Три испытания

На следующий день зарядили дожди. Еще поутру небо среди ветвей сирени за окном было ясным, но уже через час стало серым и по листве ударили первые капли, лишив надежды позавтракать в столовой. Пришлось обойтись лапшой быстрого приготовления и бутербродами. В доме работал только электрочайник, да и тот дышал на ладан, так что идею сварить в нем яйца, зажав кнопку, Максим отверг. После он сидел на кровати и читал скачанный на телефон детектив, но быстро потерял интерес, а потом и нить, не сумев отвлечься от собственных мыслей. Максим разочарованно откинулся на подушку и долго смотрел на бегущую по стеклу воду и размытые очертания сгорбленных под дождем кустов. В этот темный, хмурый день он в полной мере ощутил то, от чего старался отвлечься в хлопотах обустройства — одиночество. Душевно Максим был одинок давно, с тех пор, как они с женой стали чужими, но, оставаясь с ним под одной крышей, Олеся хотя бы физически была рядом: разговаривала по телефону за стенкой, гремела посудой, хлопала дверями, спала в соседней комнате. Здесь же Максим был совсем один. Отгороженный ото всех четырьмя стенами и спутанным хмелем на заборе, своей инвалидностью и весенним ливнем, он даже в слуховых аппаратах слышал только стук дождя, ветер и дребезжание стекол. И это оказалось тяжело. Максим включил телефон и пролистал список последних звонков: Олеся, отец, Кузин и остальные парни с работы. Максим занес палец, но передумал — Кузин, наверное, на службе или спит после ночного дежурства, не стоит надоедать. Что он, в конце концов, ему скажет? Сказать было нечего: ни новостей, ни эмоций. «Хотел услышать человеческую речь»? Глупость, надо просто привыкнуть. Максим со вздохом отложил телефон, но успел заметить уведомление в шторке — на пункт выдачи пришла часть заказов: зеркальце, дрель, тарелки, еще что-то по мелочи. Вот и повод выйти, и плевать на дождь! В это время года он может идти неделю — нагревающееся море щедро делилось влагой — но за неделю можно с тоски завыть. Да и питаться чем-то нужно, бичиками сыт не будешь — убеждал себя Максим, натягивая джинсы на протез. Все его имущество следовало беречь от воды, но под зонтом-то ходить можно! Зонта у него не оказалось, забыл, наверное, у Олеси. Пришлось накрыться найденным в сарае куском пленки для парников. Затвердевшая и грязная, пленка пахла застарелой пылью — неудивительно, ведь если судить по запущенному состоянию участка, парников тут не накрывали много лет. Максим высунул нос из-под полога, вдохнул свежесть и, насколько мог быстро, зашагал в сторону ПВЗ. Вернувшись, он первым делом осмотрел протез и с маниакальной тщательностью протер сухой тряпкой, потом распаковал заказы и разложил по местам, и лишь потом присел отдышаться. Увы, маленькое приключение заняло не больше получаса, и впереди был еще целый день, хотя по тьме за окном так и не скажешь. Началась гроза, где-то в стороне моря сверкало и грохотал гром. Низкочастотные звуки неприятно долбили по микрофонам, и Максим снял слуховые аппараты за ненадобностью. Шум дождя исчез, и на его место пришли странные звуки: скрежет, шорох, перестукивание по углам — не привыкший к тишине мозг сам заполнял ее глухую пустоту. Максим постарался рационализировать страх и не обращать внимания, а несколько глубоких вдохов уняли сердцебиение. Надо было чем-то заняться, но без заказанных инструментов и материалов, которые еще не доехали до поселка, ремонт встал. Максим вновь обошел свои крошечные владения, осмотрел все углы, припоминая, что хотел поменять тут и там, сел за кухонный стол и подпер подбородок руками. Длинная щетина уколола ладонь, и он вспомнил про полученное настольное зеркало. Наконец можно побриться! Он поставил зеркало на стол, принес тазик с водой, полотенце, пену, бритву — в иное время суета с приготовлениями раздражала бы, но сегодня Максим был рад убить бесконечно тянущееся время. Он уселся и, потирая заросшую щеку, взглянул на свое отражение. И вздрогнул, едва не опрокинув тазик. Опять она — из-за плеча в зеркало смотрело мертвенно-бледное лицо темноволосой девушки. Вцепившись в столешницу, Максим заставил себя рассмотреть ее. Где же он ее видел, в каком фильме? Плевать. Медленно выдохнув, он начал бриться. Все это время образ призрака оставался в отражении, будто девушка стояла за спиной, но это было видение, и Максим не позволил себе прерваться и оглянуться. Закончив, он отложил бритву, осмотрел собственное лицо, стараясь не поднимать взгляд на незнакомку. Ну вот, с этим вполне можно мириться, заниматься своими делами — и пусть себе мерещится. Но почему, что же с ним происходит? Он сходит с ума, это последствия контузии или посттравматическое расстройство? Почему только сейчас? Ведь он держался, отлично держался все это время: когда ампутировали ногу, когда он пришел в себя и понял, что не слышит, когда вся прежняя жизнь рухнула, Максим держался. Он не скулил, не бухал, не бился головой о стену — ничего такого, чего можно было бы ожидать. Он просто принял и стал жить дальше. А теперь его расквасило. В этом пустом поселке, в пустом доме за пеленой серого дождя. Будто мозг восполнял не только тишину, но и одиночество, населяя его вымышленными образами. Максим закрыл глаза ладонями и погрузился в круговерть звуков в голове: позади будто бегало что-то мелкое, в печной трубе заскреблось, в комнате скрипнула дверца шифоньера. Он определенно сходил с ума, и это тоже следовало признать и принять. Не прятаться, а посмотреть проблеме в глаза. «Обернись!» — воплем раздалось внутри. Максим резко отнял руки от лица и оглянулся. Погруженная в полумрак кухня была пуста. Сквозь дверной проем виднелась прихожая, в конце ее горел оставленный им в ванной свет, желтый отблеск его играл на резной раме старинного зеркала. Максим подошел к нему, снял пыльное покрывало, протер уголком темное стекло. В шифоньере опять что-то застучало, заскрипели дверцы. Максим развернулся, щелкнул выключателем и быстро прошел в комнату. Он решительно распахнул шкаф. И вскрикнул, зажав рот ладонью. На стопке его трусов сидело нечто коричневое, вроде мелкой кошки, и разглаживало складки тощей когтистой лапкой. На вопль Максима оно обернулось, сверкнуло желтыми глазами с узким зрачком и бросилось прочь, на лету хлестнув по лицу длинным тонким хвостом. «Блядь, блядь, что это, блядь, такое?» — зажмурив глаза, запричитал Максим про себя, но, возможно, и вслух — сам себя он не слышал. — Не бойся, Максик, это домовик, добрый дух. Он узнал голос. На кровати, сложив руки на коленях, сидела бабушка в сорочке. — Добрый, да? — спросил Максим, принимая игру. — А есть и злые? — Конечно! — бабушка всплеснула руками и боязливо оглянулась на окно. — Нечисти всякой полно, но не всякий ее видит. — Почему я вижу? Я тронулся, — сам ответил Максим. — Я сошел с ума. — Это дар, непростой дар, — бабушка сокрушенно покачала головой. — Ага, дар. Меня башкой приложило, вот и открылся дар. Давай, мозг, ищи оправдания, сочиняй сказки! — Макс горько рассмеялся. — Я вот только не пойму, чего этот дар полгода дремал, а теперь полез из меня, как, блядь… Ерничанье его было обращено к самому себе — к кому еще, ведь он был здесь один, не считая галлюцинации, однако та сочла нужным ответить: — Потому что ты вернулся в этот дом. И мое завороженное зеркало открыло дар. Зеркало! — бабушка многозначительно подняла палец. — М-м-м, зеркало завороженное, — пробормотал Максим устало. — Ты понимаешь, ба, что я в такое не верю? — Вот и зря. Поверишь. Этот дом теперь твой, и все в нем твое. Я его для тебя подготовила, обереги по углам расставила — ни одно зло внутрь не пройдет. Так что не бойся, Максик, спи спокойно, здесь тебя никто не потревожит. Здесь только домовик и его твари: паучки, мышки. А ты его не стесняйся, командуй, — она вдруг нахмурилась, топнула ногой и крикнула: — А ну брысь! Делом займись! Тотчас из-под кровати выкатился коричневый комок и опрометью понесся в прихожую. — Ты гоняй его, чтобы не ленился. Он может полезное делать: прибраться, посуду вымыть, печную трубу прочистить. Ему сильная рука нужна, а то расслабился, гляди — весь дом в паутине! А ты, Максим, смотри за зеркалами — в них вся суть! Едва бабушка договорила, образ ее задрожал и растворился в воздухе. Максим постоял еще, глядя на опустевшую кровать, затем подошел, осторожно пощупал не примятое призраком покрывало и сел. Он пусто смотрел сквозь темный прямоугольник проема на висящую на крючке спецовку, обитую кожзамом дверь и край резной рамы, не понимая, что хочет там высмотреть, пока не заметил слабое шевеление в тени. — Эй, — хрипло прикрикнул Максим, — как там тебя: домовик! Шевеление стало активнее, и из-за косяка показалась покрытая короткой коричневой шерстью, но совсем не звериная морда с огромными желтыми глазами, пересеченными кошачьим щелевидным зрачком. — Давай, трубу мне прочисти. И это, свет выключи — лень вставать! Он ахнул, когда темное существо, взмахнув хвостом, с места подскочило на высоту полутора метров, и свет действительно погас. Максим остался сидеть в темноте и смотреть на далекие всполохи молний в черном небе. Удивительно, но после «разговора» с галлюцинацией он успокоился, страх перед этими стенами и гнетущей обстановкой ушел, и Максим почувствовал себя как дома. Его не тревожили скрип и шорох, топот маленьких ножек и всю ночь раздававшийся со стороны печи грохот. «Гром, наверное», — думал сквозь сон Максим, прекрасно понимая, что без слуховых аппаратов не мог ничего услышать, разве что ощутить вибрацию — но это если гром рванет, как тот взрыв на публичных слушаниях в краевом концертном зале…

***

Дождь лил всю ночь и к утру не закончился. Непроглядная серая хмарь за окном запутала, и Максим долго таращился на висящие над дверью часы, врубаясь спросонья, восемь утра или вечера они показывают, пока не догадался посмотреть телефон. Пришли еще заказы, в том числе электроплитка и сковорода. Предвкушая, наконец, нормальный завтрак, Максим поспешил на кухню хлебнуть кофе и отправляться в ПВЗ. Он лениво почесывал свежеобритый подбородок и взглядом гипнотизировал пузырьки в стеклянном чайнике, когда обратил внимание на печку. В ней что-то изменилось: то ли топка была закрыта иначе, то ли зола на полу… Максим озадаченно заглянул в топку, потрогал аккуратно сложенные дрова без признаков прошлого неудачного розжига и, поддавшись предчувствию, поджег щепу. Дрова быстро разгорелись, затрещали, кухню наполнило уютное сухое тепло, а ароматный черешневый дым потянулся в трубу. — Мать твою, — пробормотал Максим и потрясенно осел на пол. — Ну спасибо, домовичок. Он сам не верил, что произносит это, а может, слова звучали лишь в его голове, как и ответный топот маленьких ножек в пустующей со смерти деда «гостевой» комнате, теперь заваленной каким-то старым хламом. Но не сказать этого не мог. — Давай я молока тебе налью, — пробормотал Максим, поднимаясь, — так ведь делают… Он плеснул молока из пакета в советскую чашку в горошек с трещиной, поставил на пол в укромном уголке за старым буфетом и присел на табурет. И затаил дыхание, когда из прихожей скользнула кошачья тень, накрыла чашку, и из угла раздалось тихое чавканье. — Чудеса! — выдохнул Максим. Неужели это способно создать его воображение? Если так, с этим теперь жить.

***

Дожди шли еще неделю. За это время Максим всего несколько раз выходил из дома — двор подтопило, гряды стали скользкими, и Максим с трудом преодолевал их. Но он все же получил некоторые заказы и начал ремонт: ободрал обои в прихожей, зашпаклевал и загрунтовал стены. Так же пришлось поправить входную дверь — оказалось, что ее перекосило, и через щель над порогом в дом стала просачиваться вода. Он перебрал посуду в кухонном буфете, собрал пару коробок на выброс и решил сделать то же с хламом в «гостевой» комнате. Это заняло целый день: Максим перебирал пыльное старье, складывал в мешки, что-то откладывал отмыть и использовать. Потом он нашел фотоальбомы и долго смотрел, гадая, кто есть кто. Были там и его фотографии — старые, из детства, с молодыми родителями и пацанами, жившими по соседству. Только увидев фото, сделанное у дольмена на окраине поселка, Максим вспомнил, что собирался поехать на экскурсию. Благо, дожди прекратились, солнце вышло и высушило лужи столь же стремительно, как они появились. Максим выждал еще день, чтобы дороги окончательно просохли и невыносимая духота от испаряющейся влаги закончилась, и отправился на пляж. Выяснив, когда состоится поездка, он прогулялся по набережной. Море после гроз стало мутным, на берег нанесло ракушек и штормового мусора. Максим нашел отшлифованную волнами корягу и отложил под дерево, чтобы забрать позже и сделать из нее вешалку. У него с детства была склонность к дурацким поделкам, и никуда она не пропала, только рука стала тверже и вкус лучше. Когда Максим вернулся к арке у муниципального пляжа, на дороге уже стояли четыре открытых джипа, и рядом собралась группа немногочисленных желающих прокатиться к водопадам. Перед ними прохаживалась девушка лет двадцати в камуфляже, горных ботинках и с болтающейся на ремне армейской флягой. Нахмурив брови и ухватившись за ремень, девушка менторским тоном проводила инструктаж: ходить строго за ней, к обрывам не приближаться, в воду не прыгать. Максим усмехнулся — казалось, будто группа отправляется на Эльбрус, а не к водопадам на склоне холма в километре от поселка. Он не стал слушать и незаметно шагнул к одной из машин, чтобы осмотреть покрышки, раму, приборы на панели. Джип этот повидал многое: корпус покрывали царапины, вмятины и остатки старых надписей и наклеек, кожзам на креслах треснул и местами истерся до сетчатой подложки — но в целом выглядел крепким, если не считать замотанного изолентой, неловко вывернутого наружу бокового зеркала. Впрочем, на пустых лесных дорогах зеркала заднего вида были не слишком нужны. Максим машинально поправил отклеившийся конец изоленты и случайно поймал свой взгляд в отражении. И не только его. Он уже не вздрагивал, свыкнувшись с тем, что видел незнакомку теперь повсюду: в покрытых фольгой окнах вросших в землю домишек, в холодильных витринах с колбасами, даже в большой луже перед бабушкиным двором — в любых отражающих поверхностях. Казалось, она всюду была за его спиной, умоляя обернуться. Но Максим оглянулся не поэтому — он услышал знакомый голос. Перед инструктором стоял мажор с Первой улицы и доводил до белого каления вопросами: выдержит ли джип поездку, с каким запасом он заправлен, укомплектована ли аптечка в расчете на всю группу — и, судя по издевательской ухмылке, делал это для развлечения. Наигравшись, он отцепился, и людей стали распределять по машинам. Максим поднялся в кузов первым, занял удобное место возле кабины и стал осматривать солнечный пляж с высоты. Он хмыкнул под нос, когда напротив, отплевывая развевающиеся на ветру темные волосы и бесцеремонно пихая его в колено, уселся мажор, будто сесть ему было больше некуда, и раскинул ноги в белых кроссовках. Он почувствовал взгляд, поднял глаза и улыбнулся. Улыбка была симпатичная, как и все смазливое личико. Такие нравятся девчонкам: лощеные, гладенькие, скуластые, как корейские пидорки, только русские. Удивительно, ночью в кафе глаза мажора поразили своей чернотой, а при свете дня оказались обычными серыми с зеленцой. Максим не сразу осознал, что неприкрыто рассматривает сидящего напротив, а когда тот вопросительно качнул подбородком, поспешно отвел взгляд, но было уже поздно. — Я Женя, — расплывшись в улыбке, сообщил мажор и протянул руку. Максим обалдел от столь быстрого знакомства и замешкал с ответом, но выразительно приподнятая бровь собеседника заставила его проявить вежливость, пожать поданную ладонь и буркнуть: — Максим. — Будем знакомы! — весело отозвался мажор. — Живете здесь, Максим, или отдыхаете? А можно на ты?