем ближе к курортной части подходил Максим, тем тише и пустыннее становились улицы. Только у самого пляжа послышались музыка, возгласы и автомобильный шум. Средоточием оживления оказалась столовая, которая на ночь, как видно, превращалась в кабак, потому что размазанные по чанам остатки салатов и остывшие супы вряд ли могли собрать толпу, что сейчас дымила и возбужденно переговаривалась у входа. На парковке, отражая лампочки гирлянды, стояло несколько автомобилей, что само по себе было удивительно после безлюдных улиц. Среди них Максим заметил и черный BMW. Перед глазами тотчас пронеслась картина сидящего у магазина призрака, и по спине побежал холодок. Максим отшатнулся и, протиснувшись между двумя курящими компаниями, поспешил войти внутрь. В столовой было темно. Вместо верхней лампы на потолке крутился дискошар, и помещение освещали только небольшие светильники над раздвинутыми к стенам столиками. Некоторые посетители уже танцевали в центре зала, другие, собравшись группками, болтали у украшенной фонариками раздатки. Максим растерянно закрутил головой, соображая, стоит ли заказать еду там или вечерами здесь обслуживает официант, присмотрел пустой столик в дальнем углу и направился к нему. И тотчас врезался в шедшего навстречу человека. В иное время Максим решил бы, что сам пошатнулся — в протезе он становился неуклюжим — но сейчас был уверен, что тот намеренно толкнул его плечом, не желая разойтись на полупустом танцполе. Максим хмыкнул, поднял взгляд и увидел перед собой утреннего мажора. — Эй, осторожнее! — раздраженно бросил тот и бесцеремонно ткнул пальцем в грудь. Вскипая, Максим набрал воздуха ответить, но смешался, засмотревшись в совершенно черные, будто лишенные радужки, глаза. Как нефтяная воронка, они поглотили внимание и на мгновение парализовали Максима с застывшим на языке ругательством. Он отмер и растерянно встряхнул головой, лишь когда мажор внезапно метнул острый взгляд ему за спину и, улыбнувшись, махнул кому-то рукой. Максим тоже машинально обернулся и тотчас забыл и о мажоре, и обо всем вокруг — в центре танцпола стоял призрак. Девушка с темными волосами в белой одежде будто светилась на фоне танцующих людей и парила над полом. Ниже груди ее очертания терялись, размазывались в пространстве, как развевающееся платье. Девушка показалась смутно знакомой, что было неудивительно — вероятно, мозг собрал ее образ из типичных киношных призраков, которые когда-либо видел, иначе откуда еще воображению черпать примеры, как не из памяти? Максим резко выдохнул и отвернулся. Быстро прошел к столу, сел, облокотившись, и не отрывал взгляда от столешницы до тех пор, пока не подошла официантка. Он быстро глянул ей за спину — призрака не было. Однако аппетит и настроение оставаться пропали безвозвратно, Максим с трудом дождался заказанного шашлыка, который попросил упаковать с собой, и поспешно ушел. Дома, выложив еду на покрытый потертой клеенкой стол, он долго не мог заставить себя поесть. Ему было некомфортно, где бы он ни находился: на улице, во дворе, в доме — всюду было не по себе. Максим сглотнул, не решаясь признаться: ему было страшно. Страшно оглянуться, посмотреть в окно, закрыть глаза под душем. Как быстро игры травмированного мозга довели его до паники. Но черта с два! Максим прекрасно понимал, что это были галлюцинации, и они ничем ему не угрожали. Он решительно поднялся и пошел в комнату готовиться к вечернему душу. В спецназе их учили преодолевать эмоции и брать себя в руки. Максим сел на кровать, подышал глубоко, чуть запрокинув голову и прикрыв веки. Скоро он совсем успокоился, снял протез и слуховые аппараты и отправился в душ. Быстро помывшись, Максим вспомнил о бритве. Щетина отросла еще длиннее, ведь за целый день в хлопотах обустройства он так и не нашел времени ни побриться, ни даже купить зеркальце. Что ж, не будет же он, в конце концов, ходить заросшим из-за суеверного страха перед старым зеркалом! Максим усмехнулся и сдвинул покрывало, открывая часть стекла. И медленно опустил бритву. Он даже не увидел нечто — скорее, почувствовал, каким-то внутренним слухом ухватил шорох и скрип мебели за спиной. Заторможенно, как во сне, Максим вошел в комнату. Бабушка сидела на кровати, спустив ноги. — Максик! — тихо сказала она. — Ба… бабушка, — едва слышно пробормотал Максим. — Тебя здесь нет, ба. Ты ведь мне мерещишься, правда? — Нет! — бабушка покачала головой. — Не мерещусь… Вдруг она резко обернулась к распахнутому окну, будто испугавшись, образ ее задрожал, закрутился вихрем и выскользнул прочь. Максим бросился за ней, но зацепился костылем за ножку кровати и повалился грудью на подоконник. И сразу отскочил и осел на постель с колотящимся сердцем, когда с растущей у окна сирени сорвалась большая темная птица и едва не задела его крылом.