Раскалённые.

Мужчина вышел из кабинета Гранта Королёра, направился к лифту, вошёл в кабину и нажал кнопку первого этажа.  Только когда двери закрылись, он позволил себе перестать улыбаться. Кейн. Пузырёк — а это был именно он, хотя теперь его знали под другим именем, более респектабельным, подходящим для делового партнёра технологической компании, прислонился спиной к стенке лифта и прикрыл глаза. Кейн. Значит, вот как. Значит, маленький конферансье нашёл себе нового покровителя, да не просто покровителя, а самого Гранта Королёра — технологического магната, владельца C&A, человека с деньгами и связями. Пузырёк усмехнулся, Кейн всегда умел прибиваться к тем, кто сильнее. Всегда искал того, кто будет его защищать, опекать, решать за него проблемы. Сначала это был он, а теперь какой-то очкарик. Мужчина прокрутил в голове всё то, что знал. Грант Королёр — человек занятой, серьёзный, с репутацией. Кейн — циркач, конферансье, человек без постоянного адреса. Что между ними может быть общего? Ответ очевиден: ничего. Абсолютно ничего. Это временно и не продлится долго. Королёру просто любопытно: экзотика, цирк, яркие краски, а когда любопытство пройдёт, он вернётся к своим бумагам, а Кейн останется у разбитого корыта. Как всегда. Пузырёк не испытывал ни ревности, ни злости. С чего бы? Кейн был для него пройденным этапом, лёгкой добычей. С ним было просто: пара ласковых слов, немного внимания, и он уже смотрел на тебя как на Бога. Им было легко манипулировать — достаточно было то хвалить, то унижать, чередовать тепло и холод, и он становился послушным, как дрессированный пёс. Пузырёк помнил это. Помнил, как Кейн заглядывал ему в глаза, надеясь на одобрение, как дарил ему ключ от своего фургона — дурак, он правда думал, что это навсегда. Как плакал, когда всё развалилось. Жалкое зрелище. Он не сильно расстроился, когда они расстались. Честно говоря, он вообще не расстроился. На свете ещё много дураков, которыми можно вертеть. Кейн был всего лишь одним из них, а теперь у него свой собственный дурак? Неужели растёт? Пузырёк открыл глаза и лифт мягко остановился на первом этаже, двери открылись. Они наверняка знакомы всего ничего, а уже «люблю», уже «позвоню вечером»! Очень быстро, даже для Кейна, который всегда был скор на чувства, это слишком. Неужели этот Королёр не просто очередной эпизод? Неужели между ними что-то настоящее? Пузырёк поморщился, ведь эта мысль была неприятной. Если Кейн действительно счастлив — по-настоящему счастлив, то он больше не будет искать одобрения, не будет нуждаться в том, чтобы его спасали и это... раздражало, совсем чуть-чуть. Он вышел из лифта, поправил воротник и направился к выходу из здания.  —Это временно, — сказал он себе под нос. — Ничего страшного. И исчез за стеклянными дверями. *** Грант приезжал на кладбище пару раз в год, иногда чаще, когда становилось совсем невыносимо. Возможно, и этот день не стал исключением. Могила Скрэтча находилась в дальнем углу, под старым клёном. Простой гранитный камень, без вычурности: «Он опередил своё время». Кингерли помнил, как выбирал эти слова, как стоял под дождём на похоронах и не мог плакать. Как потом, много месяцев спустя, сидел здесь и говорил с камнем, потому что больше говорить было не с кем. Сегодня он пришёл с цветами: белые лилии — как Скрэтч и любил. Грант положил букет на траву, поправил ленту и опустился на старую деревянную скамейку, которую когда-то поставил здесь сам. —Привет, — сказал он. — Давно не заходил, прости. Ветер шелестел листвой над головой, где-то вдалеке пела птица. Грант снял очки, протёр их и снова надел. —У меня много новостей, даже не знаю, с чего начать. Наверное, с самого очевидного: мы с Квини развелись. Ты, наверное, уже знаешь — ты, наверное, вообще всё знаешь, где бы ты ни был. Но я всё равно скажу. Это было... трудно. Помнишь, как ты говорил, что мы — идеальная пара? Ты был прав, мы были идеальной парой. Пятнадцать лет — это не шутка, но даже идеальные пары иногда распадаются. Он замолчал, а после набрал воздух в грудь. —Ты был хорошим другом Квини. Вы были... вы были как брат и сестра. Я знаю, что она скучает по тебе, хотя она не говорит об этом, но я знаю. Мы оба скучаем. Он поправил очки. —Дочка... растёт. Уже совсем большая. Спрашивает обо всём, задаёт вопросы, на которые я не всегда знаю ответы. Недавно спросила, почему мы с мамой больше не живём вместе. Я пытался объяснить, но... ты знаешь, я никогда не умел говорить о чувствах. Ты бы объяснил лучше, ты всегда находил нужные слова. Мужчина перевёл дыхание. —А ещё у меня кое-кто появился. — Он усмехнулся. — Не смотри на меня так. Я знаю, что ты сейчас сказал бы: «Грант, ты? Влюбился? В циркача? Ты серьёзно?» Да, серьёзно, его зовут Кейн и он конферансье. Имя повисло в воздухе, и ему показалось, что ветер на мгновение затих. Скрэтч наверняка слушал его внимательно. —Вы бы спелись, — сказал он. — Ты и он, вы оба — чудаки. Оба любите сцену, оба не вписываетесь ни в какие рамки, оба умеете смеяться так, что все вокруг начинают смеяться вместе с вами. Ты бы его понял и сказал бы: «Грант, это лучший выбор в твоей жизни». Кингерли наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. —Он вернулся в свой цирк, у него там труппа — такие же чудаки, как он сам.  И он не может их бросить, это его семья. Я понимаю, и… я не могу бросить компанию, он не может бросить цирк. Мы оба привязаны к своим мирам. Но, знаешь... я всё равно надеюсь, что однажды мы найдём способ быть вместе. Ветер снова зашелестел листвой, Грант выпрямился и посмотрел на надгробие. —Я скучаю по тебе каждый день. Иногда мне кажется, что я до сих пор слышу твой голос. Ты бы сказал: «Грант, прекрати ныть» и был бы прав. — Он помолчал. — Я знаю, что ты не слышишь меня, но мне всё равно нужно было это сказать вслух. Мне так тяжело найти того, кто взаправду услышит меня. Он поднялся со скамейки, постоял ещё минуту, глядя на могилу, а после развернулся. —Я ещё приду, обещаю. До встречи, мой милый друг. *** Кейн лежал на постели в своём фургоне и смотрел в потолок: телефон лежал на груди, экран ещё светился последним сообщением от Гранта: «Я тоже скучаю. Позвони, когда сможешь». Конферансье улыбнулся, провёл пальцем по экрану, но отвечать не стал. Вместо этого он закрыл глаза и перед ним, как живая, встала картина того самого утра на диване. Он глубоко вздохнул и позволил себе вспомнить всё в мельчайших деталях, ничего не упуская. Вот Грант притягивает его к себе, и они снова целуются… так жадно, глубоко, с тем отчаянием, в котором мужчины тонули, раскаляясь от одних прикосновений. Кейн чувствует, как его пуговицы расстёгиваются одна за другой, Королёр делает это медленно, его пальцы чуть дрожат, и Кейн понимает: он волнуется, как мальчишка. —Я хочу тебя, — шепчет Грант ему в губы. — Но я... я никогда не делал этого раньше с мужчиной. Я не знаю, как. —Я покажу, — отвечает конферансье. — Просто доверься мне. И мужчина доверяется, позволяет Кейну стянуть с себя рубашку, позволяет его губам скользнуть по шее, по ключицам, по груди. —Ты красивый, — шепчет Кейн. — Ты даже не представляешь, насколько. —Я не... —Заткнись, ты чертовски красивый. Прими это. Кингерли не отвечает, но его щёки краснеют и от этого зрелища его собственное возбуждение становится почти невыносимым. Они меняются местами. Грант оказывается сверху, нависая над Кейном, он ведёт ладонями по телу мужчины: по плечам, по груди, по животу, изучая его и запоминая. Конферансье выгибается навстречу, и Грант, осмелев, наклоняется к его уху. —Я хочу, чтобы ты кончил для меня, — шепчет он, заставляет Кейна застонать в голос. — Я хочу слышать, как ты стонешь, хочу чувствовать, как ты дрожишь подо мной, хочу, чтобы ты забыл, как дышать. —Тогда сделай это, — выдыхает Кейн. — Не говори — делай. Его губы снова накрывают губы Кейна, а рука скользит ниже, расстёгивая брюки. Кейн помогает ему, сбрасывает ткань, освобождаясь от одежды, и вот они уже обнажены, прижаты друг к другу, кожа к коже. Грант на мгновение замирает, просто глядя на его тело, на его возбуждённый член, на его раскрасневшееся лицо. —Ты прекрасен, — говорит он. А потом вдруг останавливается. —Подожди, — говорит он и, к изумлению Кейна, поднимается с дивана. — Мне нужно кое-что взять. —Ты серьёзно? Сейчас? — Конферансье приподнимается на локтях, всё ещё тяжело дыша. —Серьёзно, я сейчас вернусь. — Грант поправляет очки, которые каким-то чудом всё ещё держатся на носу, и, совершенно голый, если не считать этих очков, направляется к лестнице. —Ты... ты в спальню? — Кейн не верит своим глазам. —Да, там презервативы. —У тебя есть презервативы? Королёр оборачивается на полпути. —Я был женат пятнадцать лет и мы не планировали ещё одного ребёнка. Разумеется, у меня есть презервативы. — Он делает паузу. — Правда, срок годности я не проверял. Давненько не использовал, но, думаю, они в порядке. —Ты невозможен, — шепчет Кейн в пустоту. Грант возвращается через минуту с маленькой коробочкой в руке. Он садится на край дивана, открывает её и достаёт презерватив. —Срок годности в порядке, — сообщает он. — Я проверил. —Ты проверял срок годности, пока я тут умирал от желания? —Я не знал, что ты умирал. Ты выглядел вполне живым. —Грант. —Что? —Иди сюда немедленно. Он возвращается к Кейну, нависает над ним, и на этот раз никакой нерешительности нет. Мужчина раскатывает презерватив по всей длине и конферансье смотрит на него, закусив губу. —Ты уверен? — спрашивает он. — Если ты не хочешь, если ты не готов... —Я хочу, — перебивает Грант. — Я очень хочу, просто... будь со мной. Хорошо? Я не знаю, как правильно. —Нет никакого «правильно». Грант кивает и входит в него без подготовки — медленно, осторожно, давая время привыкнуть. Кейн выгибается навстречу, и с его губ срывается стон. —Тебе больно? —Нет, продолжай, пожалуйста. Грант продолжает медленно, привыкая к ощущениям, к тесноте и теплу. Кейн шепчет ему, подсказывает, направляет, — и мужчина покорно слушается. —Быстрее, — просит Кейн. — Ты можешь быстрее, я не сломаюсь. И Грант ускоряется: его бёдра двигаются в ритме, который он задаёт сам, с каждым толчком всё увереннее и увереннее. Кейн стонет в голос, уже не сдерживаясь, и его пальцы впиваются в спину мужчины, оставляя длинные красные полосы. Он царапает его не специально и чувствует, как Королёр вздрагивает от этой смеси боли и удовольствия. —Ещё, — выдыхает Грант. — Продолжай… Конферансье продолжает царапать. Его ногти проходятся по лопаткам Гранта, по пояснице, по плечам, он оставляет следы везде, куда может дотянуться, и Грант стонет в ответ, низко и глубоко. Этот стон… лучший звук, который Кейн когда-либо слышал. Они вскоре находят общий ритм. Кингерли вжимает Кейна в диван, и тот обхватывает его ногами, притягивая ближе, глубже. Их тела движутся вместе, и комната наполняется звуками: влажными, откровенными, и конферансье уже не знает, где заканчивается он и начинается Грант. Они сплелись в одно целое. Мужчина наклоняется к его уху, не прекращая движения. —Ты чувствуешь, как я глубоко в тебе? — шепчет он. — Ты чувствуешь, как я растягиваю тебя, заполняю тебя целиком? Я хочу, чтобы ты помнил это. Хочу, чтобы ты чувствовал меня даже завтра, хочу, чтобы ты не мог сидеть, не вспоминая обо мне. Кейн стонет громко, почти кричит. Таких слов он от Гранта не ожидал и это возбуждает его ещё сильнее: Грант, всегда такой сдержанный, сейчас теряет контроль из-за него. —Я хочу, чтобы ты кончил, — продолжает мужчина.. — Я хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Я хочу слышать, как ты выкрикиваешь моё имя. Давай, сделай это для меня. —Грант... — выдыхает Кейн. — Я... я сейчас... —Да, сейчас. Кончи для меня, mon cher. Его тело выгибается дугой, пальцы до крови впиваются в спину Гранта, и он выкрикивает его имя сдавленно, сорванно, чувствуя, как мужчина продолжает двигаться в нём, продлевая его удовольствие. А потом — уже сквозь туман, он чувствует, как Кингерли вздрагивает, как его движения становятся резкими, отчаянными, и как он кончает следом, уткнувшись лицом в шею Кейна. Они лежат на диване, тяжело дыша, Грант всё ещё в нём, и Кейн чувствует его вес. Его пальцы рассеянно гладят исполосованную спину мужчину, и он чувствует под пальцами влажные дорожки — кажется, в паре мест он расцарапал его до крови. —Ты в порядке? — шепчет Кейн. —Да. — Королёр прокашливается. — А ты? —Я... — Кейн смеётся. — Я даже не знаю, как описать. Ты был... ты... откуда ты знал, что говорить? Ты же сказал, что никогда не был с мужчиной, а потом такое... такое выдал! —Я не знаю. — Грант приподнимается на локтях и смотрит на него. Его очки всё ещё на носу — запотевшие, съехавшие набок. — Просто... слова сами пришли, я не планировал. Я вообще не планировал ничего из того, что сегодня произошло, кроме презервативов. —Ты был великолепен, правда. Для человека, который «никогда не делал этого раньше», ты... Грант, ты в постели монстр. Ты знаешь это? Ты меня чуть не убил, в хорошем смысле, я едва мог дышать. Грант краснеет и отводит взгляд. —Я серьёзно. То, что ты говорил... то, как ты двигался... Если бы я не знал тебя, я бы подумал, что ты занимался этим всю жизнь. —Я не занимался этим всю жизнь, у меня была жена. Мы... у нас был секс. Обычный секс, но ничего подобного... — Он замолкает. —И как тебе? — спрашивает Кейн. — В смысле, по сравнению? —Я не знаю, как это описать, не обидев Квини. Но... это было совершенно другое. Ты... ты был... ты есть... —Язык заплетается? — Кейн ухмыляется. — У сэра Королёра? —Заткнись. —Ни за что. Грант качает головой, но улыбается. А потом осторожно выходит из него, снимает презерватив, завязывает и бросает в мусорную корзину у дивана — и конферансье снова смеётся, потому что даже это мужчина делает аккуратно и методично. Они лежат на диване, восстанавливая дыхание. Кейн прижимается щекой к плечу Гранта, Королёр обнимает его, и его пальцы рассеянно гладят плечо мужчины. —Моя спина, кажется, выглядит ужасно, — говорит он. — Ты оставил на ней всё, что мог. —Прости. —Не извиняйся, мне понравилось. — Он делает паузу. — Но, наверное, будет трудно объяснить это Маркусу. Кейн фыркает. —Скажешь, что упал. —Он не поверит. —Тогда скажешь правду, что тебя поимел конферансье. —Это я тебя поимел. Кейн открыл глаза и уставился в потолок фургона, сердце всё ещё колотилось. Он перевернулся на бок, схватил телефон и написал Гранту: «Я тут лежу и вспоминаю кое-что. Ты — наглец, Королёр». Ответ пришёл через минуту: «Позвони, когда сможешь».  *** Дом Квини ни капли не изменился. Кингерли стоял на пороге гостиной, уже без пальто, и смотрел, как дочь раскладывает на ковре своих плюшевых зверей. Она настояла на этом визите — звонила ему три дня подряд, а потом, по её собственным словам, «выпросила у мамы разрешение, потому что папа обещал поиграть в зоопарк ещё сто лет назад». Грант не помнил, чтобы обещал именно «сто лет назад», но спорить не стал. Квини сидела в кресле с чашкой чая и наблюдала за ними со спокойной полуулыбкой. Она выглядела... так же, как всегда. Собранная, элегантная, в лёгком домашнем платье. —Папа, ты будешь слоном! — объявила девочка, вручая ему серого плюшевого слона с оторванным ухом. — А я буду жирафом, мама будет зеброй. У нас зоопарк. Ты должен ходить и трубить! —Трубить? — переспросил Грант. —Да! Вот так: ту-ту-туууу! Грант посмотрел на слона, слон смотрел на Гранта. —Ту-ту-ту, — сказал мужчина без всякого выражения. —Громче! Ты большой слон, а не маленький! —ТУ-ТУ-ТУ, — повторил Грант громче. Девочка залилась смехом, Квини тоже рассмеялась. Они играли долго. Дочь была неутомима: она строила зоопарк, потом больницу для зверей, потом космический корабль, на котором звери летели на Луну. Грант честно пытался изображать слона, потом тигра, потом — по требованию дочери — «инопланетного доктора, который лечит жирафов от насморка». Квини иногда вмешивалась, подавала реплики, и к концу игры они уже вместе посмеивались над тем, как Королёр изображает инопланетного доктора. В какой-то момент девочка убежала на кухню за соком, и они остались вдвоём. Тишина была не неловкой, а скорее... привычной. —Ты хорошо выглядишь, — сказала Квини. — Отдохнувшим. —Спасибо. — Грант поправил очки. — Ты тоже. —Я знаю. — Она улыбнулась. — Как работа? —Как всегда. Совет директоров всё ещё пытается убедить меня расширяться в Азию, я всё ещё сопротивляюсь. —Ты всегда сопротивлялся расширению. Помню, как ты спорил со Скрэтчем об этом. —Скрэтч говорил, что Азия — это будущее. Я говорил, что будущее — это сначала отладить то, что есть. —И кто победил? —Не могу спросить. Квини снова рассмеялась, и Грант вдруг понял, что скучал по этому смеху. —А как у тебя? — спросил он. — Ты говорила, что хочешь вернуться к преподаванию. —Да, я подала заявку в университет. Кафедра экономики. Они рассматривают мою кандидатуру. —Это отлично, ты будешь хорошим преподавателем. —Думаешь? —Знаю, ты всегда умела объяснять. Даже когда я не понимал, ты находила способ. Квини посмотрела на него. —Ты изменился, — сказала она. — Я не могу объяснить, как именно, но ты стал... мягче. Или, может быть, живее. Грант не ответил и сжал игрушку в руке. Девочка вернулась с соком и потребовала продолжения игры. Королёр поднялся с ковра, чтобы пересесть поближе к новому «звёздному кораблю», и вдруг замер. Его спину пронзила острая боль. Он дёрнулся, попытался выпрямиться и понял, что не может. —Грант? — Квини мгновенно оказалась рядом. — Что случилось? —Ничего. Просто... потянул спину. — Он попытался сделать шаг и едва не застонал. Боль была тупой, глубокой, кажется, он надорвал что-то, пока играл с дочерью на полу. В сочетании с царапинами, которые покрывали всю его спину, ощущение было... незабываемым. Карма настигла его за обман перед Маркусом. —Сядь. — Квини взяла его за локоть. — Сядь на диван, осторожно. —Я в порядке. —Грант, ты бледный как полотно. Ты не в порядке, садись. Он сел, вернее, рухнул. Квини нахмурилась и отослала дочь на кухню — «принеси папе воды, хорошо?» — и повернулась к нему. —Где болит? —Поясница, ничего страшного. Я просто... —Дай посмотрю. — Она потянулась к его рубашке. —Нет! — выпалил Грант. Женщина замерла, её рука повисла в воздухе. —Что значит «нет»? —Я... это просто мышечный спазм. Ничего особенного, не нужно смотреть. —Грант. — Она сложила руки на груди. — Я была твоей женой пятнадцать лет. Я знаю, когда ты врёшь. Что у тебя со спиной? —Ничего. —Тогда покажи. —Квини... —Грант, либо ты сам задираешь рубашку, либо это делаю я. Выбирай. Он посмотрел на неё, она смотрела на него. Взгляд, который Грант помнил по бесчисленным домашним спорам. Спорить было бесполезно. Он вздохнул и медленно, осторожно, задрал рубашку. Квини ахнула. —Грант! Что... что это?! Его спина представляла собой поле боя. Длинные красные полосы пересекали лопатки, поясницу, рёбра. Некоторые были совсем свежими: ярко-алыми, с запёкшейся кровью. Другие уже начинали заживать. Всё вместе выглядело так, будто его драл дикий зверь. —Это... — начал он. — Это не то, что ты думаешь. —А что я думаю? — Квини наклонилась ближе, разглядывая царапины. — Это кто-то тебя так? Кто-то... —Это моя... — он запнулся. — Это человек, с которым я... встречаюсь. Он сам не понял, как это вырвалось. «Моя». Он хотел сказать «мой человек» — так, как Кейн сказал о нём Джексу, но в последний момент осёкся. И всё же Квини услышала. —Твоя, — повторила она. — У тебя кто-то есть. Девушка. Кингерли открыл рот, чтобы поправить — но не успел. Квини уже отступила на полшага. —Понятно, — сказала она. — Это... хорошо, я рада за тебя. —Квини... —Нет, правда. — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла немного натянутой. — Ты имеешь право, мы в разводе, ты свободен. Я... я просто не ожидала. Она замолчала, пока её пальцы теребили край рукава: привычка, которую Грант помнил ещё с университета. Она всегда так делала, когда нервничала. —Я думала, что буду готова, — сказала она тише. — Когда-нибудь, что ты встретишь кого-то. Что у тебя будет... другая жизнь, но когда это происходит на самом деле... Она не закончила, да и не нужно было. Королёр понимал без слов. Они больше не принадлежали друг другу — уже давно. Но представить бывшего мужа в объятиях другой женщины — пусть даже она желала ему счастья, пусть даже их брак остался в прошлом, — это всё равно было тяжело. —Мне жаль, — сказал Грант. — Я не хотел, чтобы ты узнала вот так. —Ты не обязан извиняться. — Квини покачала головой. — Ты не сделал ничего плохого. Просто... дай мне минуту. Она отошла к окну. Постояла там, глядя на сад, Грант остался на диване, всё ещё с задранной рубашкой, чувствуя себя совершенно беспомощным. Он хотел что-то сказать, но не знал что. Он никогда не умел утешать — особенно когда сам был причиной этой боли. —Как её зовут? — спросила Квини, не оборачиваясь. —Кейн, — сказал он наконец. Квини повернулась, её брови чуть приподнялись. —Кейн? Это... мужское имя? —Да. Она моргнула. Раз, другой. Потом вдруг фыркнула — тихо, почти беззвучно, но Грант заметил. —Значит... не девушка, — сказала она. — А я-то думала... — Она покачала головой. — Ты оговорился? —Я хотел сказать «мой человек». Так он сказал обо мне своему другу, я перенял. —Понятно. — Она вернулась к дивану и села рядом. — И кто же этот Кейн? —Конферансье в цирке. Квини уставилась на него. Потом — совершенно неожиданно рассмеялась. —Конферансье в цирке? —Он не просто конферансье. Он... он очень талантливый актёр. Квини снова рассмеялась, на этот раз громче, свободнее. Напряжение понемногу уходило. —Ладно, — сказала она. — Сиди здесь, у меня есть мазь от растяжений и антисептик. Потому что это, — она указала на его спину, — нужно обработать. —Я сам... —Ты даже до своей аптечки не дойдёшь, сиди. Она принесла аптечку, села рядом и начала обрабатывать его спину. Грант сидел, сжимая зубы, пока она наносила мазь на царапины. В комнате было тихо, только слышалось, как на кухне дочь напевает что-то себе под нос. —Он делает тебя счастливым? — спросила Квини, не прекращая своего занятия. —Да, — сказал мужчина. — Он делает меня счастливым. Женщина кивнула, закончила с мазью и закрыла аптечку. —Тогда я рада, — сказала она. — Правда, я рада, что ты нашёл кого-то. Они улыбнулись друг другу впервые за долгое время. Всё встало на круги своя. Только теперь эти круги были... другими. Девочка вернулась с соком, и игра продолжилась. Но теперь Кингерли сидел в кресле, так Квини настояла, а дочь приносила ему зверей по одному, чтобы он их «лечил». Всё действительно встало на круги своя — только теперь эти круги были шире. *** Грант приехал в субботу утром, на этот раз без Маркуса — сам сел за руль и провёл три с половиной часа на трассе, думая о Кейне. Окно было приоткрыто, в салоне играло радио, и где-то на заднем сиденье лежал букет. Белые лилии, синие ирисы, гипсофила — он уже знал, что Кейн любит именно такие. Он вообще много чего узнал о Кейне за последние недели. Например, что тот терпеть не может грозу, что его любимая дисциплина в цирковом училище была парная акробатика, и он до сих пор скучает по ней, что он храпит во сне, что он пинается, что он готов отдать последнее ради своей труппы и что он любит так же отчаянно, как живёт. Шатёр стоял на том же пустыре, мужчина припарковался, взял букет и направился ко входу. Навстречу ему вышел Джекс. Он стоял у входа в шатёр, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Грант замедлил шаг. —Сэр Королёр, — процедил Джекс. — Опять вы с цветочками. Как мило. —Доброе утро, Джекс, — вежливо поздоровался Грант. — Я приехал к Кейну. —Я заметил. — Джекс не двигался с места. — Слушай сюда, очкарик. Ты мне с самого начала не нравился. Приехал, понимаешь, задурил Кейну голову, увёз его в свой дурацкий город, а потом вернул — и что? Думаешь, можно просто так приезжать и уезжать, когда тебе вздумается? —Я не думаю, что можно «просто так». Я приехал, потому что хотел его видеть. —Хотел он! — Джекс шагнул вперёд и схватил Гранта за грудки. Рывок был сильным, но не настолько, чтобы сбить с ног. Джекс явно не хотел драться — он хотел поговорить. Так, как умел. — Ты хоть понимаешь, что он тут без тебя места себе не находил? Что он три дня ходил как в воду опущенный, пока ты там бумажки перебирал? Ты понимаешь, что он из-за тебя чуть не послал весь цирк к чёртовой матери?! —Понимаю, — сказал он. — И я не собираюсь причинять ему боль. Если ты думаешь, что я приехал сюда поиграть и исчезнуть, ты ошибаешься. —Ошибаюсь? — Джекс встряхнул его. — А ты докажи. Докажи, что ты не просто очередной хлыщ, который хочет попользоваться и свалить. Докажи, что ты серьёзно. —Я не обязан тебе ничего доказывать, — спокойно сказал Грант. — Но я скажу тебе кое-что. Кейн — лучшее, что случилось со мной за последние несколько лет. Я приехал сюда не «поиграть», я приехал, потому что люблю его. И если ты думаешь, что твои угрозы меня остановят, то ты глубоко ошибаешься. Джекс смотрел на него. Его кулаки всё ещё сжимали лацканы пиджака Гранта, а потом он вдруг отпустил и отступил на шаг. —Ладно, — сказал он. — Ладно. Может, ты не такое уж дерьмо, как я думал. Но если ты его обидишь — я тебя уничтожу. —Я запомню. —Иди уже. Он в шатре репетирует. Грант кивнул и направился ко входу. Занавес отдёрнулся, и он вошёл в полумрак шатра. Кейн стоял на арене, поправляя реквизит, и не видел его. Грант остановился на мгновение, просто глядя на него — на растрёпанные волосы, на сосредоточенное лицо, на руки, которые ещё недавно обнимали его. —Кейн, — позвал он. Конферансье обернулся, увидел его и всё вокруг перестало существовать. Он подошёл к Гранту быстро, почти бегом, и обнял его. Прямо посреди арены, при всех. —Привет, — прошептал Кейн ему в плечо. —Я приехал. — Грант протянул букет. — Вот, цветы. —Ты даришь мне цветы каждый раз, когда приезжаешь, это становится традицией. —Я знаю, мне нравится эта традиция. Кейн взял букет, вдохнул запах лилий и улыбнулся. —Пойдём, — сказал Кейн. — Я покажу тебе, что мы репетируем. У нас новый номер с огнём. Джекс чуть не сжёг себе брови, но выжил. —Джекс только что угрожал меня уничтожить. —А, это он со всеми так. Это значит, что ты ему нравишься. —Правда? — Нет, но ты привыкнешь. *** Грант сидел на скамейке у края арены и смотрел, как труппа готовится к вечернему представлению. Помни возилась с крокодилом, проверяя клетку. Зубл раскладывала реквизит. Рагата разминалась на трапеции — её движения были плавными, почти невесомыми, как у птицы. Джекс в углу что-то чинил, периодически рыча на инструменты. Генгл, разумеется, сидела с блокнотом и что-то строчила, бросая быстрые взгляды на Гранта и Кейна. Все они были такими... молодыми. Не юными, нет — у каждого за плечами чувствовалась какая-то своя история, но молодыми. Полными энергии, жизни, какого-то особого циркового задора, который не тускнел ни от дождей, ни от переездов, ни от усталости. —Кейн, — позвал Грант. — Можно вопрос? Конферансье, который как раз поправлял афишу, обернулся. —Конечно, что такое? —Где ты их всех нашёл? Они же... они же совсем молодые. Они выглядят так, будто им всем чуть за двадцать. Как ты собрал такую труппу? Кейн опустил афишу и подошёл к скамейке, сел рядом. —Я их не набирал по объявлению, если ты об этом, — сказал он наконец. — Они все пришли сами, как бездомные котята, которые чувствуют, где их накормят. —В каком смысле? — Рагата. — Кейн кивнул в сторону трапеции. — Она сбежала из дома в шестнадцать и почти сразу пришла ко мне. —А Помни? —Помни выросла в приюте, не буду углублять эту тему… —Зубл? —Зубл — сирота. Родители погибли в автокатастрофе, когда ей было десять. Она жила у тётки, которая её терпеть не могла. В цирк она пришла, потому что больше идти было некуда. —А Генгл? —Генгл... — Кейн улыбнулся. — Генгл просто однажды появилась у шатра с блокнотом и сказала, что будет вести хронику нашего цирка. Я не стал спорить. Они мне все, как семья. —А ты сам? — спросил он. — Ты никогда не рассказывал о своей семье. Кейн отвёл взгляд.  —Мои родители... они не плохие люди. Они просто никогда меня не понимали. Я был странным ребёнком — слишком громким, эмоциональным, слишком... Отец работал на заводе, мать в школе. Они хотели, чтобы я получил нормальную профессию: инженер, врач, юрист. Что-то, чем можно гордиться перед соседями. А я с детства только и делал, что кривлялся перед зеркалом и устраивал представления для плюшевых зверей. Они думали — перерастёт, а не перерос. Когда я поступил в театральное, они были... разочарованы. Но терпели. Думали, может, хоть там из меня сделают что-то приличное, а когда меня отчислили... — он запнулся. — Когда меня отчислили, они просто перестали меня замечать. Я пришёл домой с приказом об отчислении, а отец посмотрел сквозь меня и сказал: «Я так и знал». И вышел из комнаты. Мать промолчала. И я понял, что дома больше нет. Собрал вещи и ушёл. Грант слушал молча. Внутри у него всё сжималось от какого-то тихого, глухого узнавания. Он тоже знал, что такое разочарование родителей. Он тоже знал, что такое быть недостаточно хорошим. Но ему хотя бы повезло — у него был Скрэтч. У Кейна не было никого. —Я всегда хотел быть их гордостью, — сказал Кейн. — Не просто сыном, которого терпят. А сыном, которым гордятся. Но они смотрели на меня как на пустое место. И однажды я перестал пытаться. Решил: если они не хотят меня видеть, я не буду показываться. Так и живу. Грант положил ладонь на его руку. —Ты знаешь, где они сейчас? —Знаю. Они живут в том же городе, где я вырос. Отец на пенсии, мать всё ещё работает в школе. Мы не общаемся уже много лет. —Может быть, стоит их навестить? Кейн поднял на него глаза. —Зачем? —Чтобы поставить точку или чтобы начать заново. Ты говорил, что хочешь быть их гордостью, но ты уже стал. Посмотри на себя, Кейн. У тебя свой цирк, своя труппа. Ты талантлив — я видел тебя на сцене. Ты выступаешь перед сотнями людей, и они смеются и плачут из-за тебя. Ты заслуживаешь, чтобы они это знали, а если они снова посмотрят сквозь тебя — что ж, тогда ты хотя бы попытался. —Ты правда думаешь, что это хорошая идея? —Я думаю, что ты жалеешь о том, что не сделал, сильнее, чем о том, что сделал. Это мне сказал когда-то Скрэтч и я живу по этому правилу. — Грант помолчал. — Если хочешь, я поеду с тобой. Со мной они хотя бы откроют дверь, в конце концов, я — человек, о котором слышала каждая собака. Мне трудно отказать во встрече. Конферансье усмехнулся. —Ты правда используешь свой статус, чтобы пробить мне встречу с родителями? —Да, это одно из преимуществ моего положения. Глупо им не пользоваться. Они помолчали. Где-то на арене Джекс с грохотом уронил что-то тяжёлое и выругался. Помни шикнула на него, ведь крокодил спал. —Грант, — сказал он, глядя на свои руки. — Ты знаешь, сколько мне лет. Это был не вопрос. —Знаю, — спокойно ответил Грант. — Тридцать семь. —Вот именно. Тридцать семь, а тебе сорок семь. —Я в курсе. —Разница — десять лет. — Кейн поднял глаза. — Тебя это не беспокоит? —А должно? —Я не знаю. — Кейн пожал плечами. — Иногда мне кажется, что да. Что я слишком молодой, несерьёзный, слишком... цирковой. А ты — взрослый, состоявшийся, уважаемый человек. И иногда я думаю: что ты вообще во мне нашёл? Грант смотрел на него, потом снял очки, протёр и снова надел. —Хочешь честно? — спросил он. —Да. —Меня это беспокоило поначалу. Когда я только понял, что ты мне небезразличен, я думал: «Ему тридцать семь, мне сорок семь, это неправильно, это нелогично, что я вообще себе позволяю». А потом я перестал думать, потому что рядом с тобой я не чувствую эту разницу. Я вообще не чувствую никаких цифр. —Ты правда так думаешь? —Я никогда не говорю того, чего не думаю, ты же знаешь. — Грант поправил очки. — Десять лет разницы — это просто цифра. —Значит, тебя правда не беспокоит разница? — спросил он ещё раз. — Ни капельки? —Ни капельки. *** Ночь опустилась на цирк быстро: огни шатра погасли, зрители разошлись, артисты разбрелись по фургонам. Всё было как обычно, кроме одного. Где-то в половине первого ночи, когда луна уже стояла высоко над пустырём, из фургона Кейна донёсся первый звук. Не то чтобы громкий, скорее, приглушённый. Но в тишине спящего цирка он был слышен отчётливо. Помни, которая как раз вышла проверить крокодила, замерла на полпути, прислушалась. Звук повторился — на этот раз дольше, громче, с характерной вибрацией, которую ни с чем не спутаешь. Помни медленно развернулась и пошла к фургону Джекса. Через десять минут в фургоне Джекса собралась почти вся труппа. Сам Джекс сидел на ящике из-под реквизита и сжимал в руках кружку с чем-то, что определённо было крепче чая. Зубл устроилась на подоконнике, поджав ноги. Помни стояла у двери, скрестив руки на груди. Рагата сидела в углу с абсолютно невозмутимым лицом. Генгл пришла последней и села на край скамейки, прижимая блокнот к груди. Очередной стон прокатился по пустырю, отразился от шатра и затих где-то в ночи. Джекс посмотрел на часы. —Час, — сказал он. — Час, блять. Уже час, а он всё не устанет! —Может, у них всё? — с надеждой спросила Зубл. Из фургона Кейна донёсся новый звук, на этот раз более высокий, переходящий почти в крик. —Нет, — сказала Помни. — Не всё. Рагата, не открывая глаз, произнесла: —У Королёра впечатляющая выносливость для человека, который целыми днями сидит в офисе. —Да какая там выносливость! — Джекс хлопнул кружкой по ящику. — Это уже третий раз за ночь! Третий! Сначала в одиннадцать, потом в полвторого, теперь вот опять! Он что, робот? Киборг? У него там батарейка бесконечная?! —Он технологический магнат, — заметила Зубл. — Может, у него действительно батарейка. —Иди ты со своими шутками! — рявкнул Джекс. — Мне завтра на репетицию к восьми! Мне нужно спать! Всем нужно спать! А этот... этот хлыщ в очках... он нам спать не даёт! Новый стон — на этот раз низкий, гортанный, явно принадлежащий Гранту, разнёсся по пустырю. За ним последовал ритмичный скрип, который невозможно было интерпретировать двояко. Зубл спрятала лицо в ладонях, Помни закатила глаза к потолку. —Я всё понимаю, — сказала Помни. — Интимная жизнь — это нормально. Это естественно, мы все взрослые люди. Но час — это уже перебор. —Особенно в фургоне с тонкими стенами, — добавила Зубл. —Особенно когда ты знаешь обоих участников процесса лично, — закончила Помни. —Я предлагаю придушить его, — сказал Джекс. — Королёра тёмной ночью, никто не узнает. —Я узнаю, — сказала Зубл. —Ты будешь соучастницей. —Я не соглашалась. —Ты здесь, значит уже соучастница. Очередной стон Кейна, на этот раз особенно громкий, переходящий в сдавленный крик, разнёсся над пустырём. За ним последовала тишина. Все замерли, прислушиваясь. —Всё? — прошептала Зубл. Прошло пять секунд, десять, пятнадцать. Тишина. —Кажется, всё, — сказала Помни. —Слава богу, — выдохнул Джекс. — Я уж думал, они до утра не закончат. —А вдруг это только перерыв? — предположила Зубл. Все уставились на неё, она пожала плечами. —Ну а что? Они же не виделись неделю. У них накопилось. —Не смей, — сказал Джекс. — Даже не думай. Из фургона Кейна снова донёсся скрип. —О боже, — простонала Помни. —Я его убью, — сказал Джекс. — Я его реально убью, как только он выйдет из фургона. —А если он не выйдет? — спросила Зубл. —Тогда я зайду. —И увидишь их голыми. Джекс замер, в его глазах промелькнул ужас. —Я подожду, пока он выйдет, — сказал он.  Рагата, которая всё это время сидела с закрытыми глазами, вдруг поднялась и направилась к выходу. —Ты куда? — спросила Помни. —Спать, — сказала Рагата. — Если не можешь победить шум — игнорируй его. Этому учат в цирковом. —И как ты собираешься игнорировать ЭТО?! —Беруши. — Рагата достала из кармана две маленькие оранжевые затычки и продемонстрировала их. — Всегда ношу с собой. Полезная вещь. И она вышла из фургона, оставив остальных в немом изумлении. —Беруши, — повторил Джекс. — У неё были беруши всё это время, а мы сидели тут, как идиоты, и слушали... —Ты не спрашивал, — донёсся голос Рагаты с улицы. Джекс открыл рот, чтобы ответить, но тут очередной стон Кейна разорвал ночную тишину. Джекс и три уставших циркача сидели и думали об одном и том же: «Когда же, чёрт возьми, этот сука Грант устанет?» Ответа у них не было. Но надежда — та самая, что умирает последней, ещё теплилась.